Тихо. Он слышит твою боль.

Со всеми этими разборками и беготнёй у меня вообще из башки вылетело, что на календаре уже начало февраля. А значит впереди маячила эта ванильная дата. Мы ж со зверьком теперь вроде как пара, официально. Пиздец, я до сих пор, когда вслух это произношу или даже просто думаю, сам себе не верю. Трэш какой-то, реально. Но, если честно, мне похуй, главное, что мне заебись, и Матвею со мной, кажется, тоже. Но тут встал ребром вопрос: а мы вообще должны этот праздник отмечать? Типа, розовые сопли, валентинки и вся эта лабуда? Я в этой романтичной хуйне шарю примерно так же, как в балете, поэтому решил звякнуть Андрюхе. Он с Алиской вечно какую-то движуху мутит, должен сечь. Достаю трубу, набираю. — Слышь, Андрюх, есть минута? — бурчу в трубку, стараясь звучать максимально буднично. — О, Серый! Для тебя всегда найдётся. Чё, опять кого-то прикопал и грехи опустить надо? — Да завали ты... Слушай, тут такое дело. Скоро это... четырнадцатое. Ну, день влюблённых, вся хуйня. Вы с Алиской чё делать будете? На том конце провода наступила тишина, а потом Андрюху просто прорвало. — А-ха-ха! Серый! Неужели наша суровая машина решил прикупить плюшевого мишку? Я не ослышался? Ты хочешь устроить Матвею романтик? — Андрей, блять, я сейчас трубку положу, — рыкнул я, чувствуя, как уши начинают гореть. — Я просто спрашиваю, как это у нормальных людей принято. Чтобы не выглядеть как полный дебил. — Ладно, ладно, остынь, Ромео районного масштаба, — Андрюха всё ещё хрюкал от смеха. — Ну, смотри. Можешь купить ему огромный букет роз. Или нет, лучше закажи лимузин, обклей его сердечками и подкати к универу. О, придумал! Купи парные футболки: на одной написано «Я его зверёк», а на другой «Я его хозяин». Представь, как вы в них на пары завалитесь! — Ты ебанутый? — я сокрушённо потёр лоб. — Я серьёзно спрашиваю, а ты мне какую-то дичь втираешь. Какие нахуй футболки? — Ну а чё ты тогда паришься? — уже серьёзнее сказал Андрюха. — Своди его куда-нибудь. Подари чё-нибудь для души. Ты же сам говорил, он у тебя парень с сюрпризами. — Ладно, толку от тебя как от козла молока, — выдохнул я. — Давай, шутник, Алиске привет. Я сбросил вызов, чувствуя, что только больше запутался. В жопу Андрюху с его лимузинами. Открываю браузер на телефоне, пальцы нехотя вбивают в поиск: «что подарить парню на 14 февраля». Выскакивает какая-то дичь: носки, кружки, ужины при свечах... — Кристаллы, блять... ужины... — пробормотал я, листая страницы. Я откинулся на сиденье машины, глядя в лобовое стекло, и вдруг вспомнил. Как-то вечером, когда мы только начали нормально общаться, зверёк обмолвился, что в школе играл на барабанах. Рассказывал, как его пёрло от этого ритма, как он палочки об коленки ломал. Говорил об этом с таким азартом, что я тогда еще подумал: «Нихуя себе, спокойный парень». — Барабаны... — я прищурился. — Это уже интереснее. Я полез искать музыкальные магазины. Просто купить палочки было скучно. Дарить целую установку в его квартиру, он меня пошлёт вместе с ней. И тут мне попалась реклама: «Студия для репетиций. Аренда зала. Пошумите в свое удовольствие». В голове сразу сложился план. Никаких розовых соплей в ресторанах. Мы просто поедем туда, где никто нас не видит. Я закажу ему классные профессиональные палочки, желательно именные, может, или просто крутые. И пускай он там оторвется, выплеснет всё, что накопилось. А я посижу рядом, посмотрю, как мой «тихий» зверёк превращается в настоящего рок-н-ролльщика. — Так, это уже похоже на дело, — я нажал на ссылку, вбил адрес в навигатор. — Посмотрим, как ты стучишь, Матя. Оставалось только придумать, как его туда затащить, чтобы он до последнего не выкупил, к чему я клоню. Съездил я на ту самую студию. Договорился с админом, забронировал на утреннее время четырнадцатого, и он короче мне заодно ссылку скинул, на профессиональные палочки, показал мне, какие реально заебатые, и я оформил заказ уже в машине, потому что всё-таки решил сделать с гравировкой. Вернулся домой в странном настроении. В хате было тихо, только из кабинета доносилась негромкая классическая музыка. Батя был дома. Декан, гроза прогульщиков, но для меня, просто человек, который вытаскивал меня из всех передряг. Я завалился на диван, вытащил телефон.

Я:

«Чё делаешь?»

Зверёк мой: «Пытаюсь понять, зачем мне знать теорию вероятностей, если вероятность того, что я сейчас усну над учебником, равна 100%».

Я:

«Завязывай. Сходи чаю попей.

Вечером заскочу».

