Тихо. Он слышит твою боль.

Ты заполнил мою никчемную жизнь,

И вот он я, тобой одержим.

Ты пожалуйста, почаще мне снись.

Ведь я только с тобой, уязвим.

Зверёк сегодня пропал с пар, уехал к Алиске помогать с переездом. Нормально, логично, даже мило. Андрюха с ней наконец съезжаются, Матвей там наверняка помогает создавать уют, потому что у Андрюхи с этим проблемы, а Лиса хочет чтобы всё по красоте было. Я должен был бы улыбнуться этой картинке. А вместо этого сижу на галёрке, смотрю в тетрадь, а в голове только один кадр, который уже недели две не даёт мне покоя. Его губы. Скользкие, горячие, растянутые вокруг меня. Как он смотрел снизу вверх, ресницы мокрые, зрачки огромные, почти чёрные. Как он медленно, с наслаждением, проглатывал до самого конца, и горло сжималось вокруг головки так плотно, что я чуть не кричал. А потом, этот долгий, влажный выход, язык прижат к нижней стороне, и лёгкое посасывание на самой чувствительной точке. Откуда, блять, откуда он это умеет? Я же не дебил. Я понимаю, что в восемнадцать с небольшим, люди уже не девственники в прямом и переносном смысле. Но я был уверен, что у зверька никого не было. Но тупая мысль всё равно закрадывалась, что кто-то другой уже видел его таким. Что кто-то другой уже держал его за волосы, направлял, слышал, как он давится и стонет одновременно. Что кто-то другой уже кончал ему в рот, а он потом облизывал губы и улыбался той же улыбкой, которой теперь улыбается мне… Внутри всё сжимается, будто кто-то взял и резко стянул рёбра верёвкой. Дышать тяжело. Сердце колотится так, что кажется, его слышно через толстовку. Руки холодные, ладони влажные. Я сжимаю ручку до хруста пластика. А вдруг это был не один человек? Или он просто… очень быстро всему научился? С каким-нибудь опытным парнем, который показывал ему «вот так надо, смотри», а потом хвалил, гладил по щеке и говорил «молодец, хороший мальчик». От этой картины в голове становится физически больно, как будто в солнечное сплетение ударили. Я пытаюсь себя уговорить: «Серый, ты же не собственник. Он взрослый. У него была жизнь до тебя. Это нормально». Но внутри другой голос, низкий, злой, шипит: «Нет, блять, не нормально. Не когда он делает это ТАК. Не когда он знает, как именно надо сжать губы в конце, чтобы я задрожал всем телом. Это практика. Это чей-то хуй он так отрабатывал». Я закрываю глаза на секунду. Перед внутренним взором снова он. На коленях. Щёки ввалились от всасывания. Слюна стекает по подбородку. И взгляд, такой покорный и одновременно наглый, будто он знает, что сводит меня с ума, и наслаждается этим. К горлу подкатывает что-то кисло-горькое. Ревность, она, сука, нихуя не красивая, как в фильмах. Она грязная, липкая, воняет страхом и злостью. Хочется одновременно прижать его к себе так сильно, чтобы он задохнулся, и одновременно встряхнуть за плечи и заорать: «Скажи, что я первый, кто увидел тебя таким! Скажи, что до меня ты так не умел!» Пальцы сами открывают чат. Я даже не успел осознать, что пишу.

Я:

«Матвей, вопрос к тебе есть.»

Отправил. Закусил губу. Сердце стучит, как будто я сейчас на экзамене, а не в чате сижу. Ответ прилетает почти мгновенно. Словно он телефон в руках держал и ждал или уже с кем-то общался. Второй вариант стараюсь отмести сразу. Зверёк мой: «Что-то случилось? Чего так официально?»

Я:

«Ты где так отсосы делать научился? Точнее, с кем?»

Тишина. Три точки. Исчезли. Снова появились. Зверёк мой: «Ахахахаха, бля, Серый, ты серьёзно? Ни на ком я не учился!»

Я:

«Хули ты мне пиздишь?»

Злость уже подкатывает горячей волной к горлу. Пальцы сами жмут буквы. Зверёк мой: «В смысле пиздишь? С чего мне врать? Серёж, правда никого. Просто видосы смотрел. Много.» И вот от этой простой фразы внутри будто кто-то тёплую лампочку включил. Никого. Просто видосы. Блять, как же отпустило. Но тут же вторая мысль, а почему тогда он после того раза больше не делал? Ведь я же чуть ли не стонал в голос, когда он меня брал в рот. Мне это дико зашло. Да хули пиздеть, весь секс с ним зашёл так, что я теперь на него подсаживаюсь, как на что-то запрещённое. Хочу его постоянно. Хочу слышать, как он задыхается от кайфа, хочу чувствовать, как его тело сжимается вокруг меня, хочу видеть, как он выгибается и шепчет моё имя хриплым голосом. В штанах уже тесно. Серьёзно тесно.

Я:

«Понял. Отсосёшь ещё раз?»

Представляю, как его язык скользит по головке, как он проводит им по всей длине, медленно, дразняще, а потом снова берёт глубоко, до горла. Блять. Дыхание сбивается. Зверёк мой: «Прямолинейности тебе не занимать, да?»

Я:

«Мне просто очень понравилось.

А ты больше так не делаешь.»

И тут в голове рождается самая тупая, самая наглая и самая смешная, для меня, идея. Пишу, не думая.

Я:

«Ооо, скоро же восьмое марта, а я вроде как сверху, ну когда тебя трахаю, так что по факту могу тебе букет подарить, а ты типа благодарная сучка мне отсос подаришь?»

