Фарш

Семенов сегодня на смену не вышел. Как всегда сижу в своем углу и жду конца дня. Руби бросает на меня хитрые взгляды, а я ей киваю. Понимаю каждое мигание ее лампочек, а она — каждый мой вздох. Мы общаемся о таком среди толпы, и никто даже не догадывается. Такое взаимопонимание. Это ли не любовь? Она шутит, смеется, улыбается, хохочет, а никто этого даже не замечает. Иногда она балуется, начиная крутить шнек в обратную сторону, и как только кто-то подходит «сбросить настройки» она тут же перестает. С трудом сдерживаю смех. Все идет как всегда. Никто не спрашивает про мастера, как удалось починить машину. Всем все равно. Один из работников поднимает с пола кусочек мяса и почему-то подносит к носу. Его лицо хмурится, он передает этот кусок другу. Тот так же нюхает и хмуриться. У меня перехватывает дыхание. Неужели плохо убрал? Оба мужчины жмут плечами, и кусок отправляется в мусорку. Я успокаиваюсь, но тут же слышу озабоченное шипение. Киваю. Во время обеда заходит охранник, что-то спрашивает у главного, тот мотает головой, дергает бровями. Уходя, охранник косится на меня, а затем и начальник смотрит как-то странно, с прищуром. Если они узнают о том, что было вчера, нас с Руби разлучат. Нельзя этого допустить. Нельзя. Ладони сами сжимаются в кулаки. Нужно что-то быстрее делать. С трудом дожидаюсь конца смены. Мне до ужаса страшно от этих мыслей. Замечаю все больше косых взглядов. От этого встают волосы дыбом. Может, они уже все знают? И на входе уже стоит машина, которая заберет мою любимую на свалку? Нет. Нет. Нет. Подхожу к ней, мышцы дрожат от волнения. — А если не получится? — шепчу я. — Получится, — отвечает она настоящими словами, а не гулом мотора. Удивленно оглядываюсь. От радости чуть ли не лопается сердце. Страх и волнение вмиг исчезают, теперь я больше чем уверен, что всё, что мы задумали — правильно. Все ради любви. Все ради нашего с Руби счастья. Как только все здание снова погружается в тишину, а за окнами темнеет, я выхожу из цеха с довольной улыбкой. План идеален. Она такая умная. Подхожу к стойке охраны. Василий спрятался от меня за газетой и не обращает никакого внимания. Вижу на столе рядом телефонную трубку, снятую с рычага. Зачем? Кому он звонил? У меня дергается глаз от этих мыслей. А что, если уже поздно? Если он уже вызвал полицию? Охранник опускает газету ниже и кидает на меня вопросительный взгляд. — Серьезно ты Семенову вчера навалял, — хохочет он. — Аж на работу не вышел. — Он встряхивает газету и снова прячется за ней. — Что не поделили? Я молчу, не сводя глаз с телефонной трубки. Напрягаю все нутро, чтобы услышать, о чем шепчет телефон, но он молчит. Почему? Он с ними заодно? Все с ними заодно. Все против нашей любви. Из груди вырывается нервный смешок, и я снова вижу жирное от масла лицо охранника. Он замечает мой взгляд на телефоне, странно хмыкает, вешает трубку обратно. — Какое твое дело, Лех? — говорит он недовольно. — Не люблю я, когда в ночи звонят по всякой фигне… Конечно. Не любит. С трудом натягиваю улыбку. Бегло оглядываю его будку через окошко. Замок на двери закрыт изнутри — мне не пройти. Стекло на окнах слишком толстое — не разбить. От чего такая предосторожность? Не от меня ли? Руби права: он все знает и подыгрывает, пока ждет полицию. Нужно его выманить. — Поможешь мне стол передвинуть? — спрашиваю я. Уверен, что он не откажет. Какие могут быть причины отказать, если только он не ждет полицию? — А сам не справишься? Он точно все знает. — Не получается. Ты сильнее меня, чего бояться? — Бояться? — переспрашивает он с насмешкой. — Бояться. — Повторяет он и встает со старого офисного стула. — Ну, пойдем, посмотрим. Что там за стол такой страшный. Стул под ним радостно выдыхает, как только Василий встает. Швырнув газету в угол каморки, охранник открывает дверцу и с трудом