Принцесса в сердце художника

На следующий день в Башне царила гробовая тишина, нарушаемая лишь резкими окриками Роберта и тихим плачем Агнес. Король лично вел допросы. Слуги, горничные Джейн, стража с ворот и патрулей — все прошли через его кабинет. Он не кричал. Его спокойный, ледяной тон был страшнее любой ярости. Отец выяснял, кто видел, кто слышал, кто мог помочь. Нашлись свидетели — мальчишка-конюх видел «девушку в дорогом плаще, но с простым лицом», мелькнувшую у задней стены. Торговец с рынка подтвердил, что принцессу несколько раз видели в том квартале. След вел прямиком к хижине Уиллера, и теперь этот след привел к нему в подземелье. Джейн в своей комнате объявила голодовку. Она отказывалась от еды и воды, сидела на кровати, уставившись в стену, или металась по комнате, как раненая пантера. Когда служанки, под присмотром стражников, пытались ее накормить, Хоппер швыряла подносы, била кувшины, рвала простыни. Оди вела свою, отчаянную психологическую войну. На третий день ее заточения дверь открылась, и вошел не слуга, а сама Агнес Хоппер. За ней, на пороге, остались стражники. Лицо королевы было серым от бессонницы, а под глазами лежали темные тени. — Джейн, — тихо сказала женщина, осторожно приближаясь, как к дикому зверю. — Дитя мое, ты должна поесть. — Выпустите его, — монотонно ответила Джейн, не глядя на мать. — Тогда поем. Агнес вздохнула, села на край кровати. — Твой отец… он не выпустит его. Ты понимаешь? Этот молодой человек… он стал символом. Символом твоего неповиновения. И отец должен сломать этот символ. Чтобы другие… чтобы ты… поняла. — Так помогите мне, — Джейн повернула к ней горящие лихорадочным блеском глаза. — Умолите отца. Скажите ему, что я сойду с ума. Что я умру. Скажите, что… что я выйду за Сирила. За кого угодно! Только чтобы Майка отпустили. Отправили куда-нибудь подальше. Живым. Агнес смотрела на дочь, и в ее покорных, всегда потухших глазах что-то дрогнуло. Не внезапная любовь к художнику, а дикий, материнский страх за свое дитя, которое она видела на грани гибели. — Я… я попробую, — прошептала она, и это было самым смелым поступком в ее жизни. Вечером того же дня, когда Роберт в своем кабинете просматривал донесения о настроениях в городе: шепот об эпидемии лихорадки уже ходил, Агнес вошла без стука. — Роберт, нам нужно поговорить. О Джейн. Он не поднял глаз от бумаг. — Говори. — Она… она умирает. Отказывается от пищи. Бьется в истерике. Она не выдержит этого. Если с ней что-то случится… помолвка с Сирилом сорвется окончательно. И… и мы потеряем дочь. — Принцесса Джейн сама выбрала свой путь, — холодно отрезал Роберт. — И понесет за него ответственность. — Но есть другой путь! — Агнес сделала шаг вперед, ее тихий голос вдруг зазвучал с неожиданной силой. — Оди предлагает сделку. Она выйдет за Сирила. Безропотно. Сразу. Если ты отпустишь того художника. Отправишь его куда-нибудь, где он никогда ее не увидит. Роберт наконец поднял голову. Его взгляд был полон такого ледяного презрения, что Агнес попятилась. — Ты думаешь, у нее есть козыри для сделки? — медленно, отчеканивая каждое слово, произнес отец. — Ты, как и она, ничего не понимаешь. Она моя собственность. Ее воля, ее жизнь, ее брак принадлежат мне. А он… — мужчина махнул рукой в сторону, где были подземелья, — он мусор, который вполз в мой дом. И мусор не договаривается. Его сжигают. Чтобы другим неповадно было. Оди выйдет за Сирила, потому что я так приказал. И нищета умрет, потому что я так решил. И точка. Агнес стояла, глядя на мужа, и впервые за долгие годы брака увидела не могущественного правителя, а жестокого, бездушного тирана. Слезы покатились по ее щекам, но женщина не вытерла их. — Тогда ты убьешь ее, — прошептала она. — Может быть, не тело, но душу. И я никогда не прощу тебя за это. Агнес развернулась и вышла, оставив его в одиночестве. Роберт с силой швырнул чернильницу в камин. Бронза звякнула о камень, чернила брызнули, окрашивая пламя в синеватый цвет. Конфликт выплеснулся наружу за ужином, который проходил в гнетущем молчании. Ричард, не в силах больше терпеть, положил нож. — Отец, что будет с художником? Роберт медленно перевел на него взгляд. — Тебе-то что? Ты тоже вступил в гарем его защитников? — Речь не о нем, — твердо