Фарш

Снова дома. Так быстро бежал, что и не помню дороги. Перед глазами до сих пор стоит то нечто из недр мясорубки. Кажется, я до сих пор слышу его скрипучее дыхание прямо где-то за спиной. Оно всегда было там? Его голос я слышал все это время? Было ли оно там вовсе? Может, я сошел с ума? Замираю посреди маленькой прихожей, в каторый раз уже кошусь на дверные замки. Страшно, как никогда страшно. В подъезде что-то скрипнуло, треснуло. Капля пота уперлась в левую бровь, волосы встали дыбом. Забываю, как дышать. Снова скрип.  С трудом сглотнув огромный ком, все же решаюсь заглянуть в глазок. Каждый раз, когда сердце ударяет меня изнутри, в глазах темнеет. Малюсенькими шажками приближаюсь к двери. В ботинках хлюпает пот. Тихо, беззвучно отодвигаю затворку глазка, прислоняюсь к нему глазом, но не могу его открыть. Ужас склеил веки. Стою как статуя, без единого движения. Кажется, как только я разожму веко, то увижу это красное лицо без кожи. Кровавое, склизкое с белыми точками и прожилками. Часы тикают уже очень долго. Кажется, прошла уже целая вечность. Все же открываю глаз, с которого тут же вытекает огромная слеза. Вижу пустую, выкрашенную в зеленый цвет, лестничную клетку. Справа дверь, слева дверь. Лестница вверх, лестница вниз. Небольшое окошко на площадке ниже. За ним глубокая ночь, стекло мокрое от осеннего дождя, а с краю прилип желтый лист клена. Клянусь, что я по-прежнему слышу этот скрип. Что-то где-то медленно тащится, волочится по бетонным ступенькам. Совсем рядом. Совсем близко. Буквально прямо у двери. Или за спиной. Резко оборачиваюсь, дыхание спирает. Никого. Пусто. С этого места вижу практически все комнаты своей маленькой квартиры. За окнами ночь. Дверь ванной закрыта снаружи на щеколду. На кухне темно, в спальне тоже. Вжимаюсь в дверь спиной. Каждая тень в этой тьме кажется монстром из мясорубки. Загорается красный огонек на чайнике, я подпрыгиваю на месте от испуга. Он снова говорит со мной! Бегу к нему, позабыв обо всем, как к спасительному кругу. Чайник тихо шуршит, закипая. — Помоги мне! — кричу ему. Чайник всегда знал, что делать. Я так часто бегал к нему за советами, что сбился со счета. Гений из пластика и нагревательной пластины. Уверен, что и сейчас он знает, как мне спрятаться от чудовища. Хватаю его руками, не смотря на жар, и трясу от отчаянья. Вода булькает, огонек мигает. Он смеется. Насмехается, злобно, совсем не как друг. «Увидел без одежды и разлюбил? Завяли помидоры? Превратилась в тыкву?» — злорадствует он. — Почему ты так говоришь? — я почти что плачу. Он мигает своим индикатором еще раз и замолкает. Не понимаю. Совершенно не понимаю и хватаюсь за волосы. Меня трясет, вся рубашка мокрая насквозь от ледяного пота. В окно что-то врезается, падаю на пол, закрыв голову руками. Птица. Воробей врезался в окно и сейчас топчется по карнизу, с трудом переставляя лапки. Он мокрый, перья превратились в тонкие веточки, с клюва стекает капелька крови. Дождь усиливается, ветер свистит. Воробей цепляется крошечными коготками за металлический карниз, но без толку. Птичка срывается вниз.  Чайник вновь зажигает свой огонек, вода начинает бурлить. Сквозь свой механический хохот, он говорит: «Корми — корми свою любовь. Корми — корми!». — Нет. — Язык с трудом поворачивается. — Не буду. Больше не буду. Он опять смеется, еще злее, еще надменнее. Свет на кухне включается сам, на мгновение ослепляя. Что-то хлопает, стукает, щелкает со всех сторон. Открываю глаза и вижу, как холодильник хлопает дверью и хохочет, чайник щелкает выключателем, бурля от смеха, микроволновка стучит рычагом, плита трещит всеми конфорками. За стеной заливается стиральная машинка, шлепает дверцей, выплевывает и втягивает лоток для порошка. Краны раскручиваются и закручиваются, телевизор включил канал с юмором и насмехается, настоящим человеческим хохотом. Звонит телефон, разрывается дверной звонок. Корми! Корми! Корми! Корми! Корми! Корми! Корми! Корми!