Зверёк мой: «С нетерпением жду:)» Я улыбнулся и пошел к кабинету. Дверь была открыта. Отец сидел в своем глубоком кресле, в очках, листал какую-то рукопись. Увидев меня, он тут же отложил бумаги и тепло улыбнулся. — Пап, есть минута? — я присел на край стола. — Для тебя всегда есть, Сережа. Проходи, присаживайся. Как успехи? Видел твою последнюю работу по макроэкономике, прогресс налицо. Помог кто-то? — он хитро прищурился. — Да... есть там один толковый кадр, — я отвел взгляд, чувствуя, как теплеют уши. — Слушай, пап... Расскажи про маму. Какая она была? Ну, когда вы только познакомились. Отец на мгновение замер, и его лицо осветилось какой-то особенной, светлой грустью. Он откинулся на спинку кресла и заулыбался, глядя куда-то в пространство. — Мама... — выдохнул он. — Знаешь, она была как стихия, Сережа. Невероятная. Если она заходила в комнату, всё остальное меркло. Она не шла по жизни, она летела. Помню, как мы познакомились: она ворвалась на мою лекцию, опоздав на сорок минут, и вместо того, чтобы извиниться, начала спорить со мной по поводу темы занятия. И так горячо, так искренне! Я тогда сразу понял, с этой женщиной скучно не будет никогда. — Он засмеялся, вспоминая их молодость. — Она была очень чуткой. Видела людей насквозь. А праздники... Она так обожала их, праздновала все, а самый любимым у неё был 14 февраля. Она говорила, что это лишний повод напомнить, как важно беречь друг друга, когда ты нашёл своего человека. Как важно слышать и понимать друг друга, и я слышал её, именно за это она ценила меня. Я слушал его, и ком в горле становился всё ощутимее. — Пап... а если... ну, если этот человек... не совсем тот, кого от меня ждут? Я замолчал, глядя в пол. Батя встал, подошел ко мне и положил руку на плечо. Его жест был таким понимающим, таким поддерживающим, что я почувствовал, как напряжение, копившееся неделями, начало уходить. — Сережа, послушай, — он заглянул мне в глаза, и в них не было ни капли осуждения. — Я ведь твой отец. И я не слепой. Я вижу, как ты изменился. Стал серьезнее, спокойнее. Матвей, замечательный парень. Очень талантливый, глубокий. Если он, тот человек, который заставляет твое сердце биться чаще и делает тебя лучше, то я только рад. Мама бы тебя точно поддержала. Она всегда говорила: «Главное — это любовь, остальное — условности». Я выдохнул, чувствуя, как гора свалилась с плеч. — Спасибо, пап. Реально... спасибо. — Ну всё, иди уже, — батя по-доброму хлопнул меня по плечу, и в его глазах блеснули те самые искорки, которые я видел на старых свадебных фото. — А то у меня ещё работы много, мы обязательно ещё поговорим, а ты съезди к Матвею. — Он улыбнулся. Я стоял, тупо хлопая глазами, и чувствовал, как внутри всё разжимается. Кажется, я только сейчас начал дышать полной грудью. — Спасибо, пап. Ты... ты даже не представляешь, как мне это было важно. Я почти вылетел из квартиры, перепрыгивая через две ступеньки. На улице ударил мороз, но я его даже не заметил, меня изнутри так штырило, что можно было обогреть весь квартал. Прыгнул в машину, врубил музыку погромче и рванул к зверьку. Внутри всё пело. Больше никаких недомолвок, никаких «друзей» для прикрытия и косых взглядов дома. Отец всё выкупил и не просто не осудил, а типа благословил нас. Я затормозил у его подъезда, схватил с заднего сиденья пакет с его любимыми пончиками, который успел прихватить по дороге, и взлетел на этаж. Когда зверёк открыл дверь, я даже слова сказать не успел, просто ввалился внутрь, отбросил пакет на тумбочку и сгрёб его в охапку. — Серый? Ты чего такой... бешеный? — он засмеялся, пытаясь отстраниться и заглянуть мне в лицо. Я уткнулся носом в его шею, вдыхая запах его кожи, и прошептал прямо ему в ухо: — Всё, зверёк, пиздец. Я с батей поговорил... Он всё понял без признания. И он... он за нас. Слышишь? Ебать, он не против. Зверёк замер в моих руках, и я почувствовал, как он медленно выдыхает, расслабляясь всем телом и крепче прижимаясь ко мне в ответ. Он отстранился через пару секунд, его глаза хитро блеснули, и на губах заиграла та самая шкодливая улыбка. — Погоди, — он прищурился, шутливо ткнув меня пальцем в грудь. — Раз уж сам декан в курсе и, как ты говоришь, «за нас»... получается, мне теперь полагается «автомат» за семестр по старой дружбе? Ну, чисто по-семейному? Я на мгновение завис от такой наглости, а потом заржал в голос, подхватывая его под бёдра и усаживая на тумбочку в прихожей. — Мечтай, — я прижался своим лбом к его. — Зная моего батю, он теперь с тебя в три шкуры драть будет, и следить, чтобы учился как положено. Так что готовься, халява отменяется, будешь зубрить ещё круче. — Ну вот, — притворно вздохнул Матвей, обхватывая мою шею руками. — А я уже надеялся на коррупционные связи. — Придётся брать знаниями, — я поцеловал его в кончик носа, а затем отстранился. Одной рукой подхватил пакет с пончиками, а второй крепко сжал руку Матвея и потянул его за собой на кухню. — Всё, хорош обниматься на пороге, — хмыкнул я, усаживая его за стол. — Чай будем пить, а потом эту чёртову вероятность решать. А то, если меня завтра на паре спросят, а я ни в зуб ногой, опять бате жаловаться будут. Зверёк прыснул, наблюдая, как я по-хозяйски гремлю чайником. — Серый, ты и вероятность? Это же за гранью возможного. Ты же обычно на парах либо спишь, либо в окно смотришь с таким видом, будто план захвата мира строишь. — Не пали контору, — я бросил в кружки заварку и вывалил пончики на тарелку. — Раньше мне было похуй, а сейчас… ну, не хочу, чтобы батя думал, что я совсем безнадежный. Да и ты меня задолбаешь своими лекциями, если я завалюсь. Так что давай, допиваем чай, открываем твой талмуд и объясняй на пальцах. Мы сидели на кухне, и этот вечер был каким-то на редкость правильным. Я жевал пончик с глазурью, слушая, как зверёк начинает что-то увлеченно рассказывать про комбинаторику и шансы выпадения нужного числа. Смотрел на него: на то, как он жестикулирует, как загораются его глаза, когда он переходит к сути, и ловил себя на мысли, что мне вообще плевать на эту зубриловку. — Слушаешь? — он вдруг замолчал, подозрительно глядя на мою довольную физиономию. — Или просто делаешь вид? — Слушаю-слушаю, — я подался вперед и легонько щелкнул его по носу. — Просто вероятность того, что я сейчас всё брошу и снова полезу к тебе обниматься, растет с каждой секундой. Но ты продолжай, Матя, я очень стараюсь быть прилежным учеником. Он покраснел, уткнулся в тетрадь, но я видел, что он улыбается. Вечер прошел за учебниками, и, честно говоря, я даже начал что-то соображать. А может, просто учитель был слишком хорош. Я откинулся на стуле, стараясь дышать ровно, но это уже почти не получалось. Зверёк объяснял производную, тихо, чуть запинаясь, иногда поправляя волосы, которые лезли в глаза. Его голос был мягкий, чуть хрипловатый от долгого говорения, а пальцы нервно крутили ручку, пока он чертил очередную кривую прямо на кухонном столе, между кружкой с остывшим чаем и тарелкой с недоеденными пончиками. И вот это всё вместе: его сосредоточенное лицо, то, как он прикусывал нижнюю губу, когда подбирал слова, как тонкие пальцы уверенно водили по странице, медленно, но неотвратимо, сводило меня с ума. Я чувствовал, как кровь