Отправил и только потом дошло, насколько это может звучать пиздецки. Но уже поздно. Три точки. Долго. Очень долго. Появляются, пропадают, появляются. Зверёк мой: «Во-первых, иди нахуй, Серый. Во-вторых, иди ещё раз нахуй. В-третьих, иди ты нахуй особенно и различно!» Бля. Внутри кольнуло. Не хотел же обидеть. Думал, поржём вместе. Но не проходит и десяти секунд, новое сообщение. Зверёк мой: «В-четвёртых, не меньше 1001 розы, понял?» Я смотрю на экран и ржу в голос, прямо посреди аудитории. Люди оборачиваются, а мне похуй. Мой. Мой ёбаный, в хорошем смысле, зверёк. Смотрю на время, до конца пар ещё полтора часа. А я уже на пределе. Хочу его. Прямо сейчас. До дрожи в коленях. Но сначала, цветочный. Надо заказать заранее, причём не абы какой букет. 1001 роза, это не шутка. Это теперь миссия. «Замётано, зверёк. Готовь горло.» - подумал я и ухмыльнулся так, что щёки заболели. Перечитал его последнее сообщение. «Не меньше 1001 розы». Мелкий, шантажист. Но внутри всё оттаяло разом, то, что он подхватил мой идиотский стёб и даже развил, значило одно: обиды нет. А то, что он реально пересмотрел все тупые видосы… Блять. Стоило только представить, как он сидит один в своей квартире, свет от экрана на скулах, губы чуть приоткрыты, а глаза горят, и у меня в груди будто кто-то зажигалку чиркнул. Крышу сносит напрочь. На паре я продержался ровно семь минут. Препод бубнил про портфельные инвестиции и диверсификацию, а я ловил только обрывки: «…риск… доходность…». Да пошли вы все нахуй с доходностью, когда у меня в голове только влажный блеск на губах зверька и таймер, который отсчитывает часы до встречи. Я молча сгрёб тетрадь, ноут, зарядку в рюкзак одним движением, дождался, пока препод повернётся к доске, и выскользнул боком, как вор. Дверь даже не скрипнула. Свобода пахла мокрым асфальтом и выхлопом. В машине сразу врубил печку на максимум, пальцы ледяные, а внутри жарко, как в топке. Навигатор послушно выдал ближайший пафосный цветочный бутик, лучший в городе. Пока ехал, барабанил по рулю в такт какой-то тупой попсе, которую даже не слышал. Ревность, которая ещё утром жрала меня изнутри, скукожилась и сменилась чем-то звериным, горячим, почти болезненным. Первый раз у него был со мной. Всё, что он умеет, всё, чему научился, только ради меня. От этой мысли по позвоночнику прокатывалась такая волна, что хотелось вдавить педаль в пол и лететь по встречке, лишь бы быстрее. В салоне пахло дорогим парфюмом и зимними розами. Две флористки, блондинка и брюнетка в одинаковых фартуках, замерли, когда я вывалил заказ. — Тысяча одна роза? — блондинка моргнула так, будто я попросил луну с неба снять. — Это… очень большой объём. И… очень дорого. — Мне похуй, — я уже тянул карту из кармана. — Красные, белые, да не важно, главное, крупные, свежайшие. Чтобы лепестки бархатные были, а не вялые. Восьмого марта утром, примерно к десяти. Адрес сейчас продиктую. Пока она судорожно стучала по клавиатуре, я смотрел, как в её глазах сменяются эмоции: удивление, расчёт, лёгкая паника. Сумма в чеке заставила её немного округлить глаза, но мне было настолько похер, что я даже не моргнул. За то, что зверёк мне пообещал, я бы и весь мир к нему положил, если б пришлось. Вышел на улицу, щёлкнул зажигалкой. Первый затяг холодного дыма обжёг горло. Телефон в кармане завибрировал, будто почувствовал. Зверёк мой: «Ты чё затих? Обиделся на «нахуй»? Серый, я же прикалываюсь, и про букет пошутил.» Я хмыкнул, выпуская дым в морозный воздух, и быстро настрочил:

Я:

«Не ты чё, просто препод спалил, что в телефоне сижу.»

Зверёк мой: «Ладно, хорошо. Я тут с мелочёвкой закончил, Алиса счастлива. Ты где? Заберёшь меня?»

Я:

«Выезжаю. 8–10 минут.»

Бычок улетел в сугроб с шипением. Я запрыгнул в машину, хлопнул дверью так, что стекла задрожали, и рванул через три ряда, игнорируя гудки. Похуй на весь этот цирк. Хотелось только одного, забрать своего зверька, затащить в квартиру, прижать к стене и показать всем телом, насколько сильно я его всё ценю. И как сильно я его хочу. Я выжал газ, и тачка взревела, пролетая через перекрестки. В голове всё ещё крутились его сообщения про видео и эти «1001 роза». Зверёк стоял у подъезда Алисы, в своей этой куртке, плечи чуть подняты от холода, но взгляд дерзкий, как только он увидел мою машину, он запрыгнул в салон, я почувствовал запах улицы и его парфюма. — Ну что, помощник года, всё перевёз? — я мельком глянул на него, сжимая руль сильнее, чем нужно. — Ага, — он ухмыльнулся, пристегиваясь. — У Алисы с Андрюхой теперь гнездо, заваленное коробками. А ты чего такой… напряжённый? Я промолчал, только ухмыльнулся в ответ и рванул с места. Всю дорогу до моего дома мы перебрасывались какими-то мелкими фразами, но я почти не слушал. Я кожей чувствовал его присутствие рядом. Мысли о том, как он там «учился» по видосам, чтобы мне было хорошо, сносили предохранители. Когда мы зашли в подъезд, я уже едва сдерживался. Зашли в лифт, двери сомкнулись, отрезая нас от всего мира. Зеркальные стены, тусклый свет и этот едва уловимый запах его кожи. Зверёк стоял спиной к зеркалу, засунув руки в карманы. — Серый, ты чего молчишь всю дор… Я не дал ему закончить. Шагнул вплотную, вдавливая его плечами в холодное зеркало лифта. Он охнул, когда мои ладони упёрлись в стенки по обе стороны от его головы. — Ты даже не представляешь, Матя, что ты со мной делаешь, — шепнул я прямо ему в губы и впился в него поцелуем, жёстким, глубоким, почти злым. Весь тот коктейль из ревности и дикого желания, что кипел во мне весь день, выплеснулся разом. Он сначала замер от неожиданности, а потом шумно выдохнул мне в рот и обхватил мою шею руками, притягивая ещё ближе, если это вообще было возможно. Лифт медленно полз вверх, а у меня перед глазами всё плыло. Я чувствовал, как он выгибается навстречу, как его пальцы впиваются в мой затылок. Зеркало за его спиной, наверное, уже