сказал Ричард, хотя его пальцы сжались вокруг рукояти ножа. — Речь о последствиях. Казнь простолюдина, пусть и по обвинению в… соблазнении принцессы, вызовет пересуды. А если Сирил узнает, что его невеста была замешана в таком скандале… он может и вовсе отказаться от союза. И тогда мы останемся и без выгодного брака, и с испорченной репутацией, и с бунтующей дочерью, которая, как говорит мать, может свести счеты с жизнью. — Ты предлагает его отпустить? — язвительно спросил Роберт. — Я предлагаю быть прагматичным, — парировал Ричард. — Тайно вывезти его, сослать на окраины королевства, продать в галеристы… что угодно. Но публичная казнь это риск. — Прагматизм? — вдруг вмешалась Эмма. Ее обычно тихий голос звенел от гнева. — Вы оба говорите, как торговцы скотом! Речь о жизни человека! О жизни нашей сестры! Отец, то, что ты делаешь — тирания! Чистейшей воды! Ты ломаешь ее, потому что она посмела быть счастливой! Посмела выбрать сама! — Выбрать?! — Роберт встал, и его тень гигантской скалой легла на стол. — У нее нет права выбора! Ее счастье это выполнение долга перед семьей! А ее «выбор» это позор и предательство! И я восстановлю порядок, как считаю нужным! — Порядок через убийство? — крикнула Эмма, тоже вскакивая. Лицо ее горело. — Тогда какой же ты после этого отец? Какой правитель? — Эмма, хватит! — попытался вмешаться Ричард, но было поздно. Роберт, бледный от ярости, ударил кулаком по столу. — Вон из-за стола! Оба! И если я еще услышу хоть слово в защиту этой… этой дурехи и ее любовника, вы разделите их участь! Вам двоим тоже найдется место в подземелье для размышлений! Эмма, задыхаясь от слез и гнева, выбежала из зала. Ричард, сжав челюсти, медленно поднялся и вышел, не сказав больше ни слова. Младшие дети, сидевшие, притихшие, как мыши, с ужасом наблюдали за этой сценой. Семья Хопперов дала трещину, и трещина эта расходилась все шире. В своей темнице, в сыром, холодном каменном мешке, где с потолка сочилась вода, а воздух пах плесенью, мочой и отчаянием, Майк Уиллер сидел на голом камне, прикованный цепью к стене. Его допрашивали уже дважды. Спрашивали, как он познакомился с принцессой, кто помогал им, были ли у них плотские связи. Художник молчал. Молчал не из героизма, а из животного страха и полной потери надежды. Его били, но не усердно — пока что. Видимо, ждали указаний свыше или хотели сохранить его в относительной целости для публичной казни. Майк думал о Джейн. Только о Джейн. О ее глазах, полных слез в последний момент. О ее смелости, которая обернулась для них обоих катастрофой. Парень винил себя. Если бы был умнее, сильнее, богаче… Если бы отказался от нее сразу, прогнал… Но он не мог. Майк любил ее. И эта любовь привела ее в каменный мешок, а его — в этот. Тем временем Джейн, в своей роскошной клетке, нашла неожиданного союзника. Через маленькую, почти невидимую щель в полу, там, где половица отходила от стены, к ней на веревочке стали спускаться записки. Детский, корявый почерк. Лука. «Сестра, он жив. В нижнем ярусе. Два стража у двери. Эмма и Ричард говорят о плане. Держись. Л.» Эти клочки бумаги стали для нее глотком воздуха. Она не была одна. Семья раскалывалась, но часть ее была на ее стороне. Девушка перестала бить посуду, но голодовку продолжала, делая вид, что слабеет. Оди должна была выиграть время. Через два дня пришла новая записка, более длинная и обстоятельная. Видимо, Лука, с его умом и наблюдательностью, стал настоящим шпионом. «Есть слух в городе. Лихорадка. Умерло трое на Рыбном ряду. Люди боятся. Стража говорит об этом. Эмма говорит, что можно использовать. Ричард против, но он будет делать, если надо. Есть старые ходы. От кухни до нижнего яруса. Я знаю. Жди знака. Л.» План созревал. Отчаянный, безумный, но единственный. Эпидемия, реальная или раздутая слухами, делала свое дело. В городе царила паника. Некоторые лавки закрылись. Люди боялись выходить на улицы. Роберт Хоппер был вынужден отправить часть стражи для поддержания порядка в городе и организации примитивных карантинов. В Башне тоже царило нервное напряжение. Эмма, используя суматоху, действовала. Она украдкой проникла в пустующий склад старых вещей на самом нижнем, редко посещаемом ярусе Башни, недалеко от внешней стены. С собой у нее была