приливает вниз, как ткань спортивок становится тесной. Ещё минута, и я точно не выдержу. — Матя, — голос вышел ниже, чем хотелось. Он поднял глаза, удивлённо моргнул. — Что? Я молча встал. Обошёл стол. Наклонился. Одним движением забрал у него тетрадь и ручку, бросил их на край столешницы рядом с сахарницей. Он даже не успел возмутиться, я уже притянул его за ворот футболки и поцеловал. Жёстко, голодно, с языком сразу, без предупреждения. Зверёк коротко охнул мне в рот, пальцы вцепились в мою футболку на груди. Сначала замер, а потом ответил, робко, но жадно, будто тоже долго сдерживался. Я сильнее впился в губы, одновременно толкая его назад, пока его поясница не упёрлась в край кухонного стола. Он послушно откинулся чуть назад, опёрся ладонями о столешницу, раздвинул колени, впуская меня между ног. Руки сами скользнули ему под футболку, кожа горячая, живот дрожит под пальцами. Я провёл ладонью вверх, задел соски, и зверёк выгнулся, тихо застонал прямо в мой рот. — Ты… невыносимый, — выдохнул он, когда я отстранился, чтобы стащить с него футболку через голову. — Знаю, — я ухмыльнулся, уже расстёгивая свои шорты. — Но ты же сам меня таким сделал. Его взгляд метнулся вниз, на мою уже полностью стоящую эрекцию, обтянутую только спортивками. Глаза потемнели, щёки стали почти малиновыми. Я стянул с него штаны вместе с трусами одним рывком. Зверёк дёрнулся, но не сопротивлялся, только сжал мои плечи сильнее. Он сидел на краю стола, ноги разведены, а я стоял между ними. Мы оба оказались голыми за считанные секунды. Я снова прижался к нему всем телом. Член к члену, горячие, твёрдые, уже влажные на кончиках. Я обхватил нас обоих одной рукой, медленно провёл вверх-вниз. Матвей всхлипнул, запрокинул голову, стукнувшись затылком о кухонный шкафчик, и прерывисто прошептал: — Боже…да… Я двигал рукой ритмично, плотно сжимая, иногда проводя большим пальцем по головкам, размазывая предэякулят. Он повторял мои движения, тонкие пальцы легли поверх моих, помогали, ускоряли. Мы дрочили друг друга в две руки, тяжело дыша в чужие губы, иногда целуясь беспорядочно, с языками и зубами. Стол под зверьком поскрипывал от наших движений. Его бёдра мелко дрожали, пресс напрягался, он уже почти не мог держать ритм. — Я… я сейчас… — простонал он мне в шею. — Давай, Матя, кончи, — я ускорил руку, сжал сильнее, — я тоже близко. Зверёк выгнулся, тихо вскрикнул, и горячие толчки ударили мне по пальцам, по животу, капли попали даже на столешницу и на край его бедра. Я продержался ещё секунд пять — его сперма, его запах, его дрожащее тело подо мной — и тоже кончил, рыча ему в плечо, выплёскиваясь длинными струями поверх его живота, своей руки и частично на стол. Мы замерли, тяжело дыша. Кухня пахла чаем, потом и сексом. Я медленно отпустил нас, но не стал сразу вытирать руку о футболку. Вместо этого наклонился, поцеловал его в висок и тихо сказал: — Подожди секунду, зверёк. Сейчас всё уберу. Я отошёл к раковине, открыл нижний шкафчик, достал пачку салфеток, тех самых, что всегда лежат под мойкой. Вернулся, взял несколько штук и сначала аккуратно начал обтирать его: живот, где всё было особенно липко и горячо, бедра, где капли стекли ниже, потом руку, которой он помогал мне. Он сидел, чуть покачиваясь, смотрел на меня сверху вниз с полуприкрытыми глазами и слабой улыбкой. — Ты как ребёнка… — пробормотал он, но в голосе не было протеста, только лёгкая хрипотца после оргазма. — Ну мой же ребёнок, — я подмигнул, продолжая вытирать его нежно, почти ласково, пока кожа не стала почти сухой. Потом взял ещё салфеток и быстро прошёлся по себе: по животу, по руке, по члену, который уже начинал мягчать. Выкинул использованные в мусорку под раковиной. Зверёк всё ещё сидел на столе, теперь уже чистый, но с румянцем до ушей. Потом он открыл глаза, взгляд мутный, но уже осмысленный. — Хочу… большего, — тихо сказал он, почти шёпотом. — Хочу тебя… внутри. Я замер. Погладил его по щеке большим пальцем, убрал влажную прядь со лба. — Матя… — голос сел. — Я тоже хочу. Очень. Правда. Но я… боюсь сделать тебе больно. Ты же никогда… и я ни разу, бля. Если я тебя сделаю слишком больно, я себе этого не прощу. Он смотрел на меня долго, потом слабо улыбнулся и потянул меня за шею вниз, чтобы поцеловать уже нежно, медленно. — Тогда попробуем позже, — прошептал он мне в губы. Я выдохнул, прижался лбом к его лбу. — Ладно… но только если ты обещаешь сразу говорить, если что-то не так. Даже если просто «неудобно» или «стоп». Хорошо? — Хорошо, — он обнял меня за шею обеими руками. — А сейчас… помоги мне слезть со стола, а? Ноги дрожат. Я усмехнулся и подхватил его под бёдра и под коленки, как принцессу какую-то, и понёс в комнату. Он лениво обвил мне шею руками, уткнулся носом в шею и тихо хмыкнул: — Ты прям как в кино, Серый… — Заткнись, Матвей, а то уроню, — буркнул я, но сам улыбнулся в его макушку. Аккуратно, чтоб не грохнуть, закинул его на кровать. Он шлёпнулся на спину, раскинул руки, футболка задралась, живот открылся, я аж сглотнул, но сдержался. Пошёл к телеку, схватил пульт с тумбочки и прыгнул на кровать рядом с ним, аж матрас прогнулся. — Что посмотрим? — спросил он, уже устраиваясь поудобнее, подползая ближе. — Давай взрывных котят посмотрим, вообще ебейший мульт, — отвечаю я, включая Zetflix и быстро находя тот самый. — Там короче два кота будет, один Бог, другой Дьявол, их там в канцелярии на землю отправили. Зверёк пожал плечами, типа «ну ладно», и сразу перекатился ко мне, положил голову мне на грудь, закинул ногу сверху. Я обнял его одной рукой за плечи, второй держал пульт, пока мультик загружался. Свет в комнате выключил, остался только экран и уличный фонарь за шторой. Сначала мы ржали оба, коты в кадре расхуярили весь гипермаркет, потом семья приютившая одного кота, сбила единорога. Где-то через час он затих. Сначала просто дышал ровно, потом дыхание стало глубже, медленнее. Я глянул вниз, глаза закрыты, ресницы длинные, губы чуть приоткрыты, щёки розовые от тепла под пледом. Заснул, тихий мой. Я звук убавил почти до нуля, оставил только картинку мелькать. Лежу, глажу его по спине через футболку, медленно, пальцами по позвоночнику вверх-вниз. А в голове уже крутятся его слова с кухни. «Хочу… большего. Хочу тебя… внутри». Бля, как он это сказал, тихо, почти шёпотом, но глаза такие честные, без подколов. И я же тоже хочу, пиздец как хочу. Давно уже. Не просто подрочить и кончить, а именно… взять его полностью. Чтоб он стонал подо мной, чтоб вцеплялся в меня, чтоб моё имя выкрикивал, когда кончит. Но каждый раз, как думаю об этом по-настоящему, сразу накрывает: а вдруг я ему больно сделаю? Я же привык, что всё решается кулаками быстро и без соплей. А с Матвеем… с ним я не такой. С ним я боюсь даже голос повысить, когда он уставший. С ним я могу часами просто лежать, как щас, и просто дышать в его волосы. И мне этого хватает. Но он сказал «хочу большего». И я знаю, что он имеет в виду не просто дрочку на кухне. Он хочет, чтоб я его… ну, чтоб мы стали совсем одним. Я аккуратно убрал прядь волос с его лба, поцеловал в висок, тихо, чтоб не разбудить. В груди тепло разлилось, но и стрёмно стало одновременно. Надо будет глянуть видосы, как всё правильно делать.

