Тихо. Он слышит твою боль.

Матвей. С универом мне определённо не повезло. И почему я только сейчас это начал понимать — в душе не чаю. Проблема в том, что видео, которое слил Серый, наш староста без малейших сомнений показал декану. «Это уже не смешно и выходит за все рамки», — так и написал мне в пятницу вечером. «Какой же он идиот». Будто я сам не понимаю, какую дичь устроили эти утырки. Будто мне кто-то должен был это объяснять. Но назад ничего не отмотать, а вариться в этом дальше — значит просто сойти с ума. Поэтому в субботу утром я убираюсь в квартире, хотя руки не особо слушаются. За последние две недели я её конкретно запустил, а грязь всегда бесила — она как будто подчёркивает, что у тебя внутри такой же бардак. Собираю рюкзак и еду в Москву. Автобус тащится бесконечно. Я утыкаюсь лбом в стекло, смотрю, как за окном мелькают заправки, деревни, серые остановки. На машине было бы быстрее, но прав у меня нет, так что молчу и терплю. На автовокзале людно и шумно. Я закидываю рюкзак на плечо и иду к бабушкиной квартире. Открываю дверь — и внутри что-то резко сжимается. Перед глазами бабушка: стоит у плиты, мешает что-то в кастрюле, смеётся. Мама сидит за столом и слушает, как бабушка в очередной раз обсуждает своего ухажёра и его попытки «удивить женщину с опытом». Это даже не воспоминание — это вспышка. Настолько живая, что я на секунду почти верю, что всё по-прежнему и бегу на кухню, но картинка рассеивается и на кухне тихо и пусто. Слёзы начинают накатывать, смахиваю их рукавом и иду в зал. Кидаю рюкзак на диван и иду в магазин. Надо поесть. Реально надо. Иначе либо упаду в обморок, либо сорвусь. Очереди — километровые. Все стоят спокойно, будто так и надо. Я зависаю, глядя на полку с жвачками, думаю вообще ни о чём и обо всём сразу, пока меня не прошибает знакомым голосом: — Матвеееей! Я вздрагиваю. — Бляяя, как я тебя давно не видел! Антоха. Он подлетает и сжимает меня в объятиях так, будто мы расстались лет десять назад. Я пытаюсь отстраниться, но он только сильнее хлопает меня по спине. — Да отпусти ты… — бурчу я. — Всё-всё, — смеётся он и наконец отходит. — Ты куда пропал вообще? В группе тишина, на звонки не отвечаешь. Ты извини, если что… Мы, может, тоже тупанули. Надо было чаще писать, — он чешет затылок, явно подбирая слова. — Я просто подумал, тебе одному надо. Переварить всё. — Антох, — перебиваю я, — правда, не парься. Всё норм. Так бывает. Пути расходятся. Он явно хочет что-то возразить, но тут же оживляется: — Слушай! А погнали сегодня в клуб? Мы с Мишаней собирались. Посидим, выпьем. Ты расскажешь, как вообще живёшь. Я молчу пару секунд. Я ведь реально хотел отвлечься. Хоть как-то. — Ладно, — говорю я наконец. — Огонь! — он хлопает в ладони. — Тогда до вечера. Я тебе позвоню! Я ничего не отвечаю. Просто киваю, расплачиваюсь и иду домой. У подъезда сажусь на лавочку, достаю сигарету. Делаю глубокую затяжку — голова чуть плывёт. То ли давно не курил, то ли давно нормально не ел. Надо что-то с этим делать. Вечером Антоха как и обещал, позвонил, продиктовал адрес клуба. Сказал, что будут ждать уже там. Я даже не переодеваюсь толком — моя «парадная» кофта сойдёт. В такси водитель сначала косится на меня в зеркало, потом всё же трогается. Я не понимаю, что не так, пока мы не подъезжаем. Гей-клуб. — Заебись, — бормочу себе под нос. Теперь у меня дохрена вопросов, и я быстро захожу внутрь. Нахожу этих двоих в VIP-зоне, сажусь за стол и молча смотрю на них. Ожидающе. Первым ломается Мишаня. Он вертит в руках стакан, крутит трубочку, потом резко ставит его на стол, будто