Принцесса в сердце художника

Хаос пожара в нижних ярусах Башни удалось подавить к утру. Ущерб был невелик — обгорели несколько балок, закоптились стены склада, пропала куча старой соломы и хлама. Но урон репутации и порядку был куда значительнее. Роберт Хоппер, стоя среди разгребающих угли стражников, с лицом, высеченным из гранита, понимал: пожар был не случайностью. Слишком вовремя. Слишком удачно. Его подозрения подтвердились, когда капитан стражи, бледный как полотно, подошел к нему и что-то тихо прошептал на ухо. Лицо короля исказилось. Он, не говоря ни слова, развернулся и быстрыми, тяжелыми шагами направился в сторону подземелий. В сыром коридоре у двери в камеры художника царило неестественное спокойствие. Двое новых стражников, поставленных после лихорадочной смены караула, вытянулись при его появлении. — Открыть, — бросил Роберт ледяным тоном. Ключ щелкнул в замке, тяжелая дверь со скрипом отворилась. Свет факела, который держал капитан, ворвался в каменный мешок, выхватывая из мрака пустые каменные стены, лужу воды на полу и… никого. Цепи, сломанные или отомкнутые, валялись на том самом месте, где должен был сидеть узник. Тишина в коридоре стала звенящей. Роберт Хоппер медленно обернулся к капитану. В его глазах не было ярости. Был холодный, абсолютный, убийственный нуль. — Где он? — спросил король так тихо, что капитан вздрогнул. — Мы… мы не знаем, ваше величество. Стражи, бывшие на посту, утверждают, что принц Ричард приказал им бежать на пожар, сказав, что угроза пороховому погребу… — Принц Ричард? — Роберт перебил его. Его голос все так же был тих, но каждый звук резал воздух, как лезвие. — Привести ко мне принца Ричарда. И принцессу Эмму. Тем временем в город, подняв облако пыли, въехал отряд всадников под темно-зеленым знаменем с серебряным вепрем — гербом Веларов. Во главе, на великолепном вороном жеребце, восседал сам лорд Сирил. Он прибыл на день позже планируемой помолвки, уже зная о скандале. Его источники работали быстро. Его лицо, всегда бесстрастное, сегодня казалось вырезанным изо льда. Велар направился прямиком к Башне, не удостоив вниманием приветствия городских старшин. В Большом зале, куда его проводили, пахло гарью и страхом. Роберт Хоппер уже ждал его, пытаясь сохранить вид уверенности. — Лорд Сирил, добро пожаловать. Прошу прощения за беспорядок. Незначительный инцидент с пожаром… — Меня интересует не пожар, а товар, Хоппер, — холодно, без предисловий и титулов, прервал его Сирил. Его светло-серые глаза, словно куски мутного льда, обвели зал. — Где моя невеста? И где тот… художник, чье имя теперь гудит по всему графству? Роберт напрягся. — Принцесса в своих покоях. Она… нездорова после пережитого волнения. А что до того плебея… находится под стражей и будет наказан по всей строгости закона. — Под стражей? — Сирил едва заметно улыбнулся, и это было страшнее любой гримасы. — Интересно. Мои люди говорят, что в городе уже шепчутся о том, как его тайно вывезли или он сам сбежал. После весьма удобного пожара. В этот момент в зал ввели Ричарда и Эмму. Дети стояли, не глядя на отца. Старший с каменным лицом, а девушка бледная, но с поднятым подбородком. — А, — сказал Сирил, окидывая их оценивающим взглядом. — Компания. Объясните, пожалуйста, как так вышло, что ключевой узник, обвиняемый в оскорблении чести моего будущего дома, бесследно испарился? Роберт обернулся к детям. Его взгляд был подобен удару кнута. — Ричард. Говори. — Я приказал стражам бежать на пожар, чтобы спасти пороховой погреб, — ровно, без эмоций, сказал Ричард. — Угроза была реальной. Я действовал, чтобы спасти Башню. — А где был ты, когда он исчез? — вклинился Сирил. — Я… проверял другие входы, чтобы огонь не распространился, — соврал Ричард, чувствуя, как под взглядом отца и этого ледяного лорда спина покрывается холодным потом. — И ты, принцесса? — Сирил перевел взгляд на Эмму. — Я помогала эвакуировать слуг из западного крыла, — тихо, но четко ответила девушка. — И как тогда