***

Спустя несколько дней мне наконец-то пришло уведомление, что заказ доставлен. Я сорвался с места быстрее, чем куда-либо, мандраж был какой-то дикий, будто я не палочки забираю, а детонатор от бомбы. Забрал посылку, закинул на заднее сиденье и долетел до дома. Заскочил в квартиру и пулей пролетел в свою спальню. Я сел на кровать и осторожно вскрыл упаковку. Внутри лежала коробка из плотного черного картона. Открыл её и честно, даже сам прифигел. Палочки были идеальные: увесистые, из светлого, полированного дерева, которое приятно холодило ладонь. На каждой из них тонкой гравировкой было выведено: «Моему Дикому Зверьку». Я провел большим пальцем по буквам. Смотрелось чертовски круто, не по-детски, а стильно, как раз под стать Матвею. Представил, как он возьмет их в руки, как у него глаза округлятся, когда он поймет, что это. Ухмыльнувшись своим мыслям, я достал телефон. Руки так и чесались ему написать, хотя мы виделись всего пару часов назад.

Я:

«Чё там пары ещё не закончились?

Препод снова нудит?»

Зверёк мой: «Я его не слушаю. Я пытаюсь понять, почему ты так быстро убежал из универа. Даже «пока» нормально не сказал. Опять дела секретные?» Я усмехнулся, вертя в пальцах одну из палочек.

Я:

«Да так, заскочил в одно место. Слушай, зверёк, на субботу ничего не планируй. С утра за тобой заеду. И оденься как-нибудь попроще, не на бал поедем».

Зверёк мой: «Серый, ты меня заинтриговал. Куда поедем?»

Я:

«Потом узнаешь.

Не задавай лишних вопросов, просто будь готов к десяти».