решился. — Слушай… — он прочищает горло. — Тут такое дело. Антоха напрягается рядом, выпрямляется, будто на экзамене. Я перевожу взгляд с одного на другого и уже понимаю, что сейчас будет что-то странное. — Короче, — Мишаня криво усмехается и тут же теряет эту улыбку. — Мы… ну… мы… короче встречаемся мы. — Он выпаливает это слишком быстро, словно боится, что если остановится — вообще не скажет. Повисает пауза. Музыка гремит где-то фоном, официант проходит мимо, кто-то смеётся за соседним столом. А у нас тут — тишина, как в вакууме. Антоха кашляет. — Да, — добавляет он, глядя не на меня, а куда-то вбок. — Мы это… поняли, что влюблены в друг друга в универе. Когда нас в общаге в одну комнату поселили. Сначала ржали, мол, «ну и прикол». —Потом бесить начало, — перебивает Мишаня. — Типа, почему ты постоянно рядом? — А потом стало ясно, что это не бесит, — Антоха наконец смотрит на меня. — А наоборот. Я молчу. Реально. Просто смотрю на них и чувствую, как в голове кто-то выключил свет. Никакой реакции не находится. Ни правильной, ни неправильной. Я даже улыбаюсь — дурацки, автоматически. Не потому что смешно. А потому что, кажется, так надо. — Ну… — тяну я. — Ясно. Звучит так, будто я обсуждаю погоду. И тут, вообще не подумав, выпаливаю: — Я… вроде тоже как гей. И сразу понимаю: зачем я это сказал. Антоха моргает. — В смысле — вроде? Мишаня наклоняется вперёд, внимательно так, будто я сейчас скажу что-то важное. — Ну… — я тру ладонью лицо, чувствую, как оно горит. — Не знаю. Девушки мне не нравятся… Парни тоже, — быстро добавляю, будто оправдываюсь. — То есть не все. Точнее… вообще никто. —Я путаюсь в словах, злюсь на себя, но остановиться уже не могу. — Просто есть один. Парень. Я его когда увидел — и всё. Как будто щёлкнуло. С первого взгляда. И с тех пор… — я пожимаю плечами. — Ничего. Ни на кого. Вообще. Я затыкаюсь. Слишком много. Слишком откровенно. Антоха молчит. Мишаня кивает, но очень осторожно. Хочется залезть под стол и исчезнуть. — Слушай… — Антоха говорит мягко, медленно, подбирая слова. — Может, тебе просто попробовать? Ну, не с ним. А вообще. Чтобы понять, как оно. — Нет, — слишком резко. — Это херня. Он не обижается. Просто вздыхает. — Матвей, — Мишаня смотрит на меня тепло. — Ты сам говоришь, что не знаешь. Иногда надо… ну, проверить. — Давайте закажем выпить, — быстро говорю я. — А то вы меня сейчас в философию утопите. Они переглядываются, но кивают. Тему отпускают. Мы болтаем — про универ, про старые приколы, про людей, которых давно не видели. Мне постепенно становится легче. Алкоголь греет, музыка перестаёт раздражать. Я чувствую, что уже пьян. Музыка бьёт в грудь, басы проходят по телу. Я иду на танцпол, закрываю глаза, просто двигаюсь, ни о чём не думая. И в моменте ощущаю руки на талии. Я вздрагиваю и резко разворачиваюсь. Передо мной какой-то парень. Слишком близко. Он улыбается, что-то говорит, но я не слышу. Не успеваю ни шагнуть назад, ни открыть рот — он наклоняется и целует меня. Поцелуй настойчивый. Губы тёплые. Немного шершавые. «Чужие. Чужие. Чужие». Внутри всё схлопывается. Как будто меня окатили ледяной водой. Ни искры, ни любопытства — только резкое, животное отвращение. Я застываю на секунду, потом отталкиваю его так сильно, что он пошатывается. — Ты ебнулся? — вырывается у меня. К горлу подкатывает тошнота. Я вытираю губы тыльной стороной ладони и почти бегу к выходу. На улице холодный воздух режет горло. Я дышу глубоко, вызываю такси, стараюсь не думать, как меня трясёт. И в голове только одно: «Меня только что поцеловали. И это было мерзко. Зря. Зря я вообще сюда пришёл».

