Тихо. Он слышит твою боль.

Для полного погружения, советую включить трек pyrokinesis - цветами радуги. (Между повествованием вставлен текст, если будете слушать песню, его можно не читать) ••••••••••••••••••••••••••••• И как же я был прав, когда сказал, что это не конец. Стою на остановке, бессмысленно листаю музыку. Первая песня — мимо. Вторая — мимо. Ничего не цепляет, всё будто ватное. Поэтому захожу в свой плейлист, включаю любимый трек и убираю телефон в карман. Звук тихо вибрирует где-то в груди, помогает не думать.

«Привиделось: как под кайфом мне

Размазанный и пьяный, я снова лежу на кафеле;

И говорю красиво, но криво, как каллиграфия.

Коль что-то не понятно, то просто тогда поправь меня.»

И всё равно не покидает ощущение, что на меня смотрят. Не такое — случайное. А неприятное, тяжёлое. Я оборачиваюсь вполоборота и сразу натыкаюсь на яростный взгляд.

«Будь, будь загадкою для кого-то.

О побочках всё равно прочитаю на обороте.

Слепота и смерть, и всё равно, если в Минздраве против;

Если песня про тебя - то это песня про наркотики.»

На крыльце стоит Серый. Рядом с ним — тот самый мужик, что был у декана. Они не торопятся. Не прячутся. Мужик что-то говорит Серому, наклонившись чуть ближе, будто делится чем-то важным. У Серого играют жевалки, челюсть ходит ходуном, руки то сжимаются в кулаки, то разжимаются, пальцы подрагивают.

«Небо из ведра не льёт;

И бывает, даже тает под ногами лёд

Когда наступаю на ошибки прошлого,

Как можно аккуратнее, но не слишком осторожно.»

Я вдруг отчётливо понимаю: это не есть хорошо. И в следующую минуту мужик наклоняется ещё ближе и что-то шепчет ему прямо в ухо. Серый дёргается, как будто его толкнули, и сразу двигается в мою сторону.

«Если честно? Если честно, мы как Читос и как Честер;

Если честно? Если честно, как Паоло и Франческа.

Если честно? Если честно, то метафор тут не счесть:

Отелло, Дездемона, Моника и все в таком ключе...

(Но это если честно, конечно).»

Отступать некуда. Он проходит расстояние в пять шагов. Быстро. Слишком уверенно. Хватает меня за шею — жёстко, ладонью, но не сжимает. Просто фиксирует. Его пальцы горячие, кожа сухая. Он секунд пять просто молча смотрит на меня в упор. Так близко, что я вижу прожилки в его глазах.

«По кирпичикам, по кирпичикам.

В кромешной темноте ты красива до неприличия.

Между коробок дом, зажигалкою среди спичек.

Расшатанный как шуруп.

Ты прости, но я просто взвинчен.»

Потом он заносит кулак. Первый удар — в челюсть. Резко. Мир дёргается в сторону, во рту появляется металлический привкус. Второй — туда же. Глухо. Я даже не успеваю вдохнуть.

«Опять кричу на всю улицу.

Слова - не воробей, но под утро они забудутся

И всё - то ли прямо в лоб, и мой то ли пьяный бред

Через полупьяный сброд снова выводя на свет.»

Я не сопротивляюсь. Наоборот — у меня вырывается короткий смешок. Боли я уже не чувствую, только тупое давление и звон в ушах. Он продолжает бить, методично, будто выполняет работу. А когда убирает руку с горла, я всё-таки падаю и понимаю, что давно потерял равновесие — просто держался на ногах потому, что он меня держал. Держал.

«Да, пропади всё пропадью.

Не проводи мне проповедь.

Пускай вредно, но мы всё же рады;

И нам не важно!

Важно, чтоб таращило цветами радуги!»

Лежу на спине. Асфальт холодный, шероховатый. Серый стоит рядом, тяжело дышит, грудь ходит ходуном. Потом он выдыхает и говорит запыхавшимся голосом: — В стукачи заделался, пидор. Меня пробирает смех. Не сразу, а волной — сначала внутри, потом наружу. Я кое-как заставляю себя приподняться. В глазах всё плывёт красными пятнами, картинка дергается. Лицо разбито, кровь течёт по щеке и где-то неприятно подсыхает, стягивая кожу.