получилось? — лорд закусил губу, поднимая бровь. — Узник испарился, вы хотите сказать? Ричард только открыл рот, как Роберт его перебил. — Достаточно. Они сказали то, что знают. Художник сбежал, воспользовавшись суматохой. Мы найдем его. — Найдете? — Сирил медленно подошел к Роберту. Они стояли почти нос к носу. — Вы уже «нашли» его однажды. И умудрились упустить. Теперь он где-то там, — Сирил махнул рукой в сторону окна, — и смеется над вами. И надо мной. Меня унизили. Мой будущий союз стал посмешищем из-за какого-то нищего пачкуна и своевольной девчонки. Он отступил на шаг, и его голос зазвучал громко, четко, заполняя весь зал ледяной, неумолимой логикой. — Вот мой ультиматум, Хоппер. У вас есть три дня. Чтобы найти этого художника. И чтобы я увидел его голову на пике над воротами вашей Башни. Публичная казнь. И тогда, и только тогда, я соглашусь на свадьбу. Немедленную. На следующий день после казни. Если через три дня его голова не будет там, где я сказал… — лорд сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро каждого присутствующего, — Я со своим войском возьму этот городок силой. Под предлогом восстановления оскорбленной чести моего дома. И тогда я возьму все, что захочу. И твою дочь в том числе. Но уже как трофей. А не как невесту. И твою Башню я сравняю с землей, чтобы никто не смеялся над именем Сирила Велара. И развернулся, не попрощавшись, вышел из зала, его плащ развевался за ним, как крыло хищной птицы. За ним последовала его свита. В зале повисло мертвое молчание. Потом Роберт медленно повернулся к детям. Его лицо было ужасным. — Вы. Оба. В свои покои. Под домашний арест. Без права выхода. А ты… — он ткнул пальцем в Ричарда, — в самом строгом. И если я выясню, что хоть один из вас причастен к этому… я сам отправлю вас в ту камеру, которую вы помогли опустошить. Когда дети, под конвоем, ушли, Роберт обрушил всю свою ярость на капитана стражи. — Всех! Поднять всех! Обыскать каждый дом, каждый сарай, каждую щель в городе и за его пределами! Предложить награду! Любую! Три дня! У вас есть три дня, чтобы вернуть мне эту собаку! Или его голову! Джейн узнала обо всем от перепуганной горничной, которая, рискуя, прошептала ей новости, пока стражники отвлеклись. Сначала об ультиматуме Сирила. Потом о том, что темница пуста. Что Майк сбежал. Или его выкрали. Первая реакция — дикое, всепоглощающее облегчение. Он жив! Он свободен! Потом пришло осознание ужасающих последствий. Три дня. Казнь. Война. Когда дверь ее комнаты открылась и вошел отец, Джейн уже не была той сломленной девушкой. В ее глазах горела отчаянная решимость. Она стояла посреди комнаты, где на стене, несмотря на приказы, все еще висел один из портретов Майка — тот, что он нарисовал в хижине. — Где он? — спросил Роберт без предисловий. — Не знаю, — честно ответила Джейн. — И если бы знала, не сказала бы. — Три дня, Джейн. Три дня, чтобы найти его. Или Сирил придет с войной. Ты хочешь, чтобы из-за твоего каприза погибли люди? Чтобы эта Башня пала? — А я не хочу, чтобы из-за твоей жадности и гордыни художник погиб! — вскричала Джейн, указывая на портрет. — Ты продаешь меня, как вещь! А он… он видел во мне человека! Единственный! — Человека? — с презрительной усмешкой переспросил Роберт. — Он видел в тебе приключение, девочка. Игру. Шанс потешить свое убогое самолюбие, соблазнив принцессу. А теперь, когда стало жарко, он сбежал. Бросил тебя одну разбираться с последствиями. — Художник не такой! — закричала Джейн, но в ее голосе прозвучала нота сомнения, которую отец тут же уловил. — Ах нет? Тогда где он? Почему не явился, как благородный рыцарь, чтобы защитить тебя? Нет, он бежал, спасая свою шкуру. А тебя оставил на растерзание мне и Сирилу. Отец подошел ближе, и его голос стал опасным, убеждающим шепотом. — Есть только один выход, дочь. Ты выйдешь за Сирила. Ты будешь идеальной женой. А мы найдем этого художника и сделаем так, как требует Сирил. Казнь. Публичная. Это восстановит честь. И спасет наш дом. Ты должна