запотело от нашего дыхания. — Дома продолжим, — выдохнул я, оторвавшись от его губ на секунду, когда лифт звякнул, оповещая о прибытии на этаж. Зверёк только тяжело дышал, глядя на меня потемневшими глазами, и я видел, он хочет этого ничуть не меньше моего. Мы ввалились в квартиру, даже не включая свет в коридоре, только яркий отблеск солнечных лучей через окно пробивался, делая всё вокруг призрачным и интимным. Матвей потянул меня за руку в ванную, не отрываясь от поцелуя, его пальцы уже рвали молнию на моей куртке, а потом и пуговицы рубашки. Дверь захлопнулась за нами с громким эхом, отразившимся от кафельной плитки, и этот звук будто подстегнул нас обоих ещё сильнее. Он щёлкнул выключателем, не яркий верхний свет, а только мягкую подсветку над зеркалом и пару бра у душевой кабины. Полумрак вышел золотистым, тёплым, парящим. Матя повернулся ко мне спиной, наклонился к крану и включил воду, тропический душ загудел низко, как надвигающаяся гроза. Пар начал подниматься клубами, заволакивая пространство, делая воздух густым и влажным, почти осязаемым. Я шагнул к нему сзади, прижался всем телом, чувствуя, как его спина напрягается и тут же расслабляется под моими ладонями. Руки скользнули под его свитер, медленно подняли ткань вверх, оголяя кожу, горячую, чуть липкую от пота и возбуждения, с лёгким цитрусовым запахом, который сводил меня с ума весь день. Стянул свитер через его голову, бросил в сторону, и сразу приник губами к основанию шеи, там, где пульс бьётся под кожей особенно сильно. Поцеловал, потом прикусил, не сильно, но достаточно, чтобы Матя тихо выдохнул и прогнулся ко мне. — Тише, зверёк… — прошептал я ему в ухо, голос низкий, хриплый. Матвей кивнул, дыхание уже сбивчивое. Я развернул его лицом к себе, прижал спиной к холодной стеклянной стене душевой, контраст температур заставил его вздрогнуть, соски мгновенно затвердели. Наклонился, взял один в рот, язык медленно обвёл ареолу, потом пососал сильно, чувствуя, как он вцепился пальцами в мои волосы и тихо застонал. Вторую руку провёл вниз по его животу, расстёгивая джинсы одним движением. Стянул их вместе с боксерами, медленно, чтобы он чувствовал каждый сантиметр ткани, скользящей по коже. Его член стоял твёрдо, уже мокрый на кончике. Я обхватил его ладонью, не дроча, а просто держа, чувствуя, как он пульсирует в моей руке, как тепло разливается по пальцам. Зверёк выгнулся, толкнулся в мою ладонь, но я не дал ему двигаться, прижал его бёдра к стеклу свободной рукой. — Не торопись… — я опустился на колени перед ним, вода уже лилась сверху, стекала по нам ручьями, смывая холод улицы. Я раздвинул его ноги шире, провёл языком по внутренней стороне бедра медленно, поднимаясь выше, но не касаясь члена. Он дрожал, пальцы в моих волосах сжимались сильнее. Только когда Матвей тихо простонал моё имя, я наконец провёл языком по основанию ствола, вверх, по всей длине, потом обвёл головку, собирая солоноватую каплю. Не заглатывал, просто дразнил, посасывал кончик, кружа языком вокруг уздечки, чувствуя, как он напрягается всем телом. Встал, развернул его лицом к стеклу. Матя послушно упёрся ладонями в запотевшее стекло, прогнулся в пояснице, открываясь мне. Я прижался сзади, членом скользнул между его ягодиц, не входя, просто дразня, оставляя влажный след. Руки мои легли на его бёдра, потом одна скользнула вперёд, обхватила его член, дрочила медленно, ритмично, в такт движениям бёдер. Другая рука между его ног, пальцы нашли вход, осторожно надавливая, кружа вокруг кольца мышц. — Расслабься… — шептал я ему в шею, целуя и покусывая кожу. Я взял с полки смазку, всегда лежит здесь, на всякий случай, выдавил на пальцы, согрел в ладони. Первый палец вошёл медленно, легко, чувствуя, как он сжимается, потом расслабляется. Матвей застонал, толкнулся назад, требуя больше. Я добавил второй, растягивая его неспешно, глубоко, находя ту точку внутри, которая заставляла его тело вздрагивать каждый раз, когда я на неё нажимал. Он уже не стонал, хрипел, бёдра дрожали, член в моей руке пульсировал сильнее. — Готов, зверёк? — спросил я, вынимая пальцы. Он кивнул резко, выгнулся сильнее, прижимаясь задом ко мне. Я вошёл одним плавным движением, медленно, до конца, чувствуя, как он обхватывает меня туго, жарко, идеально. Матвей выкрикнул моё имя, надломленно, почти с болью, но тут же закусил губу и толкнулся навстречу. Я замер на секунду, давая ему привыкнуть, потом начал двигаться, неглубоко сначала, короткими толчками, чтобы он почувствовал каждый сантиметр, каждый выход и вход. Постепенно ускорялся, входя глубже, ритмичнее, каждый удар выбивал из него стон, каждый выход заставлял его тело дрожать. Вода хлестала по нам, стекала по спинам, по ногам, делая всё скользким, мокрым, первобытным. Я обхватил его член рукой, дрочил жёстко, в такт толчкам, быстро, сильно, чувствуя, как он пульсирует в ладони, как предэякулят течёт по пальцам. Другая рука — на его шее, чуть сдавливая, поворачивая голову, чтобы поцеловать в висок, в щёку, в уголок рта. — Кончи для меня… — рычал я ему в ухо, вбиваясь глубже, быстрее. — Хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Он выдержал ещё пару толчков, тело напряглось, как струна, потом дёрнулось в конвульсиях. Сперма брызнула на стекло, на мою руку, горячая, обильная. В тот же момент он сжал меня внутри так сильно, что я не смог сдержаться, кончил глубоко, с низким рыком, заполняя его горячими толчками, чувствуя, как каждый из них отдаётся в его теле. Мы застыли, тяжело дыша. Я не вышел сразу, остался внутри, обнимая его сзади, целуя шею, плечо, лопатки. Матвей обмяк в моих руках, прижался лбом к запотевшему стеклу, губы его дрожали в улыбке. Я наконец вышел медленно, повернул его к себе. Он тяжело дышал, но глаза светились тем довольным, почти кошачьим блеском. Обнял меня за шею, прижался мокрым телом. Прекрасное завершение напряженного дня.