***

То, что понедельник — день тяжёлый, я знал всегда. Но сегодня он будто специально решил меня добить. Сижу на паре, препод объясняет про новую тему, рисует формулы на доске, говорит ровным, усыпляющим голосом. А я не могу сосредоточиться вообще. Потому что снова находятся особо дикие люди, которые считают, что самое ахуенное, что они могут сделать в жизни — это закидывать меня бумажками и шептать очередную порцию дерьма. — Пидор… — Снимем ещё одно видео… — Лучше отпиздить его, а то живчик какой-то… Слышу это не напрямую, а как будто фоном, сквозь вату. Как радио, которое невозможно выключить. Телефон тем временем беспробудно вибрирует в кармане. После пятничных событий Антоха с Мишаней решили, что мы снова кенты. Пишут мемы, скидывают голосовухи, зовут «перетереть». Я почти не отвечаю. Не из злости — просто мне как-то уже и одному по кайфу стало. Или я просто устал от людей. Скорее второе. В дверь стучат. Препод оборачивается, недовольно морщится. В аудиторию заходит наша кураторша. — Павел Владимирович, — говорит она спокойно, — я заберу Грозова. Его Максим Васильевич вызывает. В аудитории сразу начинается шевеление. Кто-то прыскает со смеху, кто-то наоборот замирает. — А… да-да, конечно, — препод кивает и смотрит на меня поверх очков. — Иди, Матвей. Я вообще не понимаю, что за движения и зачем я понадобился декану, но послушно встаю, закидываю рюкзак на плечо и иду за куратором. В коридоре она молчит, идёт быстро, каблуки гулко отбивают шаги. Сердце начинает биться чаще. Захожу в кабинет. Декан сидит за столом, нервно перебирает какие-то бумаги. Справа от него, на диванчике, развалился здоровенный мужик. Плечи широкие, руки как окорока, челюсть каменная. Смотрит на меня так, будто я только что кого-то зарезал. И ещё — глаза. Чёрт возьми, эти глаза до боли похожи на Серого. Декан поднимает на меня взгляд. Я даже не успеваю сесть. — Матвей, — начинает он сухо. — Присаживайтесь. Я сажусь. Мужик не отводит взгляда. — Мне стало известно о видеозаписи, — продолжает декан, — которая была снята в туалете нашего университета и распространена среди студентов. Я открываю рот. — Это… это недоразумение, — говорю быстро. — Я никаких претензий не имею, правда. Я не просил, не… — Матвей, — перебивает он, не повышая голоса, но так, что мне сразу становится ясно: дальше можно не продолжать. — Это крайне возмутительная ситуация. И разбираться в ней мы будем в установленном порядке. Я снова пытаюсь что-то сказать, но он меня перебивает. — То, что в происходящем замешан мой сын, — декан бросает короткий взгляд в сторону мужика, — ничего не меняет. Мужик едва заметно усмехается. — Сегодня после второй пары состоится общее собрание, — продолжает декан. — В актовом зале. Присутствие обязательно. — А сейчас возвращайтесь на занятия. — Но… — начинаю я. — Матвей, — он смотрит прямо. — Всё уже решено. Он кивает в сторону двери. Разговор окончен. Я выхожу в коридор, и меня накрывает. Не сразу. Секунд через десять. Воздуха становится мало. Сердце колотится где-то в горле. Мозг бодро подкидывает картинки будущего: слухи, новые видео, новые унижения. Я останавливаюсь у стены. Делаю вдох. Задерживаю дыхание. Раз… два… три… Выдох. Снова задержка. Считаю до пяти. Потом ещё раз. И ещё. Паника отступает не сразу, но отпускает. Как волна — накрыла и ушла.