понять. Это не месть. Это необходимость. Джейн смотрела на него, и в ее глазах плескались ужас, ненависть и леденящее понимание. Отец был прав в одном — Сирил не отступит. И чтобы спасти город, возможно, и правда нужно… принести жертву. Но не Майка. Никогда. — Я… я выйду за Сирила, — прошептала она, и слова обжигали ей губы, как яд. — Сразу. Без казни. Без поисков. Я буду послушной. Я сделаю все, что он захочет. Только оставьте Майка в покое. Пусть бежит. Пусть живет. Обещайте мне, что не будете его искать. И я сделаю все. Роберт долго смотрел на нее, изучая. Потом медленно покачал головой, и в его глазах не было ни капли отеческой нежности. Только холодный расчет. — Ты думаешь, у тебя есть козыри для сделки? — произнес мужчина теми же словами, что и ее матери. — Ты моя собственность. Твое согласие или несогласие ничего не меняет. Ты выйдешь за Сирила, потому что я так решил. А он… — отец кивнул на портрет, — Он нищета, которая посмела вползти в мой дом и покоситься на мою кровь. За такое не наказывают. За такое сжигают. Прими это, Джейн. Или прими ответственность за кровь, которая прольется. Отец ушел, оставив ее одну. Джейн подошла к портрету, дотронулась до холста, до знакомых линий ее лица, таких живых под его кистью. «Где ты? — думала Оди. — Если ты слышишь меня… беги дальше. Дальше и быстрее. Не оглядывайся». Три дня пролетели в лихорадочных, но бесплодных поисках. Город перевернули вверх дном. Допрашивали соседей Майка, его редких знакомых. Никто ничего не знал. Или не хотел говорить. Старик-гончар, сосед, только качал головой и что-то невнятно бормотал про «хорошего парня». Награда, обещанная за информацию, не сработала. Художник будто растворился в воздухе. На исходе третьего дня на стенах Башни не появилась голова на пике. Зато появился лорд Сирил Велар в полном боевом облачении, а за ним, на дороге, ведущей к городу, встало лагерем его войско. Не огромное, но достаточное, чтобы взять небольшой, плохо укрепленный городок. И достаточно дисциплинированное. Сирил снова вошел в Большой зал, где его ждал Роберт с потемневшим лицом. — Ну что, Хоппер? Где доказательства вашего раскаяния? — Мы не нашли его, — сквозь зубы произнес Роберт. — Он исчез. — Значит, вы не выполнили условий, — констатировал Сирил. — Что ж. Войско готово. Завтра на рассвете мы начнем. Но… я человек прагматичный. Давайте сократим ненужные жертвы. Свадьба. Завтра же. Без казни. Я получаю то, за чем пришел — союз и твою дочь. А ты сохраняешь лицо и свой городок. Но после свадьбы… поиски не прекращаются. И когда мы найдем этого крысу, я лично позабочусь о нем. Это моя цена за отсрочку. Роберт понимал, что это капитуляция. Но капитуляция перед неизбежным была лучше уничтожения. Он кивнул, чувствуя вкус горечи и поражения на языке. — Завтра. Свадьба была кошмаром, разыгранным с ледяной формальностью. Церемония в часовне Башни была краткой и безрадостной. Джейн, в тяжелом белом платье выглядела как прекрасная ходячая статуя. Ее лицо было непроницаемой маской, глаза сухими и пустыми. Она произносила клятвы механически, не глядя на Сирила, который делал то же самое, с холодной, деловой точностью. Его прикосновение к ее руке было таким же ледяным, как его взгляд. Пир, последовавший за церемонией, был шумным, но напряженным. Сирил демонстративно не обращал на новую жену внимания, ведя деловые разговоры с Робертом и его приближенными. Джейн сидела рядом, не притрагиваясь к еде, чувствуя, как каждый взгляд гостей жжет ее кожу. Оди слышала шепотки, видела смешки за спиной. Она была теперь леди Велар. И самым большим посмешищем в графстве. Когда наконец мучительный вечер закончился, ее проводили в специально подготовленные покои — не ее девичьи, а более просторные, но безликие, в другой части Башни. Сирил не последовал за ней сразу. Он остался с мужчинами пить и обсуждать дела. Джейн знала, что это лишь отсрочка. Завтра утром они должны были уезжать в его замок, в графство Велар. И там ее ждала жизнь, которую отец назвал «долгом», а она — смертью при жизни. Оди не могла оставаться в этих стенах, пахнущих чужими духами и поражением. Сбросив тяжелый свадебный головной убор и накинув поверх платья темный плащ, она выскользнула из комнаты. Стражники, увидев новую леди Велар, лишь почтительно склонили головы — ей теперь можно было гораздо больше, чем принцессе Джейн. Это была горькая ирония. Джейн вышла в ночной сад. Прохладный воздух обжег легкие. Луна, холодная и равнодушная, освещала знакомые дорожки, спящие розы, темные силуэты деревьев. Она дошла до своей любимой скамьи у старого фонтана, с которого еще капала вода, и села, наконец позволив слезам вырваться наружу. Принцесса плакала тихо, но горько, всеми слезами, которые копились все эти недели. Плакала по своей свободе, по своей несостоявшейся жизни, по нему. По Майку. Где бы он ни был, надеялась, что он спасен. Это было единственным утешением. И тогда ее взгляд упал на куст дикого жасмина, росший рядом со скамьей. Среди темно-зеленых листьев и белых соцветий что-то ярко белело. Не цветок жасмина. Что-то другое. Она наклонилась, всмотрелась. Между двумя ветками, аккуратно, будто нарочно, была вставлена белая лилия. Совершенно свежая, будто только что сорванная. Ее лепестки, чистые и безупречные, словно светились в лунном свете. У Джейн перехватило дыхание. Сердце замерло, потом рванулось в бешеной скачке. Белая лилия. Его знак. На его рисунках. На многих, которые висели у него в доме и хранились в сарае, за ухом, сзади, на платье была белая лилия. Он говорил, что этот цветок символизирует чистоту и возрождение. И часто пририсовывал его ей на эскизах, в волосах, на плече… Это не мог быть случайностью. Лилии не росли в этом месте сада. Их привозили из оранжерей для украшения залов. Кто-то положил цветок здесь. Для нее. Мысли пронеслись вихрем. Лука? Эмма? Нет, они под строгим надзором. Кто-то другой? Или… или Майк? Без раздумий, повинуясь инстинкту, сильнее страха и разума, она вскочила со скамьи. Подол ее роскошного свадебного платья зацепился за ветку, раздался неприличный звук рвущейся ткани, но она не обратила внимания. Схватив лилию в руку, она побежала. Не в Башню. К задней стене сада. К той самой бреши в стене, заросшей плющом. Она пролезла через щель, чувствуя, как камни царапают ее платье, как рвется кружево. Оди вывалилась на другую сторону, на узкую тропинку, и рванула в лес, что начинался в ста шагах от стены. Лунный свет едва пробивался сквозь густую листву, Джейн, спотыкалась о корни, ветки хлестали ее по лицу. Она бежала, не зная куда, ведомая только глупой, безумной надеждой. — Майк! — вырвалось у нее шепотом, потом громче. — Майк! Принцесса пробежала несколько десятков метров вглубь леса, и тут из-за огромного, темного дуба шагнула тень. Рука схватила ее за запястье, сильная и властная. Джейн вскрикнула от страха, но ее резко притянули к себе, обхватили, прижали к твердой, знакомой груди. — Тише, — прошептал над самым ее ухом голос. Дрожащий, прерывистый, но тот самый. — Тише, Джейн. Это я. Она замерла, не веря. Потом откинула голову назад, в лунном свете, пробивавшемся сквозь листву, увидела его лицо. Изможденное, бледное, с тенью щетины на щеках, но его. Майка. Его карие глаза смотрели на нее с такой болью, такой любовью и таким страхом, что у нее подкосились ноги. — Ты… ты здесь… как… — Оди не могла вымолвить ни слова, просто впилась пальцами в его одежду, убеждаясь, что это не сон. — Я не мог уйти, — сказал художник, его голос срывался. — Я прятался далеко. Старик Гаррет… он помог. А потом я услышал… о свадьбе. Я должен был увидеть тебя. Хотя бы… издалека. Прости. Я знал, что это безумие. Но я оставил знак… на случай, если… Уиллер не договорил. Джейн поняла. Лилию. Он рискнул всем, чтобы подать ей знак. Чтобы дать ей шанс. — Мы должны бежать, — выпалила девушка, цепляясь за него. — Сейчас! Пока они не хватятся меня. Я все приготовила… нет, не так. Я могу все взять! У меня есть деньги, украшения… Мы уплывем. В столицу. Куда