Я вышел из чата и зашел в браузер, один момент мне всё-таки не давал покоя. Перешёл на вкладку инкогнито потому что, бля, стыдно даже перед самим собой. Набрал в поиске: «как правильно подготовить парня к анальному сексу первый раз». Пальцы чуть дрожали, пока стучал по экрану. Выскочило дохуя всего. Статьи, форумы, реддит, ютуб-видео с размытыми лицами. Я начал с текстов, думал, так проще. Читал про смазку (обязательно на водной основе, много, бля, очень много), про прелюдию, про пальцы. Про расслабление мышц, дыхание, стоп-слово. Всё по уму, по-научному почти. Я кивал сам себе, запоминал: «не торопись, следи за реакцией, если напрягается, сразу назад». Потом решил видео глянуть. Открыл первое попавшееся — «Gay anal for beginners tutorial». Ведущий какой-то белый дядька лет 35, спокойный голос, типа учитель на уроке. Показывает на манекене сначала, потом переходит к живому парню, оба голые, всё в кадре крупно. Я смотрел и чувствовал, как внутри всё скручивается от омерзения. Это выглядело так механически, так мерзко. Пальцы входят, выходят, растягивают, комментируют: «Вот здесь простата, нажимайте вот так». Парень в кадре стонет театрально, как в дешёвом порно. Закрыл вкладку через минуту. Открыл другую, там уже жёстче, два здоровых мужика, один орёт, второй долбит как отбойный молоток. Меня аж затошнило. Выключил звук, но картинка всё равно резала глаза. Это не то. Совсем не то. Я же не хочу его так, грубо, быстро, чтоб только кончить. Я хочу, чтоб ему было хорошо. Чтоб он смотрел на меня и улыбался, а не морщился от боли. Скроллил дальше. Нашёл ролик под названием «Gentle first time anal guide — slow and caring». Там парень с парнем, оба молодые. Камера мягкая, свет приглушённый, музыка тихая. Они целуются долго, потом ведущий мажет пальцы смазкой, шепчет: «Скажи, если что-то не так». Вводит один палец медленно, ждёт, пока партнёр выдохнет и расслабится. Потом второй. Всё по чуть-чуть, с паузами, с поцелуями в живот, в бёдра. Тот, кто снизу, улыбается, гладит по голове, говорит «ещё можно». Никаких криков, никакого насилия над телом. Просто двое, которые хотят друг друга по-настоящему. Я смотрел и чувствовал, как отпускает. Вот это да. Вот так я хочу. Медленно. С кучей слов. С остановками. Чтоб он знал, что я остановлюсь в любую секунду, если он попросит. Чтоб он доверял мне полностью. Выключил телефон, откинулся на подушку. В груди всё ещё муторно от тех первых видео, как будто насмотрелся на какую-то грязь. Но теперь хотя бы понятно, что делать. Не как в порнухе с района, где все орут и кончают за три минуты. Надо в аптеку ещё сгонять, пиздец я заморачиваюсь конкретно, да похуй, я ж просто хочу, чтоб по красоте всё было. Встал, накинул куртку, схватил ключи. На улице морозец подкусывал, февраль всё-таки, хотя и не сильно. Дошёл до ближайшей аптеки, той, что на углу, где всегда тётки в белых халатах смотрят на тебя как на преступника, если берёшь что-то “не то”. Зашёл внутрь. В нос ударил запах валерьянки и спирта. За прилавком две тётки: одна молодая, лет 25, вторая постарше, с очками на цепочке. Я сразу к молодой подошёл, меньше шансов на нотации. — Добрый день. Скажите, у вас есть… эээ… гель-смазка? — голос чуть сел, но я постарался говорить ровно, как будто спрашиваю аспирин. Она даже не моргнула, кивнула: — Конечно. Для какого? Вагинальный, анальный, универсальный? Бля, прям в лоб. Я почувствовал, как уши горят. — Анальный… ну, или универсальный, но чтоб для анала подходил. На водной основе. Она полезла под прилавок, достала несколько коробочек. — Вот Contex Strong, специально анальный, густой, долго держится. Или Durex Play, но он полегче. А вот Ёska, натуральная, без отдушек, многие берут для первого раза. Я взял Ёska, выглядит нормально, без всяких “охлаждающих” эффектов. Потом Contex Strong на всякий случай, вдруг одной мало. Она пробила всё на кассе, улыбнулась уголком рта, я взял пакетик, засунул в карман и пулей вылетел с аптеки. Бля, сердце колотится, пиздец как сильно. До дома я добрался быстро. К зверьку я сегодня не поеду, иначе до субботы я точно не дотерплю. В субботу утром я чувствовал себя на редкость странно: ни мандража, ни желания поскорее со всем разделаться. Просто спокойная уверенность, что всё пройдёт как надо. Я закинул коробку с палочками под сиденье, прогрел тачку и поехал к зверьку. Припарковался у подъезда и набрал его номер. — Выходи, я внизу, — коротко бросил я, когда он ответил. Через пять минут дверь подъезда распахнулась, и на улицу выскочил Матвей. Он был в своей привычной куртке, без всякого пафоса, только нос немного покраснел от морозного воздуха. Запрыгнул в машину, пахнув на меня холодом и своим мягким парфюмом. — Привет, — он пытливо заглянул мне в лицо, пристёгиваясь. — Куда мы всё-таки едем? Ты весь вечер загадками говорил. — Привет, — я вырулил со двора. — Едем за город, в промзону. Там одно место есть интересное. Не переживай, зверёк, сегодня только культурная программа. Он только хмыкнул, но по глазам было видно, что ему чертовски любопытно. Мы ехали минут сорок, постепенно оставляя жилые кварталы позади. Когда я затормозил у старого, на вид обшарпанного ангара, он недоумённо повёл плечом. — Серый, ты уверен, что нам сюда? Тут выглядит так, будто здесь снимают фильмы про маньяков. — Доверяй мне, — я заглушил двигатель и достал из-под сиденья ту самую чёрную коробку. — Это тебе. С праздником, что ли. Я протянул ему подарок. Зверёк осторожно взял коробку, пальцами коснулся матовой поверхности и медленно открыл крышку. Когда он увидел палочки, он замер. А когда прочитал гравировку «Моему Дикому Зверьку», у него даже дыхание перехватило. — Это... палочки? Настоящие? — он вытащил одну, пробуя её вес. — Серый, ты как вообще... откуда ты узнал, какие нужны? — Админ на студии подсказал, — я ухмыльнулся, глядя, как у него загораются глаза. — Пошли. Я там зал забронировал на пару часов. Посмотрим, не забыл ли ты, как ими пользоваться. Покажешь мне класс? Мы вышли из машины и направились к дверям студии. Зверёк шёл рядом, сжимая палочки в руках так, будто это было самое ценное, что он когда-либо держал. Мы зашли внутрь. Студия встретила нас запахом старого поролона и какой-то специфической «музыкальной» пыли. Админ кивнул нам как своим и открыл дверь в один из залов. Посреди комнаты, под светом ламп, стояла мощная установка: блестящие тарелки, глубокие барабаны, всё серьезно. Матвей замер на пороге. Он смотрел на установку так, будто встретил старого друга, с которым не виделся вечность. Осторожно прошел внутрь, присел на круглый стульчик и положил новые палочки на колени. — Ну чё ты? Давай, зажигай, — я привалился к стене, скрестив руки на груди. Он неуверенно крутанул палочку в пальцах. Было видно, что он мандражирует, плечи напряжены, взгляд бегает. Он аккуратно ударил по хай-хэту, потом по малому барабану. Звук вышел тихим, каким-то несмелым. — Я сто лет не практиковался, Серёж... Пальцы как деревянные, — пробормотал он, пробуя педаль бочки. — Да расслабься ты. Здесь никого нет, кроме нас. Просто начни, как чувствуешь. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза на секунду, а потом начал выбивать знакомый ритм. Неспешный, тягучий. Я не сразу узнал мелодию, пока он не прибавил громкости. Это была «Creep» Radiohead. Сначала он играл аккуратно, прислушиваясь к звуку. Но постепенно его лицо начало меняться. Пропала эта вечная настороженность, челюсть расслабилась. Когда песня дошла до того самого взрывного момента перед припевом, Матвей будто сорвался с цепи. Он ударил по тарелками так, что у меня в ушах зазвенело. Вся его скромность, всё это «настороженное» поведение просто испарилось. Он колотил по барабанам с такой силой и драйвом, что я невольно выпрямился. Его волосы летали из стороны в сторону, на лбу выступила испарина, а в руках эти чертовы палочки мелькали так быстро, что я едва успевал следить. Я стоял с открытым ртом, реально охуевая от увиденного. Мой тихий, спокойный зверёк сейчас выглядел как настоящий псих в лучшем смысле этого слова. В каждом ударе была такая энергия, такая ярость и свобода, что у меня мурашки по коже пошли. Когда он закончил последним мощным ударом в тарелку, в комнате повисла звенящая тишина, только железо еще продолжало мелко вибрировать. Зверёк тяжело дышал, пряди волос прилипли к вискам, а в глазах горел такой дикий огонь, какого я раньше никогда не видел. — Ни хрена себе... — выдавил я, отклеиваясь от стены. — Матя, ты... ты сейчас серьезно был? Это было просто охеренно. Он поднял на меня взгляд, вытирая пот рукавом, и широко, искренне улыбнулся. — Знаешь, как мне этого не хватало? — выдохнул он. — Будто пробку из бутылки выбило. Спасибо тебе, Серёж. Это лучший подарок в моей жизни. Я подошел к нему, положил руки на плечи и легонько встряхнул. — Ты настоящий зверь за этой установкой, Матвей. Он рассмеялся, перебирая в руках свои именные палочки. — Посидишь со мной еще? Я хочу еще одну вещь попробовать. — Да я теперь отсюда вообще не уйду, пока ты не выдохнешься, — я уселся на пол прямо перед установкой. — Жги, я твой главный фанат. Матвей, сыграл ещё пару битов, а потом вдруг протянул мне палочки. — На, держи. Теперь твоя очередь. Я отшатнулся и замахал руками, как от огня. — Не-не-не, зверёк, завязывай. Я в этом деле как медведь с балалайкой. Я лучше со стороны посмотрю, целее инструмент будет. — Ну уж нет, Серый, — Он хитро прищурился и похлопал по стульчику рядом с собой. — Ты меня заставил позориться, теперь сам давай. Тут не надо быть профи. Просто бей по тому, что видишь, выплесни агрессию. Это же почти как спарринг, только звук другой. Я нехотя поднялся и уселся на его место. Установка казалась огромной и непонятной. Я взял палочки, в моих ладонях они казались слишком лёгкими и изящными. Матвей встал сзади, накрыл мои руки своими и начал показывать базу. — Ногой жми на педаль бочки... Вот так. А теперь правой рукой по тарелке, — командовал он, наклонившись к самому моему уху. Я попробовал. Бах! Звук вышел корявым и слишком громким. Зверёк засмеялся. — Грубо, Серый! Слишком много силы, давай ритмичнее. В итоге всё быстро превратилось в полнейший хаос. Мы вдвоём навалились на эту несчастную установку: я пытался выбить хоть какой-то бит, а Матвей одной рукой перехватывал мои палочки, другой колотил по тарелкам, и мы просто начали орать какую-то несуразицу под этот грохот. Это не было музыкой, это был чистый, первобытный шум. Мы ржали как ненормальные, когда я случайно попал палочкой по ободу вместо барабана, и звук вышел похожим на выстрел. Через час такой «терапии» мы оба окончательно выдохлись. Я откинул палочки в сторону и просто сполз со стула на пол, вытирая лицо краем футболки. Матвей плюхнулся рядом, прислонившись спиной к бочке. — Пиздец, — выдохнул я, глядя в потолок. — Это было громче, чем любая драка в моей жизни. У меня в башке до сих пор звенит. — Зато круто, — зверёк повернул ко мне голову, его щеки горели румянцем, а волосы были в полнейшем беспорядке. — Ты даже не представляешь, как мне было нужно вот так... просто пошуметь. Без правил и без нот. Я повернулся на бок, опираясь на локоть, и посмотрел на него. В этой полутёмной студии, среди кабелей и инструментов, он выглядел таким счастливым и настоящим, что у меня в груди что-то болезненно сжалось от нежности. — Рад, что тебе зашло, Матя, — я протянул руку и убрал прилипшую прядь с его лба. Матвей потянулся ко мне и коротко, но очень крепко поцеловал. — Поехали домой? Я, кажется, сейчас усну прямо на этом ковролине. — Поехали, рок-звезда, — я поднялся и подал ему руку. Когда мы вышли из зала, я легонько подтолкнул Матвея к выходу. — Иди прогревай тачку, я сейчас. Забыл там кое-что на стойке уточнить, — я бросил ему ключи. Матвей, всё ещё немного заторможенный и разомлевший после игры, кивнул и вышел на улицу. Я же развернулся и подошёл к админу. Тот как раз протирал какие-то провода. — Слышь, друг, — я облокотился на стойку. — Абонемент на год в этот зал можно же оформить? Админ понимающе ухмыльнулся, быстро застучал по клавишам и через пару минут выдал мне пластиковую карту. Я расплатился, не глядя на сумму, оно того стоило. В машину я запрыгнул, когда зверёк уже вовсю подпевал какому-то треку по радио. Я молча протянул ему карту. — Это что? — он нахмурился, разглядывая пластик. — Абонемент. На год, — я переключил передачу и посмотрел ему прямо в глаза. — Матя, ты реально круто играешь. Прямо очень. Не вздумай это забрасывать из-за учёбы или ещё какой хрени. Тебе это нужно, я же видел, как тебя штырит. Приходи сюда и выбивай всё дерьмо из этих барабанов, когда прижмёт. Понял? Он несколько секунд просто смотрел на карту, а потом резко подался ко мне и впился в мои губы поцелуем, таким горячим и искренним, что у меня аж в глазах потемнело. — Серый... ты невероятный, — прошептал он, отстранившись всего на миллиметр. — Да ладно, поехали уже, — буркнул я, скрывая смущение за привычной грубостью. — Домой хочу. До дома зверька долетели быстро. Усталость навалилась свинцовым грузом, но это была приятная тяжесть. По приезде сразу решили в душ, нужно было смыть с себя усталость этого дня. Я пошёл первым, быстро смыл с себя пыль студии и пот, переоделся в домашние штаны и вышел, вытирая голову полотенцем. — Всё, зверёк, твоя очередь. Пар кости не ломит, иди грейся, — я легонько шлепнул его, когда он проходил мимо. Выключаю основной свет в комнате, оставив только мягкую светодиодную подсветку вдоль карниза, комната сразу окрашивается в приглушённый синий. Подхожу к своей куртке, брошенной на кресло, и запускаю руку во внутренний карман. Пальцы нащупывают то, что я купил в аптеке. Достаю тюбик смазки, быстро переложив её на край кровати, прикрываю подушкой. Ложусь на край кровати, прислушиваясь к шуму воды и чувствуя, как сердце начинает частить. Сегодня его день, и я собираюсь сделать так, чтобы финал у него стал соответствующий. Лежу в полумраке, глядя на закрытую дверь ванной, из-за которой доносится мерный шум воды. В голове до сих пор эхом отдаётся грохот барабанов и тот момент, когда зверёк сорвался в драйв. Кто бы мог подумать, что в этом спокойном парне живет такой демон? Дверь щелкает, и в комнату вместе с облаком пара выходит Матвей. Влажные волосы прилипли ко лбу, а кожа раскраснелась от горячей воды. Он замирает, щурясь в темноте, которую разгоняла только тусклая синяя подсветка. — Серый? Ты чего свет вырубил? — тихо спрашивает он, вытирая лицо полотенцем. Я не отвечаю. Просто встаю, подхожу к нему, беру за руку, и медленно веду к кровати, чтобы он чувствовал каждый шаг, каждое касание пальцев. Сажусь первым, тяну его за собой, он опускается мне на колени лицом к лицу, ноги по обе стороны от моих бёдер. Мы просто сидим так несколько секунд: лоб ко лбу, дыхание смешивается, глаза в глаза. Я вижу, как его зрачки дрожат от волнения, как губы чуть приоткрыты. Начинаю с поцелуя, самого лёгкого, почти невесомого. Губы едва касаются его губ, потом я задерживаюсь на нижней, мягко посасываю её, чувствуя, какая она тёплая и податливая. Он отвечает тихо, робко, язык касается моего кончика языка, потом отступает, потом возвращается снова, уже смелее. Поцелуй становится глубже, но всё ещё медленным: языки скользят друг по другу плавно, без спешки, слюна едва заметно увлажняет губы. Я ощущаю его вкус: чуть сладковатый, с лёгкой мятой, и это ощущение разливается теплом по груди. Руки мои лежат на