«Во лбу семь пядей, но я сто пудов,

Как в первый раз попадаюсь на плутовки пути

Из неисповедимых и сто раз

Непроходимых расставленных паутин.»

Смех отступает. Я встаю на колени. Во рту крови слишком много — сплёвываю, она тянется густо и темно. Поднимаю взгляд и с самой тупой, кривой улыбкой смотрю на него. — Ну что ты, Серёженька, остановился, — говорю я. Улыбка уже не улыбка, настоящий оскал. — Ну давай, прикоснись ко мне ещё раз, я ведь так люблю твои кулаки. Он всё понимает. Это видно по тому, как у него темнеет лицо. Серый будто отмирает, заносит ногу и со злым, сдавленным: — Какой же ты придурок…

«И всё бросить бы, только вот - я бросаю все наугад;

Но выходит наоборот - время тянется, как сироп.

Она шепчет мне "ты дурак".

Снова мягенький, как сырок;

Непонятный, как тессеракт.»

Пинает меня в челюсть. Мир вспыхивает звёздочками. Изо рта вылетает кровь. Я с грохотом падаю назад, ударяюсь затылком, и дальше уже почти ничего не понимаю — только чувствую пинки по телу. В рёбра. В живот. В бедро. Мне не больно. Мне смешно.

«Я положил себя на эту музыку;

Потом, тебя в кровать - и будто косточки в арбузе мы;

Настолько коварно разные.

Своей душою чёрной полюбил кроваво-красное я.»

Это уже не смех — истерика, рвущаяся из груди. Он останавливается, пинки прекращаются, и сквозь шум в ушах я слышу грубый голос: — В машину. Всё замирает. Я переворачиваюсь на спину, продолжаю смеяться. Кто-то слегка наклоняется надо мной, но разглядеть не могу, всё перед глазами плывёт, как через мутное стекло, но узнаю голос. — Надеюсь, до тебя дойдёт, пидорок, — говорит тот самый мужик. — Таких, как ты, мы уничтожаем. И то, что там пытался донести мой братец, не думай, что кто-то всерьёз будет этим заниматься. Таким тварям, как ты, не место на Земле. Вас убивать надо. —Он делает паузу. — И не вздумай писать заяву. Я её так выверну, что тебе мало не покажется. И поверь, последнее, что ты увидишь в своей жизни, будет член какого-нибудь зека.

«Нам надо так, чтоб как под препаратами.

Да так, чтобы таращило всеми цветами радуги.

Да так, чтобы послаще;

Да так, и чтобы, как надо.

Да так, чтобы реальность нам стала бы вдруг ненадобна.»

Он уходит. А я всё ещё смеюсь. Вокруг собирается народ. Кто-то что-то говорит, кто-то тянет меня за руку, пытается помочь встать. Я отталкиваю его, ищу глазами рюкзак. Поднимаю. Пытаюсь закинуть на плечо — не выходит. Всё тело прошибает болью, будто меня догоняет всё сразу.

«Не исправлюсь, и поделом!

И не спрашивай, как дела.

Едет башней мой Вавилон.

И хватая за хвост идею - иду, пока не ослеп.

И всё так же семь дней в неделю; и каждый день,

Как семь бед.»

Я забиваю на автобус и просто иду домой пешком. Смех вроде остановился, но улыбка не сходит. Кажется, я чокнулся. И только сейчас до меня доходит, что трек всё ещё играет — значит, прошло не больше четырёх минут. А он уматал меня так, будто били часов десять.

«Но я живой, и песенка снова льёт

Электричеством в провода громче тысячи соловьев.

Но как кажется, всё вода - и тут каждый ждет свой ответ

Но на каждое слово "да", есть две тысячи слова "нет".»

И самое смешное — я даже на него не злюсь. Ни ненависти, ни ярости. Ничего. Я просто до сих пор ощущаю его тёплую руку на своём горле. И снова начинаю смеяться. «Да я же ебаный мазохист, не иначе».

«Да, пропади всё пропадью.

Не проводи мне проповедь.

Пускай вредно, но мы всё же рады;

И нам не важно!