***

Утро восьмого марта началось не с будильника, а с того, что мой телефон на тумбочке едва не пустился в пляс от яростной вибрации. Я разлепил глаза, глянул на экран — «Зверёк мой». Ухмылка сама собой поползла по лицу. Похоже, курьеры сработали вовремя. Я только успел нажать на кнопку приёма и поднести трубку к уху, как из динамика полыхнуло такой энергией, что я окончательно проснулся. — Серый! Ты псих, ты просто конченный! Ты знал об этом?! — голос Зверька срывался от возмущения, а на заднем плане я слышал какой-то шорох, видимо, он пытался пробраться через эти джунгли. — Какие нахуй розы, я же, блять, сказал, что это была шутка! Ты вообще представляешь, сколько места они занимают? Я в коридор выйти не могу! Это же бешеных денег стоит, Серый! Я перевернулся на спину, слушая его возмущённый поток речи, и тихо рассмеялся. Представил, как он сейчас стоит посреди своей квартиры, окружённый горой красных бутонов, взъерошенный, злой и чертовски красивый. — Рад, что тебе понравилось, — проговорил я низким, ещё охрипшим после сна голосом. — Ради твоей улыбки мне вообще ничего не жалко. Хоть всё цветочные города скуплю. На том конце провода повисла секундная тишина. Я прямо кожей чувствовал, как он там сейчас заливается краской. — Ты... ты невозможный, — уже тише, но всё ещё ворчливо отозвался Матвей. — Тут реально всё в розах. Пахнет так, будто я в парфюмерном магазине живу. Алиса заскочила отдать зарядку, а увидела это и чуть в обморок не упала, стоит теперь фоткает. — Пусть фоткает, — я сел на кровати, потирая лицо рукой. — Главное, чтобы ты помнил об уговоре. Я скоро буду. Надеюсь, ты освободил хоть немного места на кровати, а то придётся прямо на лепестках тебя брать. — Придурок, — выдохнул Матвей, но я услышал в его голосе улыбку. — Ладно... приезжай. Жду. Я сбросил вызов и вскочил с постели. Настроение было просто зашкаливающее. Быстро в душ, одеться, и к нему. Сегодняшний день обещал быть максимально интересным. Когда я вошёл в квартиру зверька, в нос сразу ударил густой, почти приторный аромат свежесрезанных цветов. Картина была эпическая: коридор был буквально забит огромными охапками, обёрнутыми в упаковку, и из-за этой стены роз выглядывал всклокоченный и явно пребывающий в шоке Матвей. — Ну что, Зверёк, как тебе флористический апокалипсис? — я усмехнулся, стягивая куртку. — Ты больной, Серый. Реально, — он покачал головой, но глаза сияли. — Я уже полчаса пытаюсь их куда-то пристроить. У меня вазы кончились ещё на первой сотне! В ход пошли банки. — Ничего, сейчас помогу, — я подошёл к нему, переступая через свертки. Следующие полчаса превратились в полный пиздец. Мы ходили по квартире с розами наперевес. Я подрезал стебли своим складным ножом, а зверёк бегал в ванную за водой. — Сюда не ставь, хрен пройдём, — командовал он, пытаясь запихнуть очередной веник в банку. Я подошёл к нему сзади, когда он наклонился над очередной порцией цветов, и прижался всем телом, обхватывая его за талию. — Слушай, давай забьём, а? — прошептал я ему в шею, обжигая кожу дыханием. — Пусть стоят в упаковках. Я сюда не флористом подрабатывать приехал. Зверёк выпустил из рук охапку роз, и те рассыпались по полу ярким ковром. Он развернулся в моих руках, тяжело дыша, и посмотрел на меня снизу вверх. — Серый, завянут же, жалко, — выдохнул он, запуская руки мне под футболку. — Я тебе новые куплю, — пробормотал я и тут же подхватил его под бедра и усадил прямо на кухонный стол, едва не смахнув локтем банку с водой. Мы целовались жадно, переплетаясь языками, пока вокруг нас благоухали сотни роз. Каждый раз, когда я пытался отстраниться, чтобы стянуть с него штаны, он притягивал меня обратно, будто не мог насытиться. — Помнишь, что ты обещал? — я оторвался от его губ, тяжело дыша и глядя, как он медленно облизывает покрасневшие губы. — Я всё помню, Серый... — Он лукаво прищурился и начал медленно сползать со стола на колени прямо передо мной. Я сжал кулаки, чувствуя, как пульсирует в висках. Передо мной на коленях стоял мой зверёк, готовый выполнить самое грязное и желанное обещание в своей жизни. Я стоял, опираясь спиной на стену, чтобы не упасть от накатившей слабости. Матвей не торопился, несмотря на огонь в его взгляде. Его пальцы медленно расстегнули мою ширинку, каждый щелчок молнии отзывался вибрацией в моём теле. Он стянул брюки и трусы вниз одним уверенным движением, освобождая меня полностью. Мой член вырвался наружу, твёрдый и горячий, и зверёк замер на мгновение, уставившись на него с благоговением, как на священный объект. Он облизнул губы, медленно, демонстративно, его язык скользнул по нижней губе, оставляя блестящий след, и это зрелище заставило мою кровь закипеть, а сердце колотиться как барабан. Его руки обхватили меня у основания, пальцы сильные, но нежные, сжимая ровно настолько, чтобы вызвать лёгкую боль, смешанную с удовольствием. Зверёк наклонился ближе, его нос почти коснулся моей кожи, и он вдохнул глубоко, словно смакуя мой запах. — Ты пахнешь властью, — пробормотал он, и его горячий выдох прошёлся по всей длине, заставляя меня вздрогнуть. Наконец, кончик языка коснулся головки, лёгкий, как пёрышко, но это было как удар тока. Он лизнул медленно, собирая каплю предсемени, которая уже выступила, и застонал от вкуса, вибрация его голоса передалась мне напрямую. Я схватил его за волосы, пальцы запутались в мягких прядях, и потянул ближе. — Не дразни, зверёк, — прорычал я, голос низкий и требовательный. Матвей послушно открыл рот шире, его губы сомкнулись вокруг головки, мягкие, влажные, идеально обхватывающие. Он сосал медленно сначала, втягивая меня глубже, миллиметр за миллиметром, его язык кружил вокруг, надавливая на уздечку с такой точностью, что у меня потемнело в глазах. Ощущение было невыносимым: тепло его рта, давление губ, скольжение языка, все это нарастало волнами, заставляя мои бедра инстинктивно толкаться вперёд. Но Матвей не позволил мне взять контроль сразу. Он отстранился чуть-чуть, только чтобы лизнуть по всей длине, от основания до кончика, его язык плоско прижимался, оставляя мокрый след. Затем он взял меня глубже, щеки втянулись от усилий, губы растянулись, обхватывая плотно, как в тисках. Я чувствовал, как его горло сжимается, когда он заглатывал меня целиком, рвотный рефлекс заставил его глаза слезиться, слезы потекли по щекам, но он не отступил. Напротив, он ускорил темп, двигаясь вверх-вниз с ритмичной жадностью, его голова качалась, волосы разметались. Его руки добавляли безумия: одна гладила мои яйца, пальцы нежно перекатывали их, надавливая ровно настолько, чтобы вызвать вспышку удовольствия, граничащую с болью. Другая рука скользила по стволу, синхронизируя с ртом, когда он отстранялся, рука сжимала, когда заглатывал, пальцы расслаблялись. Матвей стонал вокруг меня, глубокие, гортанные звуки, вибрации пронизывали насквозь, от паха до позвоночника, заставляя меня стонать в ответ. — Да, вот так… глубже, зверёк, бери всё, — хрипел я, теряя контроль. Его слюна стекала по подбородку, капая на его грудь, на пол, но он не замечал, только сосал жаднее, его язык танцевал, лаская каждую вену, каждую складку, находя все чувствительные точки, которые он знал наизусть. Интенсивность нарастала: я толкался в его рот сильнее, держа за волосы, направляя движения. Матвей подчинился полностью, его глаза, полные слез и преданности, смотрели на меня снизу вверх, не отрываясь. Это зрелище — мой зверёк на коленях, с моим членом в горле по самые яйца, слюна и слезы на лице — сносило крышу окончательно. Мои ноги дрожали, голова кружилась, мир плыл в вспышках фейерверков. Он добавил финальный штрих: его пальцы скользнули ниже, между моих ягодиц, надавливая на простату снаружи, массируя круговыми движениями, и это сломало меня. Оргазм накатил как ураган, неудержимый, всепоглощающий. Я взорвался в его рот, изливаясь горячо, обильно, спазмы сотрясали тело волнами. Матвей глотал всё, его горло работало судорожно, не проливая ни капли, даже когда я толкнулся глубже в последнем импульсе. Он держал меня во рту, пока я не ослаб, продолжая ласкать языком, высасывая последние капли. Наконец, он отстранился, губы красные, опухшие, лицо в следах слюны, слез и моих следов. Он