***

Надо ли говорить, как громко матерятся студенты, когда после второй пары всех согнали в актовый зал. Кто-то орёт, что у него зачёт, кто-то — что он вообще с другого факультета. Мест, конечно же, не хватает, половина стоит вдоль стен, кто-то сидит прямо на ступеньках. Гул адский. Декан подходит к микрофону. Не спешит. Даёт залу выораться, потом просто поднимает руку. Не высоко — лениво. И этого хватает. — Так, — говорит он спокойно. Без крика. — Замолчали. Шум оседает не сразу, но оседает. — Я не буду долго ходить вокруг да около, — продолжает он. — Потому что ситуация, которая произошла в стенах этого университета, не требует долгих вступлений. — Он делает паузу, смотрит в зал. Не поверх голов, а сквозь. — В пятницу в туалете нашего университета группа студентов совершила действия, которые не имеют ничего общего ни с юмором, ни с «шутками», ни с так называемыми «приколами». Это было унижение. Это была травля. Это было насилие. В зале кто-то ёрзает. Кто-то усмехается. — Особенно хочу обратить внимание на тех, — голос у него становится жёстче, — кто считает, что если «никого не били», то ничего страшного не произошло. Сообщаю вам официально: вы ошибаетесь. — Он наклоняется к микрофону. — Связывание человека. Принуждение. Съёмка без согласия. Распространение видео — всё это, составы уголовных правонарушений. Не «моральных». Не «этических». А уголовных. В зале становится очень тихо. — Более того, — продолжает декан, — видеозапись, которая разошлась по студенческим чатам, это уже не внутренняя история университета. Это цифровой след. Это доказательство. — Он выпрямляется. — Поэтому сейчас я говорю предельно ясно и один раз. Все, кто сохранил, переслал, залил, продублировал или оставил у себя эту запись, обязаны немедленно её удалить. — Короткая пауза. — У всех. Везде. Без исключений. Кто-то в зале нервно усмехается. Декан поворачивает голову в сторону мужчины рядом с ним. — Для тех, кто считает это пустыми словами… Мужик делает шаг вперёд. Не говорит ни слова. Просто стоит. Руки за спиной. — Позвольте представить, — продолжает декан. — Максимов Евгений Васильевич. Майор полиции. И, поверьте, у него достаточно времени и ресурсов, чтобы поговорить с каждым студентом этого университета. — Он снова смотрит в зал. — С каждым. Лично.Отдельно. Тишина становится вязкой. — И ещё один момент, — добавляет декан, и в его голосе появляется холод. — Попытки давления. Попытки «замять». Попытки продолжить травлю, будут расценены как отягчающие обстоятельства. — Он делает шаг назад. — Университет не место для стаи. И если кто-то здесь решил, что можно безнаказанно ломать другого человека, он сильно переоценил свою безнаказанность. — Последняя пауза. — На этом всё. Можете расходиться. Но советую хорошо подумать над тем, что вы сегодня услышали. Микрофон глухо щёлкает. Народ расходится не сразу. В актовом стоит гул — кто-то орёт, кто-то нервно смеётся, кто-то уже тыкает в телефон, явно удаляя всё подряд. Я протискиваюсь к выходу, стараясь ни на кого не смотреть. — Матвей. Окликают спокойно. Слишком. Оборачиваюсь. Вадик. Третий курс. Из тех, кто всегда где-то рядом, но сам руки не пачкает. Улыбка у него аккуратная, как у продавца, который заранее знает, что ты ничего не купишь. — Чего тебе? — коротко. Он подходит ближе, но не в упор. Дистанцию держит, глаз не отводит. — Да я просто… — он пожимает плечами. — Хотел уточнить момент. Ты ж с деканом говорил? — Говорил, — киваю. — И…? — он делает вид, что это просто разговор. — Ты чё ему сказал? Я вздыхаю. Медленно. Без показухи. — Сказал, что у меня претензий