Важно, чтоб таращило цветами радуги!»

До дома я добираюсь часа полтора. Кровь уже остановилась и даже успела засохнуть — ощущения отвратительные, кожу тянет, губы немеют. Дышать становится тяжело, тело всё сильнее начинает болеть, будто его медленно выкручивают изнутри. Я дохожу до подъезда и понимаю, что ноги больше не держат. Сажусь прямо на асфальт. Он холодный, но мне плевать. Мне просто нужно немного передохнуть. Совсем немного. Я прикрываю глаза. И отключаюсь. Прихожу в себя от того, что кто-то дергает меня за плечо. Сначала даже не понял, где я. Под щекой что-то жёсткое и ледяное, в нос бьёт запах сырости и пыли. Пытаюсь вдохнуть глубже — в груди простреливает так, что из меня вырывается хрип, больше похожий на смешок, чем на стон. — Эй… — кто-то рядом. — Парень, ты живой? Голоса будто из-под воды. Я приоткрываю глаза — передо мной асфальт, грязный, в трещинах, а над ним расплывчатые силуэты. Фонарь сверху режет глаза. — Не трогайте, — говорю, но выходит шепот. — Я… щас. «Щас» не наступает. Меня всё-таки трогают. Осторожно, но настойчиво. Чьи-то руки под плечи, под спину. Я дергаюсь, боль пронзает рёбра. — Тише, тише, — женский голос. — Мы скорую вызвали. Скорая. Смешно. — Не надо… — бормочу. — Я сам… — Сам ты уже никуда не дойдёшь, — отрезает другой голос, мужской. — Лежи. Я лежу. Потому что если встану — развалюсь. Пока ждём, кто-то протягивает мне салфетки. Я машинально беру, вытираю лицо. Салфетка сразу становится красной. Смотрю на неё и вдруг ловлю себя на том, что меня это не пугает. Не противно. Просто факт. — Тебя избили? — спрашивают. Я думаю секунду. — Типа того, — отвечаю. Не врать же. Но и объяснять — сил нет. Скорая приезжает быстро. Слишком. Значит, лежал я не «чуть-чуть». Меня грузят, фиксируют голову, спрашивают: где болит. — Везде, — честно отвечаю. Фельдшер хмыкает. В машине свет белый, жёсткий. Меня начинает трясти — не от холода, изнутри. Адреналин наконец отпускает, и тело вспоминает, что его вообще-то ломали. — Потерю сознания помнишь? — спрашивает женщина. — Да, — говорю. — Очень понравилось. Она смотрит на меня внимательно, но ничего не говорит. В приёмнике больницы всё как в кино, только без музыки. Каталка, потолок, лампы. Врач с усталыми глазами ощупывает лицо, челюсть, рёбра. — Кто бил? — дежурно спрашивает. Я молчу. — Заявление будете писать? — Нет. Слишком быстро. Он даже бровью не ведёт. — Уверены? — Более чем. Он кивает. Записывает что-то. Дальше стандартные процедуры: осмотры, рентген. Потом спокойное оглашение диагноза. — Лёгкое сотрясение. «Да у меня по-моему ещё старое не прошло». —Ушибы. Челюсть цела, повезло, а вот рёбрам не очень, четыре трещины. Полежишь пару дней, понаблюдаем. — Я не останусь, просто выпишете, что там надо и я домой поеду, — парирую я, — где там отказ подписать? Врач хмурится, потом всё-таки сдаётся. — Попозже медсестра зайдёт, занесет отказ и отдаст назначения, а пока вам нужно прокапать лекарства. Он уходит и оставляет меня одного в палате. Тихо. Слишком. Я смотрю в потолок и чувствую не смех, не истерику, не пустоту. А усталость. Такую, что хочется исчезнуть. Не умереть — именно исчезнуть. Чтобы никто не трогал, не смотрел, не решал за меня, кем я являюсь и что должен чувствовать. Где-то через полчаса приходит женщина средних лет и отдаёт мне назначение, в которых мне выписали херову тучу лекарств и мазей. Потом даёт мне бланк на отказ от госпитализации, я быстро всё заполняю и вызываю