его талии, ладони чувствуют тепло кожи сквозь тонкую ткань футболки, пальцы медленно скользят вверх по рёбрам, считывая каждую косточку. Он вздрагивает от этого касания, выдыхает мне в рот тихий стон. Я снимаю с него футболку, поднимаю медленно, чтобы ткань ласково скользила по его коже, оставляя мурашки. Когда она падает на пол, я наклоняюсь и целую центр его груди, там, где сердце бьётся быстро-быстро. Губы плотно прижимаются, я чувствую биение под кожей, потом провожу языком по кругу вокруг соска, не касаясь его сразу. Он наклоняет голову назад, тихо постанывает, пальцы зарываются мне в волосы, не тянут, а просто держатся. Беру сосок в рот, нежно, губами обхватываю полностью, язык мягко кружит по кончику, потом посасываю медленно, ритмично. Он выгибается ко мне, кожа покрывается мурашками, дыхание становится прерывистым. Опускаю руки ниже, развязываю его шорты, стягиваю их вместе с бельём вниз по бёдрам. Он приподнимается чуть, помогая, и вот он уже полностью обнажённый на моих коленях. Его член касается моего живота, горячий, твёрдый, но кожа такая бархатистая, что хочется просто держать его в ладони. Кладу его на спину, осторожно, подкладывая подушку под поясницу, чтобы ему было удобно. Лежу на нём сверху, всем весом прижимая его к кровати. Матвей дышит часто, кожа горит, а глаза были такие огромные, блестящие, будто он одновременно боится и умирает от желания. Я сам себя не узнаю. Ещё пару месяцев назад я бы посмеялся в лицо любому, кто сказал бы, что я когда-нибудь окажусь в такой позе, голый, твёрдый. Но вот я здесь, и главное моё желание сейчас, это войти в другого парня. В Матвея. Руки дрожат, когда я раздвигаю его ноги шире. Он послушно разводит колени, открываясь полностью. Вид его промежности, розовой, подрагивающей, ударил по мозгам сильнее, чем любая порнуха, которую я когда-либо видел. Я беру лубрикант, выдавливаю много на пальцы, разогреваю между ладонями, чтобы не было холодно. — Серый… — тихо выдохнул он, когда я провёл пальцем по складочке. — Если передумаешь, просто скажи, ладно? Я только мотнул головой. Передумать? Да я сейчас с ума сойду, если не продолжу. Смазки выдавливаю на пальцы целую горку. Сначала просто размазываю её кругами вокруг входа, чувствуя, как он каждый раз вздрагивает и сжимается. Потом ввожу один палец медленно, очень медленно. Матвей выгибается, тихо стонет в подушку, но не от боли, а от какого-то другого, глубокого кайфа. Я вижу, как напрягаются мышцы на его животе, как подскакивает и дёргается его член, оставляя влажную дорожку на прессе. Так же медленно продолжаю двигать пальцем вперёд, назад. — Ещё… — стонет Матвей. Добавляю второй. Двигаю ими осторожно, но всё глубже, чувствуя, как внутри жарко и тесно, как его тело постепенно привыкает и начинает подаваться навстречу. Матвей уже не просто лежит, он мелко насаживается на мои пальцы, выгибая поясницу, приоткрывая губы и рвано дыша. И вот тут меня кроет. Я смотрю на его член, твёрдый, мокрый от предэякулята, с набухшей головкой, и вдруг понимаю, что хочу… хочу взять его в рот. Прямо сейчас. Хотя ещё вчера вечером сама эта мысль вызывала бы у меня нервный смех. А сейчас, сейчас это является самым сильным желанием в моей жизни. Опускаю голову. Сначала просто губами касаюсь головки, горячей, солоноватой. Матвей резко втягивает воздух сквозь зубы. — Серёж, не на… Но договорить я ему не даю, раскрываю рот шире и беру его внутрь. Неумело, слишком резко, зубами чуть задеваю, но зверёк только выгибается дугой и стонет так низко, так животно, что у меня самого мурашки бегут по спине. — Бля… Серёжа… — выдыхает он, запуская пальцы мне в волосы. Я не знаю, что делать. Просто двигаю головой, как видел в видео, иногда посасываю, иногда просто держу во рту и вожу языком по нижней стороне. Слюна течёт по стволу, по моему подбородку, сосу мокро, неумело, но ему, судя по тому, как Матя сейчас дрожит и как часто дёргает бёдрами, ахуенно. Всё это время я не перестаю работать пальцами внутри него, три уже входят легко, растягивают его медленно, но уверенно. Зверёк такой горячий внутри, такой скользкий, что пальцы входят свободно. Матвей вдруг хватает меня за волосы сильнее, приподнимает мою голову. Глаза у него совершенно дикие. — Хочу тебя… — хрипит он. — Прямо сейчас. Пожалуйста. Я вынимаю пальцы. Матвей начинает скулить от пустоты. Встаю на колени между его ног, беру смазку, обильно выдавливая на член и растирая, приставляю. Головка упирается в его расслабленную, горячую промежность. Смотрю ему в глаза. — Если больно — сразу говори. Он только кивает, прикусывая губу. Я медленно вхожу, пока только головкой, и Матвей резко выгибается, вцепляясь в мои предплечья, но не отталкивает, а наоборот, тянет на себя. Я чувствую, как его кольцо сжимается, потом уступает, обхватывая меня плотно, жарко, почти невыносимо. — Медленнее… — стонет он, но тут же добавляет: — Нет… глубже… Вхожу ещё на несколько сантиметров. Ощущение такое сильное, что у меня темнеет в глазах. Матя тесный, горячий, пульсирует вокруг меня. Я замираю, давая ему привыкнуть. Он дышит открытым ртом, смотрит на меня снизу вверх и вдруг улыбается, такой слабой, счастливой, мальчишеской улыбкой. — Двигайся… — шепчет он. — Хочу чувствовать тебя всего. И я начинаю двигаться. Сначала медленно, короткими толчками, потом всё глубже, всё сильнее. Каждый раз, когда я вхожу до конца, он выгибается, стонет в голос, впиваясь ногтями мне в спину. Я уже не думаю ни о чём, только о том, как ахуенно он меня обхватывает, как красиво выглядит, когда кончает от моих движений, как кричит моё имя, когда я ускоряюсь. Мы оба мокрые от пота, от смазки, от всего. И когда чувствую, что сам уже на грани, наклоняюсь и хриплю ему прямо в губы: — Кончу в тебя… можно? Матвей только кивает, обхватывая меня ногами крепче и со стоном выдыхает: — Да… заполни меня… пожалуйста… Это меня добивает. Вхожу в него до упора и кончаю, долго, сильно, чувствуя, как внутри него всё пульсирует вместе со мной. Матя кончает почти сразу после, просто от ощущения, без единого прикосновения к своему члену, выгибаясь подо мной и повторяя моё имя снова и снова. Я всё ещё лежу на нём, смотрю в раскрасневшееся лицо, на милые, растрёпанные кудряшки и понимаю одну вещь окончательно и бесповоротно: я уже никогда не буду прежним. И мне это, чёрт возьми, нравится. Нет желания вставать, мытьcя, говорить о чём-то важном. Только лежать, дышать в его шею, чувствовать, как его волосы щекочут мне щёку, как его дыхание греет мне кожу ключицы. Но всё-таки выхожу из него и ложусь рядом. Он поворачивает голову, находит мои губы, поцелуй теперь совсем другой: ленивый, мягкий, без языка, просто губы касаются губ, задерживаются, потом отстраняются на миллиметр и снова касаются. Каждый такой поцелуй, как маленькая благодарность. Его рука лежит у меня на затылке, пальцы медленно перебирают волосы, иногда чуть царапают ногтями кожу, и от этого по спине разливается тёплая волна мурашек. Я целую его в висок, в уголок глаза, там солёная влага, не слёзы, а просто пот и эмоции. Мы переворачиваемся на бок, теперь лицом к лицу, ноги переплетены, его член мягкий лежит между нашими животами. Дыхание синхронизируется: вдох — его, выдох — мой, и наоборот. Послевкусие, это именно оно: ощущение, что мы только что сделали что-то очень важное, очень наше, и теперь весь мир сузился до этого маленького пространства между нашими телами. Тепло, которое не уходит, даже когда кожа начинает остывать. Лёгкая сонливость, тянет веки, но не хочется засыпать, хочется просто быть здесь, чувствовать его сердцебиение у своей груди, слышать его тихое дыхание, знать, что завтра, послезавтра, всегда будет вот это послевкусие, нежное, глубокое, наше.