нет. Он чуть расслабляется, но не до конца. — В смысле? — В прямом, — отвечаю. — Мне этот цирк не нужен. Ни разборки, ни собрания, ни мусора. Я вообще не хотел, чтобы это всё поднимали. Вадик хмыкает. — Ну а видео? — Без понятия, — пожимаю плечами. — Не я показал его декану. Если бы от меня что-то зависело, его бы вообще никто не видел. Он молчит пару секунд, будто переваривает. — То есть ты… — он подбирает слова, — не собираешься ничего дальше делать? Я смотрю на него устало. — А что мне делать? — спрашиваю. — Ходить и всем рассказывать, как меня в туалете связали? Мне это не интересно. Это звучит грубее, чем я планировал, но уже поздно. Вадик кивает. — Понял. Просто… — он заминается. — Народ переживает. Все сейчас на нервах. — Пусть переживают, — говорю спокойно. — Главное, чтобы от меня отъебались. Он снова кивает. Уже увереннее. — Ладно. Решим. Я больше не отвечаю, разворачиваюсь и ухожу, не дожидаясь, пока он скажет что-то ещё. Уже в коридоре ловлю себя на мысли, что руки дрожат. Не сильно. Почти незаметно. Но дрожат. Оставшиеся пары проходят странно. Не хорошо. Именно странно. Я возвращаюсь в аудиторию, когда половина уже сидит на местах. Разговоры затихают не резко, но ощутимо — как будто кто-то подкрутил громкость вниз. Никто не смотрит в упор, зато я чувствую взгляды кожей, спиной, затылком. Препод начинает лекцию, будто ничего не было. Даже голос у него сегодня какой-то мягче обычного. — Если что-то непонятно, — говорит он, глядя поверх очков, — не стесняйтесь, спрашивайте. Он на меня смотрит дольше, чем на остальных. Не строго. Скорее… осторожно. Я киваю, хотя спрашивать мне нечего. Сзади кто-то шепчется, но когда я поворачиваю голову — тишина. Делают вид, что обсуждали погоду, курс доллара, что угодно, лишь бы не меня. На перерыве происходит вообще цирк. Я иду к автомату с кофе, привычно шаря по карманам, и вдруг: — Матвей, — окликают. Девочка с параллели. Мы с ней даже не знакомы толком. Она улыбается. Слишком правильно. — Ты… это… если что, мы все… ну… — она сбивается. — В общем, если понадобится помощь, ты говори. — С чем? — спрашиваю спокойно. Она краснеет. — Ну… вообще. — А, — киваю. — Спасибо. Я беру стаканчик, отхожу в сторону. Она стоит ещё секунду, будто ждёт продолжения, потом быстро уходит. Помощь. От людей, которые ещё неделю назад ржали громче всех. На второй паре ко мне подсаживается парень с другого ряда. Аккуратно, словно к больному. — Можно? — спрашивает. — Можно, — отвечаю. Он кладёт тетрадь, но между нами оставляет расстояние. Локти не касаются. Даже ноги под партой — врозь. — Слушай, — говорит он, не глядя. — Ты если что… ну… я ничего не поддерживал. Сразу скажу. — Я и не спрашивал, — говорю. Он кивает, будто этого ждал. — Просто… чтобы ты знал. Он пересаживается обратно через пять минут. Как будто галочку поставил. К обеду становится совсем ясно: меня не трогают — и это хуже, чем когда трогали. Никто не толкает. Никто не орёт. Никто не кидает бумажки. Я иду по коридору — и передо мной чуть ускоряются шаги. Словно боятся оказаться рядом дольше положенного. Теперь я как знак «осторожно, мокрый пол». Все понимают, что лучше обойти. Последняя пара тянется медленно. Препод пару раз ловит мой взгляд и каждый раз кивает, будто подтверждает что-то своё. Когда звонок наконец орёт, аудитория выдыхается разом. Я собираю вещи, встаю — и никто не спешит мимо меня. Пропускают. Все пропускают. Выхожу в коридор и ловлю себя на мерзкой мысли. «Лучше бы они продолжали ненавидеть». Потому что вот это — вежливое молчание — давит сильнее. И почему-то я уверен: это не конец.