такси. Прошу таксиста остановиться у магазина. Он бросает на меня быстрый взгляд в зеркало — такой, каким смотрят на людей, к которым лучше не лезть с вопросами. Я перевожу деньги, дверь хлопает, и я остаюсь на улице. Ночь уже плотная, вязкая, но людей всё ещё много. Кто-то оборачивается, кто-то задерживает взгляд дольше, чем нужно, кто-то просто проходит мимо, делая вид, что не замечает. Мне плевать. Я кое-как доползаю до двери магазина. Реально доползаю — шаги короткие, неуверенные, будто тело собирается развалиться, если я ускорюсь. Обезбол укололи, да. Только вот боль всё равно сидит внутри, тупая и живая. Покупаю сигареты. Голос у меня хриплый, кассирша смотрит настороженно, но ничего не спрашивает. Выхожу, подкуриваю. Руки дрожат, пламя пляшет, с третьего раза получается. Только делаю первую затяжку и слышу рядом голос: — Ёпт твою мать, Матвей! Я вздрагиваю не от громкости, а от неожиданности. — Ты… — он запинается. — Ты чё, бля… что случилось? Не знаю, удивлён он больше или обеспокоен. По голосу — и то и другое сразу. — Столовая вообще с катушек слетела, — ухмыляюсь я. И тут же жалею. Рёбра пронзает, будто по ним ток пустили. Я кривлюсь, затяжка выходит рваная. — Шутник, бля, хуёв, — бурчит Андрюха. — Пошли. Доведу тебя. Я не отказываюсь. Даже не пытаюсь. Сам я реально не доковыляю — это ясно без слов. — Давай сюда свои бумажки, — он тянет руку. — Чё это у тебя? Я не успеваю ответить — он просто вырывает из рук назначения. Пробегает глазами, хмурится, потом смотрит на меня уже по-другому. — Есть дома что-то из этого? Я мотаю головой. — Перекись и пластырь, — добавляю. Он фыркает, но не улыбается. До подъезда добираемся медленно. Лифт, как назло, не работает — табличка «временно». Андрюха тихо матерится, потом просто подставляет плечо. — Давай, — говорит. — Не геройствуй. И почти тащит меня наверх. Не «поддерживает», а именно тащит. Я стараюсь не виснуть, но выходит так себе. — Раздевайся пока, — говорит он уже в квартире. — А я в аптеку сбегаю, куплю, чё надо. Он разворачивается к двери. — Да не надо, — выдыхаю я. — Я сам завтра схожу. — Не мороси, — отрезает Андрюха. — Сам ты максимум до кухни завтра дойдёшь. Сдаюсь. Молча протягиваю ему карту. Он смотрит на меня, как на клинического идиота, качает головой, разворачивается и уходит. Делать нечего. С ним бесполезно спорить. Иду в душ. Плохая идея. Очень плохая. Но мне надо. Просто надо постоять под горячей водой, даже если станет хуже. Вода бьёт по телу, и я почти сразу жалею — боль вспыхивает везде разом, дыхание сбивается. Я упираюсь лбом в плитку, стою, пока не перестаёт мутить. Вылезаю. С трудом вытираюсь. Подхожу к зеркалу. Лицо припухшее. Челюсть синяя, как будто чужая. Бровь рассечена, щека тоже — только сейчас замечаю. Губы — отдельная история, лучше бы не смотрел. Опускаю взгляд ниже. Там ещё хуже: гематомы растекаются по животу, по спине, по ногам, по рукам — фиолетовые, жёлтые, какие-то грязные. Карта побоев. Я морщусь. Зря. Кровь снова начинает бежать — тёплая, липкая. Я закатываю глаза, тянусь за полотенцем… Стук в дверь. Резкий. Уверенный. Натягиваю шорты — кофту сейчас физически не смогу надеть, даже мысль об этом отдаётся в рёбрах. Подхожу, открываю. И замираю. Андрюха стоит первым. Выгибает бровь. Потом щёлкает пальцами прямо перед моим лицом. — Приём! Матвей, ты завис! Я отмираю, делаю шаг в сторону. Андрюха заходит внутрь. И за ним — Серёжа. «Ебаная жизнь. Вселенная явно хочет моей смерти».