масляная лампа и огниво. Риск был колоссальный. Если пожар выйдет из-под контроля, он может погубить половину замка. Но склад был каменным, и вокруг почти не было горючих материалов — только старые бочки, солома для подстилок и хлам. Нужен был большой дым и паника, а не настоящее пламя. Темной, безлунной ночью, когда основная часть стражи была занята сменой караулов на стенах, Эмма подожгла кучу соломы в дальнем углу склада. Пламя вспыхнуло быстро, густой, едкий дым начал заполнять помещение. Девушка выбежала наружу и, спрятавшись в нише, пронзительно закричала: «Пожар! На нижнем ярусе! Пожар!» Крики, звон тревоги, топот ног. Часть стражи из внутреннего двора и даже с постов у важных дверей рванула на звук. В считанные минуты у склада собралась толпа. В это самое время Ричард и Лука действовали. Лука, маленький и юркий, вел брата по знакомым только ему потайным ходам — за панелями в стенах, через узкие вентиляционные шахты. Они спустились на уровень подземелий. Здесь было тихо — большая часть дежурной стражи ушла на пожар. — Здесь, — прошептал Лука, указывая на неприметную дверь в боковом коридоре. — За ней коридор к камерам. У двери два стража. Их надо… отвлечь. Ричард кивнул. Он выглядел бледным, но собранным. Брат не хотел этого плана, считал его самоубийственным, но вид истеричной Эммы и тихого, но твердого неповиновения Луки заставили его согласиться. Он не мог позволить отцу убить сестру и невинного, пусть и глупого, человека. Ричард вышел из потайного хода прямо перед стражами. Те, услышав шаги, обернулись, хватая за мечи. — Принц Ричард? Что вы здесь…? — Тревога! — сказал парень властно, делая вид, что задыхается. — Пожар на складе! Говорят, огонь может перекинуться на пороховой погреб! Капитан приказывает всем срочно туда! Здесь пока никого не будет, запрем камеру на ключ! Стражи переглянулись. Пороховой погреб — это катастрофа. Приказ принца… Они, недолго думая, бросились бежать по коридору, оставив пост. Ричард быстро подобрал с пола оброненный одним из них ключ. Лука выскочил из тени. — Быстрее! Они отперли тяжелую дубовую дверь и ворвались внутрь. В тусклом свете факела, воткнутого в стену, они увидели Майка. Он сидел на полу, прикованный, и смотрел на них широко раскрытыми, полными ужаса глазами. — Кто… вы? — прохрипел художник. — Братья Джейн, — коротко сказал Ричард, наклоняясь к замку на кандалах. Ключ подошел. Оковы упали со лязгом. — Вставай. Если хочешь жить и спасти ее делай, что скажем. Майк, ошеломленный, поднялся на дрожащих ногах. Лука уже держал открытой потайную дверь в стене — ту самую, через которую они пришли. — За мной! Тихо! Они двинулись назад по лабиринту. Майк, слабый от сидения и побоев, спотыкался, но страх и адреналин гнали его вперед. Три парня поднимались по узким, крутым ходам, мимо доносящихся сквозь стены криков о пожаре. Наконец Лука привел их к выходу — той самой заложенной калитке за плющом, через которую сбежала Джейн. Камни здесь были слегка разобраны, видимо, заранее. — Здесь, — прошептал Лука. — Прямо, через пустырь, потом в лес. Там… там тебя ждут. Ричард подтолкнул его. — Беги и не оглядывайся. Если тебя поймают, мы все умрем. И Джейн тоже. Понял? Майк кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он посмотрел на них обоих, на темную щель, ведущую на свободу и неизвестность. — Скажите ей… — начал Уиллер. — Беги! — резко оборвал его Ричард. Майк выскользнул наружу. Холодный ночной воздух ударил в лицо. И рванул через пустырь к темной линии леса. Он бежал, не чувствуя ног, спотыкаясь о корни, задыхаясь. Бежал от Башни, от ее ужаса, но и от нее. От Джейн. Сердце разрывалось на части, но ноги несли его вперед, в спасение, которое было горше любой казни. В лесу, на условленном месте — у старого, полуразрушенного охотничьего домика, Майка ждал седой, сухопарый старик с умными, пронзительными глазами. Это был старый Гаррет, травник, когда-то лечивший его мать. — Идем, мальчик, — сказал старик, не выражая ни удивления, ни страха. — Далеко идти. В горы. Там тебя не найдут. И они ушли, оставив за спиной горящую, теперь уже только в памяти, Башню и женщину, которую Майк любил больше жизни. Его спасли. Но цена этого спасения была для него пока невыносима. Он был свободен. И совершенно одинок.