протискивается в узкий проход. Покачиваясь из стороны в сторону, охранник обходит будку вокруг и подходит ко мне. Какой же он оказывается огромный. На голову выше и шире раза в три. Сомнения вновь одолевают, смогу ли? — Сможешь, — слышу я из коридора голос Руби. Пугаюсь и оборачиваюсь назад, а затем снова к Василию. Он же тоже слышал! Тревожно мотаю головой и нервно усмехаюсь. — Сквозняк, наверное, — улыбаюсь я. — Послышится всякое. Василий стоит и смотрит на меня, приподняв одну бровь. — Странный ты, Лех, — говорит он. — Показывай, где стол. Его уши настолько заросли серой и волосами, что он ничего не услышал! Как я рад, Боже, как я рад! Быстро веду его в свой цех. Нужно спешить! Кажется, я уже вижу, как мигают сине-красные маячки в окнах. Василий еле идет, с трудом переставляя ногу на ногу, а потом и вовсе останавливается посередине пути. — Какие же эти коридоры длинные! — возмущается он и достает пачку сигарет. — Погоди, перекур. Он зажигает спичку, подпаливает сигарету и облокачивается на обшарпанную стену. Специально тянет время. Специально. Думает, что я дурак, не вижу этого. Ладони потеют от тревоги. — Здесь нельзя курить, — говорю я. — Давай потом. На улице. — Отвали, а, — вздыхает он и отмахивается. — Будешь ныть, сам свой стол потащишь, ясно? Замолкаю, но в душе паникую. Нутром чую, что полиция уже рядом. Она уже стоит у ворот комбината и только ждет, пока Василий отроет им ворота. Но я не дам ему этого сделать! Не дам! Он хмыкает, заметно напрягается. На меня даже не смотрит. Его чем-то заинтересовал холодильный блок прямо напротив. — В ночи жутко выглядит, да? — Он с трудом делает длинную затяжку. Поросшая жиром диафрагма отказывается раскрывать легкие. Смотрю на двери холодильной. Сквозь окошки видно почти все внутренне убранство: замороженные туши, подвешенные на крюках, слегка покачиваются от дыхания кондиционеров, пустые цепи мотаются из стороны в сторону, слегка звеня, а в самой дали, во тьме, виднеются красные огоньки панели управления, будто глаза каких-то чудовищ. Охранник резко швыряет сигарету в сторону и сводит брови. — Это еще что? — он выхватывает из кармана фонарик. Чуть ли не подпрыгиваю от испуга. Что он заметил? Или это отвлекающий маневр? Напрягаю все мышцы и уже готовлюсь давать отпор. Охранник бросается вперед, но не на меня, а в холодильную. Резко распахивая дверь, он громко кричит: — Кто тут? Лех, вруби свет живо! Его голос стал таким серьезным и угрожающим, что мне стало не по себе. Теряюсь и замираю на месте, тут же забыв о его просьбе. Василий бросается вглубь холодильника, подсвечивая путь фонариком, вытянув одну руку вперед, сложив пальцы пистолетом: «Стой, стрелять буду!». Вдали холодильника загремели цепи, нечто и вправду носилось между туш. Василий бесстрашно бегает следом за тенью, то и дело, врезаясь в замороженные тела и путаясь в пленке. Я лишь наблюдаю, стоя в дверях. Еще несколько раз Вася крикнул мне про свет, но почему-то, я даже не могу пошевелиться. Цепи звенят, крюки качаются, красные огни-глаза то и дело пропадают из виду. Две тени: одна тонкая, вторая толстая — носятся туда-сюда. Василий кричит, угрожает, ругается. Его дыхание становится все тяжелее и тяжелее, шаг замедляется. Некто же продолжает быстро перемещаться по холодильнику, не сбавляя скорости. Оно словно летает, а не бегает, цепляясь за крюки и цепи, как за лианы. В конце концов, Василий остановился, чтобы перевести дыхание. Я его не вижу, но зато прекрасно слышу тяжелые вздохи где-то справа. Свет фонарика поднимается к потолку. — Так ты тут? — говорит Василий и роняет фонарь. Больше ничего не слышу. Ни вздохов, ни кряхтения, ни звона цепей. Даже кондиционер перестал дуть. — Вась? — спрашиваю я. —Василий? — окликиваю еще раз через минуту. Никто не отзывается. Захожу внутрь и включаю свет. Вместе с лампами запускается