***

Проснулся от того, что кто-то мягко, но настойчиво трогает мой член. Сначала подумал, что это сон: тёплое, влажное ощущение вокруг головки, лёгкое посасывание, от которого по всему телу расходятся мурашки. Открыл глаза медленно, ещё не до конца понимая, где я. Зверёк. Он лежал между моих раздвинутых ног, уткнувшись лицом мне в пах. Его тёмные волосы падали на лоб, губы плотно обхватили мой уже полностью вставший член. Он не торопился, двигался медленно, глубоко, с наслаждением, будто пробовал меня на вкус. Разбила абзац Я видел, как его щёки втягиваются, когда он берёт меня сильнее, как его язык скользит по нижней стороне, обводит венец, потом ныряет под крайнюю плоть, которую я уже давно не оттягиваю. — Матвей… — выдохнул я хрипло, ещё толком не проснувшись. Он только поднял на меня глаза, тёмные, блестящие, с этой своей наглой искоркой. Не выпуская член изо рта, он улыбнулся уголком губ, отчего я почувствовал вибрацию прямо внутри. Потом медленно, демонстративно, заглотил меня до самого основания, так глубоко, что его нос уткнулся мне в лобок, а горло сжалось вокруг головки. Я невольно выгнулся, вцепился пальцами в простыню. — Бля… ты… — слова путались. Он начал двигаться быстрее. Слюна уже стекала по стволу, капала мне на яйца, которые он периодически перекатывал в ладони, слегка сжимая. Каждый раз, когда он поднимался почти до головки, делал паузу, проводил языком по уздечке быстрыми, жёсткими движениями, а потом снова нырял вниз, заглатывая с влажным чавкающим звуком. Я уже не мог лежать спокойно. Бёдра сами подавались вперёд, трахая его рот. Я запустил пальцы в его волосы, насаживая на свой член. Он не сопротивлялся, наоборот, расслаблял горло, подставлялся, позволял мне входить глубже. Его собственный член стоял колом, тёрся о матрас, оставляя мокрые следы, но он даже не прикасался к себе, всё внимание было на мне. — Хватит… — прохрипел я через пару минут, чувствуя, как низ живота стягивает. — Хочу тебя… трахнуть… Матвей медленно выпустил меня изо рта, член выскользнул с влажным хлопком, весь блестящий от его слюны, багровый, пульсирующий. Он облизнул губы, вытер подбородок тыльной стороной ладони и посмотрел на меня снизу вверх с такой похотливой улыбкой, что у меня внутри всё перевернулось. — Тогда трахни, — сказал он тихо, голос сел от моего члена в горле. — Я уже готов. Он перевернулся на живот, подставил задницу, слегка разведя колени. Я увидел, его кольцо, уже влажное, блестящее от лубриканта, который он, видимо, успел нанести, пока я спал. Он специально подготовился. От этой мысли член дёрнулся ещё сильнее. Я навис над ним, прижал его к матрасу своим весом. Одной рукой раздвинул ягодицы шире, второй направил головку. Надавил, вошёл легко, на один рывок, почти до середины. Матвей выдохнул сквозь зубы, прогнулся в пояснице, подставляясь ещё больше. — Давай… глубже… — простонал он. Я вошёл до конца одним толчком. Горячая, узкая, живая теснота обхватила меня так плотно, что я чуть не кончил сразу. Замер на секунду, чувствуя, как его мышцы пульсируют вокруг моего ствола, поцеловал его в спину, между лопаток, потом начал двигаться, медленно, длинно, выходя почти полностью и входя по самые яйца. Матвей стонал в подушку, кулаки сжимали простыню. Его тело отвечало на каждый мой толчок, он подмахивал, сжимался, дрожал. Я наклонился, прижался грудью к его спине, куснул мочку уха. — Ты такой тесный… блядь… — бормотал я, ускоряясь. — Трахай сильнее, Серёж… пожалуйста… — выдохнул он, голос дрожал. Я схватил его за бёдра, приподнял чуть выше и начал вбивать в него по-настоящему, глубже, быстро, с таким звуком шлепков кожи о кожу, что, наверное, соседи всё слышали. Его простата каждый раз получала удар в одну точку, и Матвей уже не стонал, а выкрикивал что-то бессвязное, матерное, просил ещё. Я чувствовал, как он дрожит подо мной, как его кольцо начинает судорожно сжиматься. Он снова кончил без рук, просто от моего члена внутри, выгнулся, заорал в подушку, а его сперма брызнула на простыню длинными белыми струями. Это добило меня окончательно. Я вдавил его в матрас всем весом, вошёл максимально глубоко и кончил так сильно, долго, заполняя его горячими толчками. Каждый спазм отдавался во всём теле, пока яйца не опустели. Мы лежали так минуту, может две, я всё ещё внутри него, он тяжело дышал подо мной, я целовал его мокрую от пота шею, спускался поцелуями к спине, и снова возвращался. — Доброе утро, — наконец прошептал он, повернув голову и найдя мои губы. — Лучшее, блядь, утро в моей жизни, — ответил я и поцеловал его так, будто боялся, что это утро исчезнет. Сейчас в комнате было душно, пахло нами и каким-то абсолютным, звенящим спокойствием. Я лежал на спине, закинув одну руку за голову, а второй придерживал зверька. Он устроился у меня на груди, вычерчивая пальцем невидимые узоры. Его дыхание уже выровнялось, но он всё еще иногда судорожно вдыхал, будто не до конца пришел в себя. — Слушай, зверёк... — я нарушил тишину, перебирая его влажные после секса и сна волосы. — Я тут подумал. Абонемент этот... это ж только начало. Ты когда за установку сел, я тебя будто впервые увидел. У тебя ж реально талант, без шуток. Матвей приподнял голову, подпирая подбородок ладонью, и посмотрел на меня. В глазах еще плескалась сонная нега. — Талант, это громко сказано. Просто... это единственное место, где я могу не думать о том, что я должен делать. Там просто ритм. — Вот и не думай, — я притянул его выше и коротко поцеловал в лоб. — Пошли пожрём, а то у меня уже в животе такая комбинаторика началась, стены дрожат. Мы всё-таки выскреблись из кровати. Я натянул штаны, Зверёк облачился в мою безразмерную футболку, которая висела на нём, открывая ключицы. На кухне было светло от февральского солнца, которое ярко отражалось от снега за окном. Пока чайник сопел на плите, мы устроились у окна. — Знаешь, — я разлил чай по кружкам и пододвинул к нему тарелку с остатками пончиков, — я раньше дальше следующей недели вообще не заглядывал. Типа, дожить до пятницы, не получить по башке и ладно. А сейчас смотрю на тебя и думаю... — О чём? — зверёк обхватил теплую кружку ладонями, глядя на меня поверх пара. — О лете. Хочу тебя за город отвезти. У бати есть знакомый, у него домик в лесу, у озера. Ни связи, никакой городской суеты. Только лес, вода и мы. Будем кайфовать, разводить костер. Купим палатку, чтобы я тебя прямо в ней имел, ну или просто переночевать в ней. Ты вообще когда-нибудь спал в палатке? Матвей усмехнулся, и в его глазах загорелся интерес. — В палатке? Нет. Мой максимум, это дача у бабушки с удобствами во дворе. Но с тобой... кажется, я и в тайгу пойду. — В тайгу пока рано, — я ухмыльнулся, откидываясь на спинку стула. — Начнем с озера. Я хочу, чтобы ты там тоже пошумел. Найдем тебе какой-нибудь пень вместо барабана. Будешь местным белкам рок-концерты устраивать. Матвей рассмеялся, и этот звук был лучше любой музыки. — А если серьезно, Серый... ты серьёзно представляешь нас через пару лет? Я замолчал, глядя в его глаза. Раньше этот вопрос ввел бы меня в ступор или заставил бы отшутиться, но сейчас внутри было как-то удивительно ясно. — Представляю, — ответил я серьезно. — Вижу, как мы снимаем большую хату. Чтобы у тебя была комната под студию со звукоизоляцией, а у меня, место под грушу. Чтобы никто не лез. Вижу, как мы едем куда-нибудь на юга на моей тачке, пока она не развалится. Или вообще съебаться из России, куда-нибудь, где можно будет открыто целовать тебя, когда захочу, чтобы можно было гулять с тобой в обнимку и не ловить косых взглядов. Короче, вижу, что нам будет охеренно. Главное, не просрать это всё сейчас. Зверёк протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были тонкими, но хватка, уверенной. — Мы не просрём. У нас вероятность этого стремится к нулю, помнишь? — Помню, — ответил я, и на лице опять поползла тупая улыбка. Мы вернулись в комнату и оккупировали кровать. Телик бубнил что-то про поиски сокровищ, но нам было глубоко плевать. Зверёк развалился под боком, закинув ногу на мои колени, и лениво листал ленту в телефоне, периодически показывая мне какие-то дурацкие мемы. — Слушай, Зверёк, — я лениво потянулся, — скоро весна. Там праздники эти всякие... Ты вообще как к движухам относишься? Когда у тебя днюха? Матвей усмехнулся, не отрываясь от телефона. — Не особо люблю все эти шумные праздники, особенно когда людей много, поэтому предпочитаю сидеть дома. А др у меня двадцатого мая. Я весенний экземпляр. Но до мая еще дожить надо, сейчас бы хоть зиму эту перетерпеть. — Май, это четко, — я одобрительно кивнул. — Тепло уже, можно на тачке куда-нибудь сорваться. А я вот апрельский. — О как, — Матвей отложил телефон и повернулся ко мне. — И когда именно? Только не говори, что ты из тех, кто родился в середине месяца и вечно ворчит на погоду. — Хуже. Первого апреля. Матвей на секунду завис, а потом прыснул. — Да ладно? Серьезно? Первого апреля? Серый, это же идеальная дата для тебя. Прям под стать. Круто наверное отмечать и днюху и день дурака. Я усмехнулся, но внутри кольнуло. — Вообще, я не отмечаю его, уже как восемь лет. Смех у Матвея как-то сразу сошел на нет. Он почуял, что я не шучу. — Почему? — тихо спросил он. Я тяжело вздохнул, глядя в потолок, где плясали блики от телика. — Мама умерла прямо в мой день рождения. У неё рак был... — я говорил это ровно, хотя горло немного сдавило. — Врачи говорили, что весна будет тяжелой. Она всё хотела мой день рождения встретить, дотянула. Утром еще поздравила меня, улыбалась так, будто всё нормально... а к вечеру её не стало. В комнате сразу стало очень тихо. Даже телек как будто стал звучать тише. — Так что для меня это не праздник. Это день её памяти. Мы с отцом в этот день не празднуем. Ездим к ней, а потом сидим дома и просто молчим. Я привык уже. Просто такой вот день в году, хреновый, тяжелый, который надо просто переждать до второго числа. Зверёк ничего не сказал. Он просто медленно, очень бережно придвинулся ко мне и крепко обнял, утыкаясь лбом в мою шею. Я почувствовал, как он прерывисто выдохнул, сжимая мою руку своими пальцами. — Серёж... — прошептал он, и в этом одном слове было больше сочувствия, чем во всех дежурных фразах, которые я слышал за эти годы. Я приобнял его за плечи, чувствуя, как его тепло немного отгоняет этот старый холод изнутри. — Да ладно, всё нормально. Ты ж не знал. Забей, Матя, это старая история. Просто... ну, вот так у меня. Давай дальше сериал смотреть, а то пропустим, кто там главный злодей. Я потянулся к пульту и прибавил звук. Зверёк не отстранился, только прижался еще плотнее, будто пытаясь собой закрыть меня от этих воспоминаний. Мы смотрели в экран, но я кожей чувствовал, что он теперь на эту дату в календаре будет смотреть совсем по-другому. Свет в комнате мы так и не включили. Синяя светодиодная лента отбрасывала длинные тени на стены, а звук телевизора я убавил до самого минимума, так что он превратился в едва слышное бормотание. Зверёк остался лежать у меня на плече. Я чувствовал, как он постепенно расслабляется: его дыхание стало глубоким и мерным, а пальцы, которые до этого крепко сжимали мою руку, теперь просто мягко лежали в моей ладони. Я смотрел в потолок, перебирая в голове наш разговор. Странно, я почти никому об этом не рассказывал, даже Андрюхе, обычно бросал короткое «не люблю этот день» и всё, хотя он знал, почему, но догадался сам, без моих слов. А с зверьком... с ним слова вылетели сами собой, и на душе почему-то не стало тяжелее. Наоборот, будто часть этого груза он забрал себе. — Матвей, ты спишь? — тихо спросил я, почти не надеясь на ответ. Он шевельнулся, теснее прижимаясь к моему боку. Он сонно потерся щекой о мою футболку и едва слышно выдохнул. — Почти... — его голос был совсем тихим, надтреснутым от подступающего сна. — Серёж? — М? Он чуть приподнял голову, и в полумраке я увидел блеск его глаз. Он смотрел на меня так серьезно и пристально, что я невольно затаил дыхание. — В это первое апреля... я буду рядом, — прошептал он, и его рука на секунду сжала мою ладонь сильнее. — Я не оставлю тебя одного в этой тишине. Мы поедем к ней вместе, если ты захочешь. Или просто будем молчать вдвоем. Но ты больше не будешь один в этот день, слышишь? Я почувствовал, как внутри что-то сильно кольнуло, не больно, а как-то пронзительно. Я ничего не ответил, просто не смог бы сейчас выдавить ни звука, чтобы голос не дрогнул. Я только притянул его к себе и крепко поцеловал в макушку, вдыхая запах его волос. Матвей удовлетворенно вздохнул, уткнулся носом мне в шею и окончательно обмяк. Через пару минут его дыхание выровнялось, он уснул. Я лежал в темноте, слушая его сонное сопение, и впервые за много лет дата «первое апреля» не вызвала у меня привычного желания сжаться в комок и исчезнуть. Рядом был человек, который готов был разделить со мной мой самый чертов день. И этого было достаточно.