улыбнулся, вытирая рот тыльной стороной ладони, и этот жест, такой простой, почти невинный, окончательно добил меня. Я не выдержал. Резко наклонился, схватил его за ворот рубашки и рывком притянул к себе. Наши губы столкнулись жёстко, почти болезненно. Я впился в его рот, как голодный, вылизывая каждый уголок, каждый миллиметр. Язык скользнул внутрь, и я сразу почувствовал себя, солоноватый, густой привкус собственной спермы, смешанный с его слюной. Это ударило в голову сильнее любого алкоголя. Мой член, который только что кончил, снова начал твердеть, наливаясь кровью прямо на глазах. Матвей застонал мне в рот, податливо открываясь, позволяя вылизывать себя дочиста. Его руки вцепились в мои плечи, пальцы впились в кожу сквозь ткань. Я целовал его жадно, грубо, кусая нижнюю губу, посасывая язык, пока он не начал дрожать всем телом. — Повернись, — прорычал я, отрываясь от его губ только на секунду. Развернул его спиной к себе, толкнул вперёд. Матвей упёрся ладонями в стену, прогнулся в пояснице, подставляя задницу инстинктивно, как животное в течке. Я прижался к нему сзади всем телом, чувствуя, как его дрожь передаётся мне. Мои руки скользнули под рубашку, сжали бёдра, раздвинули их шире. Он послушно расставил ноги, чуть прогнулся сильнее, открываясь полностью. Отстранился ровно настолько, чтобы дотянуться до тумбочки. Достал тюбик смазки, холодный, металлический, и открыл его одним движением зубов. Выдавил щедрую порцию на пальцы, потом ещё немного прямо на его ягодицы, наблюдая, как прозрачная жидкость стекает по ложбинке. Одной рукой обхватил его член, он уже стоял колом, мокрый от предсемени, горячий и пульсирующий. Начал медленно дрочить, длинными, тягучими движениями, сжимая у основания и проводя большим пальцем по головке каждый раз, когда доходил до верха. Матвей всхлипнул, толкнулся бёдрами мне в ладонь. Вторая рука скользнула между ягодиц. Я размазал смазку круговыми движениями вокруг его отверстия, не проникая сразу, только дразня, надавливая подушечкой пальца на тугой кольцо, чувствуя, как оно подрагивает и пытается впустить меня. Потом ввёл один палец, медленно, до первой фаланги, замер. Матвей выгнулся, простонал длинно, жалобно. — Серёж… пожалуйста… Я добавил второй палец, растягивая его неспешно, но глубоко, загибая внутрь, находя ту самую точку, от которой у него подгибались колени. Он начал двигаться навстречу, насаживаясь на мои пальцы, его дыхание превратилось в рваные всхлипы. — Серёж … я не могу больше… войди в меня, пожалуйста … Его голос дрожал, срывался, от того, как я держал его на грани. Я не стал больше мучить ни его, ни себя. Вытащил пальцы, быстро смазал себя, член стоял как камень, головка блестела от смазки и его слюны, которая ещё осталась. Приставил к его входу, надавил медленно, но неотвратимо. Матвей застонал от облегчения, от того, что наконец-то получил то, чего так хотел. Я вошёл одним длинным, глубоким толчком, до самого конца, чувствуя, как его горячие, тесные стенки обхватывают меня, сжимают судорожно. — Да… вот так… — выдохнул он, прижимаясь спиной к моей груди. Я начал двигаться, сначала медленно, выходя почти полностью и входя снова, наслаждаясь каждым сантиметром. Потом быстрее. Жёстче. Мои бёдра бились о его ягодицы с влажным, ритмичным шлепком. Матвей стонал без остановки, его руки соскользнули со стены, он упёрся локтями, прогнулся ещё сильнее, подставляясь под каждый удар. Я схватил его за волосы, откинул голову назад, чтобы видеть его лицо, рот приоткрыт, глаза закатываются, щёки мокрые от слёз удовольствия. — Чей ты? — прорычал я, вбиваясь особенно глубоко. — Твой… твой, Серёж… только твой… Одной рукой я продолжал дрочить его, быстро, жёстко, синхронизируя с толчками. Другой сжимал бедро, оставляя красные следы от пальцев. Его тело дрожало, мышцы напрягались, он был на грани. Зверёк застонал громко, надрывно и кончил, сперма брызнула на мою руку, горячая и обильная. Его отверстие сжалось вокруг меня ритмичными спазмами, выжимая меня до предела. Этого хватило, чтобы я сорвался следом. Я вдавился в него до упора, изливаясь глубоко внутри, чувствуя, как волны оргазма проходят через всё тело, как он принимает каждую каплю, дрожа и постанывая подо мной. Мы замерли так на несколько долгих секунд: я всё ещё внутри него, он прижат к стене, оба тяжело дышим. Потом я медленно вышел, чувствуя, как моя сперма начинает вытекать из него. Матвей повернулся, ноги подкашивались, и упал мне на грудь, обнимая за шею. На кухне яблоку негде было упасть: вазы, банки были забиты алыми бутонами. Мы стояли посреди этого цветочного склада, тяжело дыша. Я поправлял ремень на джинсах, а Матвей, растрёпанный и с покрасневшими губами, пытался пригладить волосы. — Я теперь эти розы до конца жизни помнить буду. У меня во рту привкус цветочной пыльцы, Серый. И нам обоим чертовски нужно в душ. — Это точно, — я усмехнулся, глядя на препятствия на полу. — Только осторожно, не убейся об свои подарки. Мы пробирались по коридору как по минному полю. Сначала в душ залез я, быстро смывая напряжение дня, а потом Матвей, лавируя между букетами, скрылся за дверью ванной. Когда мы оба, наконец, чистые и разомлевшие, завалились на кровать, в комнате стоял такой густой аромат роз, что кружилась голова. — Кайф... — я закинул руки за голову, притягивая Матвея к себе под бок. — Тишина и покой. Но покой длился ровно три минуты. Мой телефон на тумбочке завибрировал так, что едва не свалился. Я глянул на экран, Андрюха. — Да, здорово, — ответил я, придавливая трубку к уху. — Серый, ты ебанутый?! — из динамика вырвался восторженный ор Андрея. — Алиса тут зашла к Матвею зарядку отдать, а там... Бля, Серый, это реально 1001 роза? Алиса там в истерике, она говорит, что в жизни такого не видела. Ты где этот розарий ограбил? Я невольно улыбнулся, слушая его офигевший голос. — Места знать надо. — Короче, — Андрюха перешёл на деловой тон, — Алиса там ещё не все ракурсы отщёлкала, она хочет нормальную фотосессию устроить, пока они не завяли. Мы сейчас к вам подкатим? Вы как, не против? Мы и еды захватим. Я глянул на Матвея, тот вопросительно приподнял бровь. Я шепнул: «Андрюха с Алисой хотят приехать, пофоткаться и посидеть». Матвей кивнул: «Пусть едут». — Конечно, приезжайте — сказал я в трубку. Через сорок минут в дверь позвонили. В квартиру вихрем влетела Алиса, сразу бросаясь к розам в коридоре с телефоном наперевес. — Серёжа, ты просто космос! — крикнула она, присаживаясь у очередного ведра. — Матвей, встань рядом, я тебя сфоткаю, это же нереально! Андрюха зашёл следом, держа два огромных пакета из бургерной. — Здорово, мажор, — он пожал мне руку, оглядывая квартиру. — Реально, Серый, ну ты и выдал. У меня теперь планка задрана до небес, Алиса на меня весь вечер косо смотреть будет. Мы кое-как расчистили место в большой комнате, отодвинув пару ваз с цветами к окну, и уселись прямо на ковре вокруг низкого столика. — Так, что там по еде? — я заглянул в пакеты. — О, двойные чизбургеры. Наш человек. — Я ещё картошки фри взял и наггетсов, — Андрюха выставлял коробки. — И колу, много колы. А то от вашего запаха роз у меня уже сахарный диабет начинается. Зверёк, уже переодевшийся в уютную толстовку, залез с ногами на диван, жуя картошку. — Ты не представляешь, Андрюх, как я на него орал утром. Я думал, он с ума сошёл. — Да ладно тебе, — я лениво притянул к себе бургер. — Зато запомнишь надолго. И Алисе вон контента на месяц вперёд. — Это точно! — Алиса, наконец, оторвалась от камеры и присела к нам, вытирая руки антисептиком. — Серьёзно, Серый, это был самый красивый жест, который я видела вживую. Матвей, тебе чертовски повезло. Матвей мельком глянул на меня, и в этом взгляде было столько тепла, что никакие розы не сравнятся. — Я знаю, — тихо сказал он. — Так, — Андрюха поднял стакан с колой, — предлагаю тост. За Серого, который умеет удивлять, и за Матвея, который это всё пережил. И за восьмое марта, чтоб оно было один раз в году, а то я разорюсь! Мы все заржали. Вечер прошёл в шуме, спорах о том, куда теперь девать столько цветов, и бесконечных шутках. Было как-то на удивление правильно: мы вчетвером, куча вредной еды и этот безумный, нереальный запах весны в каждой комнате.