механизм, перемещающий туши. Крюки быстро движутся, сталь гремит, моторы кричат. Наконец, вижу Василия; он мелькает среди замерзших туш и двигается ко мне. — Идем? — спрашиваю я встревожено. Времени все меньше. Он молчит. Замечаю, что не вижу его ног, только тело. И шагов совсем не слышно. Прохожу дальше, моторы резко замирают, но цепи по инерции продолжают двигаться. Туши и пустые крюки мелькают мимо, а я не торопясь прохожу дальше. — Ты что-то нашел? — снова спрашиваю взволнованно. Делаю еще пару шагов вперед и замираю. Охранник повис на одном из крюков. Острие выглядывает прямо из его рта, глаза широко раскрыты, по шее льется водопад крови. Он еще жив и тихо хрипит, ноги болтаются как у марионетки, глаза носятся как сумасшедшие в поисках спасения. Руками он пытается схватиться за цепь, но не дотягивается. Смотрю на него и не понимаю своих чувств. По ушам что-то бьет. У дверей раздается гудение работающего шнека, словно мясорубка где-то рядом. Странно, ведь она совсем не рядом. До цеха еще минимум метров тридцать. Поворачиваюсь к выходу и не могу оторвать глаз. В коридоре точно кто-то есть. Скрежет, громыхание, щелканье, металлический гул. Неужели, полиция уже здесь? Тревожно сглатываю. Шум становится все ближе. Большой, жестяной контейнер выглядывает из-за угла. Колеса гремят, спотыкаясь об стыки плит на полу. Она заворачивает в холодильную и едет прямо на меня. Голова кружится. Я снова слышу шум шнека. В глазах темнеет. С трудом удерживаю равновесие. Контейнер останавливается в метре от меня. Свет гаснет ровно на секунду, затем снова загорается еще ярче, чем прежде. Лампы у потолка гудят от перенапряжения. Отталкиваю контейнер в сторону и, осторожно, не спеша, подхожу к дверям. Выглядываю из холодильной, как мышка. Никого нет. Внимательно осматриваюсь, вслушиваюсь: точно никого. Внимание привлекает пол, он весь в царапинах, будто по нему тащили что-то очень тяжелое. Были ли они ту раньше? Кажется, сине-красный маячок снова мигнул в окне. Этот свет будто холодное ведро на голову. Теперь времени точно нет. Быстро бегу обратно в холодильник и скидываю еще живого охранника в контейнер. Он больше не шевелится, но моргает глазами и мычит. Еле-еле сдвигаю контейнер с места. Какой же он тяжелый! Пока качу его по узким коридорам, Василий внутри стонет, как корова на бойне. Раздражает. Они же могут услышать! Прибавляю шагу. — Так надо, Вась, — говорю я ему. — Потерпи! Врываюсь в свой цех, закатываю контейнер на подъемник. Дай Бог мне знать, как им пользоваться. Тыкаю кнопки наугад, вилка подъемника поднимается, контейнер падает вниз и переворачивается. «Черт, черт, черт» — выпрыгиваю наружу и ношусь вокруг упавшего контейнера. Василий частично на полу, стонет и хрипит. Пробую затолкать его обратно, но тщетно. Он слишком тяжелый! Шнек мясорубки прокручивается. Она говорит. Да, она права. Иначе никак. Бегу к столам и выбираю самый большой нож. Стыдно признаться, работаю в мясном цеху, но ни разу не резал мясо. Еще и такое большое. Мотор мясорубки включается. Она жаждет его. Она голодна. Это мой долг. Не медлю больше ни секунды, резким ударом отделяю руку, швыряю в мясорубку, затем ногу, куски живота. Руби верещит от радости. Ей вкусно, а мне приятно. По лицу сама собой расползается улыбка. От одной лишь мысли о том, что ей хорошо, у меня все внутри горит. Продолжаю наносить удары, отделяя куски. Охранник же продолжает кряхтеть. Как же раздражает. Как можно портить такой момент криками? Неужели нельзя просто потерпеть пять минут? Не выдерживаю — следующий удар тесака прилетает прямо ему между глаз. Наконец-то тишина. Покой. Лишь стоны моей крошки. Слушал бы их вечно, каждый день, на повторе. Сам не замечаю того, как от Василия больше ничего не остается. Лишь лужа крови и крюк. Утирая лоб рукой, подхожу к чаше для фарша. Она пуста.