угодно! Парень смотрел на нее, и по его грязному, исхудавшему лицу текли слезы. — Нет, Джейн. Нет. Ты должна вернуться. Ты теперь его жена. Если ты сбежишь… он уничтожит твою семью. Твой город. Он найдет нас. У него есть войско. Разве… Разве прошлый раз не послужил уроком для тебя? — А я стану его женой по-настоящему завтра! — в отчаянии прошептала принцессаЧ — Он увезет меня в свой замок! И я никогда не увижу тебя снова! Никогда! Ты понимаешь? Это смерть! Лучше бежать и рискнуть всем! Она говорила быстро, страстно, ее слова смешивались с рыданиями. Оди рассказала ему об ультиматуме Сирила, о том, что завтра утром она покинет Башню навсегда. Майк слушал, и его лицо становилось все мрачнее. Потом в его глазах мелькнула искра того самого отчаянного решения, которое когда-то заставило его забраться к ней в окно. — Ты говоришь… завтра утром? — переспросил художник. — Да. На рассвете. — Тогда… — он глубоко вдохнул. — Тогда иди. Я буду здесь. Бери все. Деньги, украшения, теплые вещи. Быстро. Если ты не вернешься через час… я пойму. И уйду. Джейн посмотрела на него, на его решительное, любимое лицо. Страх и надежда боролись в ней. Это было безумие. Но это был шанс. Единственный. — Жди, — сказала девушка твердо. — Я буду. Она вырвалась из его объятий и побежала обратно к Башне, уже не скрываясь. Оди влетела в сад через ту же брешь, промчалась по спящим дорожкам и юркнула в боковую дверь. В коридорах было тихо — пир еще продолжался, но большинство гостей уже разошлись. Она поднялась в свои новые покои. Сирила еще не было. Джейн действовала с лихорадочной скоростью. Сорвала с себя разодранное свадебное платье, надела самое простое, теплое шерстяное платье, которое нашла в гардеробе, поверх — темный, теплый плащ. Из потайного отделения в своем старом ларце, который, к счастью, уже перенесли в ее новые комнаты, вытащила мешочек с золотом и добавила к нему все свои личные сбережения — еще несколько тяжелых монет. Она сунула в карман плаща маленький кинжал. Потом подошла к сундуку с драгоценностями, который стоял, как приданое. Вытащила гору украшений. Все это завернула в кусок ткани и сунула в сумку, которую сделала из прочного пледа. Девушка огляделась. На столе лежал тот самый свернутый портрет. Она взяла и его. Это было все. Ее прошлая жизнь умещалась в небольшую сумку. Последний раз принцесса оглянулась на роскошную, чужую комнату. Никакой тоски. Только ледяная решимость. Оди выскользнула в коридор и так же быстро, как пришла, направилась к саду. На этот раз она была осторожнее. Девушка ждала, пока патруль пройдет, потом, как тень, метнулась к стене, к своей бреши. Майк ждал ее. Ровно там, где обещал. Увидев ее, он просто открыл объятия. Хоппер бросилась к нему. — Все. Я готова. — Идем, — коротко сказал он, взял ее за руку и потянул за собой вглубь леса. Они не бежали — шли быстро, почти бесшумно. Уиллер знал дорогу. Вел ее прочь от Башни, прочь от города, в самую чащу, где даже лунный свет не мог пробиться сквозь переплетенные кроны. Они шли несколько часов, пока не начало светать. Джейн уже едва переставляла ноги, но страх погони и его рука, крепко держащая ее, заставляли идти вперед. Наконец они вышли на небольшую, скрытую в холмах поляну. Там стояла крошечная, покосившаяся хижина, из трубы которой вился тонкий дымок. На пороге, опираясь на посох, стоял тот самый седой старик, Гаррет. Он посмотрел на них, на их измученные, грязные лица, на сумку в руках Джейн, и глубоко вздохнул. В его глазах была мудрая, печальная усталость. — Ну что ж, — сказал Гаррет хриплым голосом. — Заходите, путники. Скрипя сердцем, говорю. Скрипя сердцем. Но раз уж вы друг для друга целый мир, то что уж мне, старому пню, жалеть свое спокойствие. Заходите. Пока не нашли. Они переступили порог. В хижине пахло дымом, сушеными травами и безопасностью. Это был не конец пути. Это было начало чего-то нового, страшного и неизвестного. Но они были вместе. И пока они были вместе, даже самый темный лес казался полным надежды.