***

Март тянулся неспешно, скрашивая серые будни короткими просветами солнца и нашими личными ритуалами. Мы не светились на улицах, в нашем мире лишние взгляды были ни к чему, да и привычка «фильтровать» окружение сидела в костях. Нам вполне хватало своего пространства, где можно было не оглядываться по сторонам. Студия и вечерние поездки. Пару раз в неделю я заезжал за зверьком на студию. Обычно он задерживался, и я просто сидел в машине, слушая, как из подвального помещения доносится глухой, едва различимый ритм барабанов. Когда он выходил, взмокший, уставший, с чехлом для палочек, торчащим из рюкзака, он выглядел таким нереальным, что у меня внутри всё вставало на места. — Ну что, выбил из себя всю дурь? — спрашивал я, когда он запрыгивал на переднее сиденье. — Почти, — он откидывался на подголовник и прикрывал глаза. — Сегодня на репетиции одну сбивку никак не мог взять, злился как черт. Но к концу вроде пошло. Я молча протягивал ему бутылку воды. В такие моменты мы не целовались в открытую, просто я клал руку ему на затылок, слегка сжимая, а он накрывал мою ладонь своей. Короткий жест, который значил больше, чем любые слова. На его кухне я постепенно становился своим. Мне нравилось готовить для него, особенно когда он сидел рядом на высоком стуле, подтянув одну ногу к груди, и просто наблюдал за моими движениями. Иногда я брал его с собой в зал. Не на общую тренировку, не хотел лишних вопросов, а в часы, когда там почти никого не было. Зверёк в спортивках и майке выглядел непривычно хрупким на фоне мешков и железных стоек. — Так, зверёк, вставай в стойку, — я встал позади него, поправляя его плечи и локти. — Ноги не скрещивай, центр тяжести ниже. Если на тебя попрут, ты должен быть как пружина. — Серёж, я музыкант, а не боец, — ворчал он, но послушно повторял движения. — Музыкант должен уметь защитить свои руки, которыми он по барабанам колотит, тем более ты же сам просил — я мягко ударил его по ладоням, заставляя держать блок. — Смотри, если я бью слева, ты уходишь вниз и вправо. Давай, попробуй. Он старался, честно старался. Пару раз он даже умудрился технично увернуться, и его глаза при этом азартно блеснули. — Получилось? — он победно посмотрел на меня, тяжело дыша. — Неплохо, — я подошёл вплотную, вытирая пот с его лба краем его же майки. — Для тебя почти профессионально. Ладно, на сегодня хватит, а то завтра палочки в руках не удержишь. Вечерами мы часто просто валялись на диване. Зверёк читал что-то в телефоне или слушал музыку в наушниках, положив голову мне на колени, а я лениво перелистывал каналы или листал ленту новостей и гладил его волосы. Мы могли не разговаривать часами, и эта тишина не была тягостной. Она была надежной. Но чем ближе был апрель, тем чаще я ловил себя на мысли о предстоящей дате. И Матвей это чувствовал. Он не лез с расспросами, не пытался «развеселить», просто стал чаще касаться меня, невзначай, как бы между прочим, давая понять, что он рядом. Конец марта давил на меня сильнее, чем обычно. Воздух в городе стал каким-то тяжёлым, липким, а календарь будто специально издевался, неумолимо приближая дату, которую я хотел бы просто вырезать из памяти. С каждым днём я все больше уходил в себя, отвечая односложно и глядя куда-то сквозь стены. Мы сидели в гостиной. Я пытался сосредоточиться на каком-то фильме, но мысли постоянно соскальзывали к маме, к той больничной палате и запаху лекарств. Зверёк сидел рядом, но его телефон вибрировал, не переставая. Он то и дело хватался за него, быстро что-то печатал и сразу переворачивал экраном вниз. Обычно он не прятал от меня переписки, нам нечего было скрывать, но сейчас он явно нервничал. — Кто там такой настойчивый? — хмуро спросил я, не поворачивая головы. — А? — Матвей вздрогнул. — Да так... из универа по поводу проекта дергают. Ничего важного, Серый. Я промолчал. Внутри шевельнулась подозрительность, но сил на разборки просто не было. Я просто прикрыл глаза, стараясь заглушить звон в ушах. На следующий день, я заехал за ним на студию чуть раньше. Матвей стоял на крыльце и с кем-то разговаривал по телефону. Голос у него был тихий, почти умоляющий. Увидев мою машину, он тут же сбросил вызов и быстро спрятал телефон в карман куртки. Когда он сел в салон, от него пахло не только привычным табаком и цитрусом, но и каким-то странным беспокойством. — Чего не договорил? — спросил я, трогаясь с места. — Да это... по заказу одному, накладка вышла, — он не смотрел мне в глаза, разглядывая грязный снег за окном. — Всё нормально, я всё решил. Я крепче сжал руль. Обычно я бы уже вытряс из него всю правду, но апатия сковывала по рукам и ногам. «Пусть делает, что хочет», мелькнуло в голове, хотя ревность неприятно кольнула где-то под рёбрами. В квартире стояла мёртвая тишина. Я сидел на кухне, тупо глядя в одну точку. Завтра день, когда моя жизнь когда-то разломилась пополам. Матвей вёл себя странно. Он постоянно уходил в ванную или в коридор с телефоном. Я слышал его приглушенный шёпот, но не мог разобрать слов. Когда он вернулся в комнату, он выглядел каким-то воодушевленным, что совсем не вязалось с моим настроением. — Серёж, ты как? — он подошёл сзади, положил руки мне на плечи. — Нормально, — бросил я, не шевелясь. Я просто ждал, когда этот чёртов день настанет и закончится. Утро было серым и промозглым. В квартире стояла такая тишина, что было слышно, как на кухне тикают часы. Мы завтракали молча. Я механически ковырял вилкой в тарелке, не чувствуя вкуса еды. Зверёк сидел напротив, бледный и сосредоточенный. Он то и дело поглядывал в телефон, и это раздражало, но у меня не было сил даже на то, чтобы разозлиться. Я набрал отца. — Да, бать. На въезде, как обычно? Понял. Будем через час. Мы заехали в цветочный. Я купил две охапки белых лилий — их тяжелый, сладковатый аромат заполнил салон машины, смешиваясь с запахом кожи и табака. Пока ехали, Зверёк опять что-то быстро печатал, скрывая экран. Внутри жгло от ревности и подозрений, но я просто крепче сжимал руль. Сегодня был не тот день. На кладбище было тихо, только ветер шумел в голых ветках деревьев. Отец уже ждал у ворот. Он выглядел поникшим, в своей старой черной куртке, ссутулившийся. — Здорово, пап, — я подошёл и коротко обнял его. — Привет, сын, — он похлопал меня по плечу. — С днём рождения тебя... Он посмотрел на меня с такой бесконечной грустью, что я просто кивнул. Потом он перевёл взгляд на Матвея. — Здравствуй, Матвей. Хорошо, что приехал. Мы молча пошли по узким тропинкам. У могилы я положил лилии на холодный камень. Отец долго стоял, глядя на фотографию мамы. — Она так ждала твоего рождения, — тихо заговорил он, и на его губах появилась слабая, болезненная улыбка. — Помнишь, Серёж? Она говорила, что этот день стал её любимым. Смеялась всегда, мол, родилась её «персональная шутка», самая лучшая и любимая в мире. Она не воспринимала это как День дурака. Для неё это был день чуда. Я смотрел на мамину улыбку на фото и чувствовал, как внутри всё сжимается. Мы постояли ещё минут десять, каждый в своих мыслях. Холод пробирал до костей. Когда вышли за ворота, отец остановился у своей машины. — Поедешь со мной к бабушке, Серёж? Посидим немного, помянем. Она пирогов напекла. Я покачал головой. — Нет, пап. Прости. Я... хочу побыть один. Давай в другой раз. Отец вздохнул, понимающе кивнул и, попрощавшись с Матвеем, уехал. Мы остались вдвоём. Я уже хотел сесть в машину и просто завалиться дома под одеяло, но зверёк вдруг замер, быстро что-то написал в телефоне и повернулся ко мне. — Серёж, — голос его звучал напряженно. — Мы можем сейчас в Москву съездить? Очень нужно. Я удивлённо вскинул брови. — В Москву? Матя, зачем нам туда сейчас? — У меня встреча с нотариусом назначена, — он отвёл глаза. — Там по наследству бабушкиному какие-то моменты всплыли, нужно срочно документы подписать, иначе дело застрянет. Там надо на Садовоу-Кудринскую, дом 15. Я нахмурился. — С чего вдруг Садовая? У них же контора на Цветном была всегда. Ты адрес не путаешь? — Нет, они переехали. Теперь в другом офисе, — быстро ответил он, не глядя на меня. Внутри снова полыхнуло. Нотариус? Переехали? Картина вырисовывалась паршивая. Я был уверен, что он мне пиздит. Что нет там никакого нотариуса, а есть кто-то другой, ради кого он так всё время суетится. Но я был слишком опустошён, чтобы разбираться сейчас, поэтому просто молча кивнул, завёл мотор и вырулил на шоссе в сторону Москвы. Ревность грызла изнутри, превращая подавленность в глухую, холодную ярость, которую я старался скрыть за маской безразличия. Припарковался у нужного дома, но когда зверёк вышел из машины, он направился вовсе не к парадному входу, где должна была быть вывеска нотариуса. Он нырнул в какую-то неприметную арку, ведущую в закрытый двор. Я остался в салоне, сжимая руль так, что пальцы онемели. В голове крутился самый настоящий ад. «Всё, — думал я, — приплыли. Сейчас выйдет и скажет, что нам не по пути, или там его ждёт кто-то, кто важнее меня». Паника накатывала душной волной, мешая дышать. Прошло десять минут, которые показались мне вечностью, когда Матвей показался из-за угла и махнул мне рукой, подзывая к себе. Я вышел из машины на ватных ногах. Когда я подошёл, он внимательно посмотрел на меня, в его глазах не было ни капли той холодности, которой я боялся. — Серёж, прости, что темнил, — тихо начал он, когда я поравнялся с ним. — Я знаю, что этот день стал для тебя днём траура. Я всё понимаю. Но... это также и день твоего рождения. И я просто не мог оставить тебя в таком состоянии. Ты не должен только грустить сегодня. Я просто хотел подарить тебе хотя бы немного улыбки. Он осторожно взял меня за руку. Его ладонь была тёплой, и это прикосновение немного утихомирило бурю у меня внутри. Зверёк повёл меня вглубь двора, мы зашли в старое здание и поднялись на нужный этаж. Когда он открыл дверь одного из кабинетов, я замер. Это была студия. Стеллажи с бумагой, планшеты, запах графита и маркеров. За столом сидел мужчина средних лет и что-то чертил. До меня, как через толщу воды, начало доходить, почему Матвей скрывался, с кем шептался. Зверёк не выпустил мою руку, даже когда преподаватель поднял на нас взгляд. Тот лишь доброжелательно улыбнулся и кивнул, продолжая заниматься своим делом. — Он в теме, — шепнул мне на ухо Матвей. — Он гей, Серый, так что мы можем здесь не скрываться. Он подвёл меня к одному из рабочих мест, где уже лежал чистый лист и набор профессиональных карандашей. — Я помню, ты рассказывал, как в детстве хотел рисовать комиксы. Что у тебя была куча идей, которые ты так и не записал. Я подумал... может, сегодня ты попробуешь? Выплеснешь всю эту грусть, всю тяжесть на бумагу. Создашь свою историю, где всё может быть по-другому. Я смотрел на чистый лист, и перед глазами всё вдруг поплыло. В горле встал такой ком, что дышать стало больно. Этот мелкий, этот невероятный человек... он не просто помнил мои случайные слова, он подарил мне частичку того меня, которого я похоронил вместе с мамой одиннадцать лет назад, просто залез в самый темный угол души и включил там свет. Я не выдержал. Просто развернулся и крепко прижал его к себе, пряча лицо в его плече. Тело мелко дрожало, а по щеке всё-таки скатилась одна-единственная слеза. Я отстранился, глядя на его улыбающееся лицо, и потянулся к его губам, но в последний момент замер, оглянувшись на препода. Матвей только мягко улыбнулся, сам подался вперёд и прильнул к моим губам. Это был простой поцелуй, просто обещание, что теперь я не один. — Спасибо, Зверёк... — выдохнул я, чувствуя, как с души медленно сползает та самая свинцовая плита. — Ты простое лучшее, что могло со мной случиться. Я взял карандаш, и поначалу пальцы подрагивали, а грифель просто скользил по бумаге, не оставляя чётких линий. Но потом картинки в голове начали оживать, складываясь в одну сплошную историю, которую я никогда не проживу, но которую сейчас отчаянно хотел увидеть хотя бы на этом листе. Преподаватель деликатно отошёл в другой конец студии, оставив нас в тишине, нарушаемой только шуршанием графита. Матвей сел рядом на высокий табурет, не мешая, просто положив голову мне на плечо. На первом кадре я нарисовал тот самый день у подъезда. Но в моей истории я не стоял с Андрюхой. Я нарисовал, как сам подхожу к нему, протягиваю руку и улыбаюсь. На бумаге всё выглядело проще и светлее, чем в жизни. — Смотри, Зверёк, — тихо прошептал я, переходя ко второму листу. — Тут мы ведём друг друга знакомиться с предками. Я рисовал быстро, штрих за штрихом. Вот Матвей заходит в мою квартиру, и его встречает не угрюмый отец в одиночестве, а мама. Живая. Она смеётся, вытирая руки о фартук, и ставит на стол тот самый именинный торт, который я ждал в одиннадцать лет. А на соседнем кадре уже я стою в дверях его дома, и его мама обнимает его, глядя на меня с тёплой улыбкой. В студии стало совсем тихо. Я так увлёкся, что перестал замечать всё вокруг. Рисование вытягивало из меня всю ту боль, что копилась годами, превращая её в линии и тени. Последний кадр я прорисовывал особенно долго. Это была большая общая сцена. Центр города, весна, солнце заливает улицу. По краям стоят наши отцы, о чем-то спорят, а рядом с ними, наши мамы. Они живы, они смеются, они знакомы друг с другом. А в самом центре, мы с Матвеем. Стоим плечом к плечу, и я держу его за руку, не прячась ни от кого. Когда я отложил карандаш, ладонь была черной от графита. Я посмотрел на результат и почувствовал, как внутри что-то окончательно отпустило. Это был не просто траур первого апреля. Это был мой мир, который я наконец-то разрешил себе представить. Матвей долго всматривался в последний рисунок. Я заметил, как у него блеснули глаза. — Это очень красиво, Серёж, — тихо сказал он, прижимаясь лбом к моему виску. — Самая лучшая история из всех возможных. — Именно, — я глубоко вздохнул, чувствуя, что лёгкие наконец-то раскрылись на полную. — Спасибо, что дал мне её нарисовать. Кажется, это первый раз, когда первого апреля мне не хочется просто исчезнуть. Я повернулся к нему, обхватил его лицо руками, испачкав щеку графитом, и поцеловал. уже по-настоящему, долго и с облегчением. В этот день рождения я получил самый дорогой подарок в своей жизни: право помнить о прошлом, не умирая в нем каждый раз заново. Препод аккуратно забрал испачканные графитом листы и ободряюще подмигнул нам. — Отличная работа, Сергей. У тебя рука твёрдая, а линии живые. Дайте мне пару часов: я перенесу всё в цифру, подправлю тени, добавлю контраста и распечатаю вам полноценные книжки. Считайте это моим подарком к такому дню. Мы вышли из студии. На улице уже зажигались фонари, и весенний воздух казался на удивление прозрачным. Внутри было какое-то странное, непривычное воодушевление. — Пошли, зверёк, — я приобнял Матвея за плечи, и мы направились к небольшому уютному кафе на углу. — Мама всегда говорила, что 1 апреля — это день радости. Пора бы уже начать её слушаться. В кафе пахло свежей выпечкой и крепким кофе. Мы выбрали столик у окна. Я заказал огромный кусок шоколадного торта и двойной эспрессо, а Матвей, какой-то фруктовый десерт. Мы сидели, лениво переговариваясь ни о чем, и я ловил себя на мысли, что постоянно улыбаюсь. Просто так. Потому что мой любимый зверёк сидит напротив. — Знаешь, — я ковырнул тортом вилку, — батя сказал, что для мамы я был её «персональной шуткой». Раньше меня это бесило. А сейчас думаю... может, она имела в виду, что я — это то лучшее, что заставляет её смеяться даже в самый хмурый день. Матвей накрыл мою ладонь своей. — Наверняка так и было, Серый. Ты, лучшее, что могло случиться. И не только с ней. Через два часа мы вернулись в студию. Преподаватель протянул нам два глянцевых экземпляра. Это выглядело нереально: мои наброски превратились в настоящий, стильный комикс. Обложка с тем самым кадром, где мы все вместе, живые и счастливые, была такой яркой, что на секунду перехватило дыхание. — Ахренеть... — я бережно провёл пальцами по бумаге. — Как настоящий. Мы поблагодарили препода и пошли к машине. Я бережно положил один экземпляр на заднее сиденье, а второй зверёк сразу открыл и начал перелистывать, пока я выруливал со двора. Домой ехали в комфортном молчании. Когда зашли в квартиру, я первым делом подошёл к полке, где стояла фотография мамы. Положил комикс рядом, обложкой вверх. — Смотри, мам. Теперь всё будет по-другому. Матвей подошёл сзади, прижался щекой к моей спине и обнял. Мы стояли так долго, глядя на нарисованный мир, который благодаря ему перестал быть просто мечтой.

***

Я просто пропал, окончательно и бесповоротно. Раньше я думал, что крутой, что всё держу под контролем, но то, что Зверёк провернул на мою днюху… это просто вскрыло меня, как консервную банку. Этот маленький дикий зверёк перевернул мой мир на сто восемьдесят градусов, просто к хуям посбивал все мои жизненные принципы и железобетонные установки. И самое ебанутое, мне это чертовски нравится. Мне нравится в нём всё. Он не просто болтается где-то рядом, он заполняет меня до краёв, дополняет там, где у меня были только дыры и шрамы. И единственное, о чём я сейчас жалею до скрипа в зубах, это об упущенном времени. Если бы я, долбоёб, осознал всё раньше... Меня просто убивает изнутри, когда я вспоминаю, как хуёво я к нему относился вначале. Сколько боли ему причинял, как давил, а он... несмотря ни на что, всё равно пустил меня к себе. Открыл дверь в свою жизнь и начал отдавать себя целиком, без остатка. Я просто невъебически счастлив рядом с ним. И я понимаю, что это уже не та моя старая одержимость, не просто зашкаливающие гормоны или желание трахнуть его. Эта хуйня засела куда глубже. Я влюблён. В каждый его жест, в каждый дерзкий взгляд, в дебильные шутки и в то, как он едва заметно вздрагивает от моих прикосновений. Я готов весь мир положить к его ногам, только бы он улыбался так, как тогда в студии. Хочу заботиться о нём, хочу стать его броней. Чтобы он больше ни разу, блять, ни одного грёбанного раза в жизни не испытал боль. Я этого точно больше не допущу, сам глотку перегрызу любому, включая себя прежнего. То, как он заморочился с моим днём рождения, как вытащил те старые комиксы из небытия, это был край моего предела. Никто за всю жизнь не смог достучаться до меня, никто не хотел понять или просто помочь вылезти из того дерьма, в котором я варился. А он смог. Мой зверёк смог. И я не могу просто оставить это так. Я должен отблагодарить его, сделать для него что-то по-настоящему значимое. Скоро его днюха, и я уже чувствую, как внутри закипает азарт. Я подготовлюсь по высшему разряду. Хочу, чтобы это был лучший день в его жизни, чтобы каждая секунда этого дня принадлежала только ему. И кажется, у меня в башке уже вырисовывается план… И это будет просто ахуенно. Время летит с какой-то бешеной скоростью, уже перевалила середина апреля, и я понимал: если хочу провернуть то, что задумал, действовать надо прямо сейчас. После последней пары, когда студенты шумной толпой повалили к выходу, я притормозил зверька у дверей. — Слушай, Матя, ты сам доберёшься сегодня? — я поправил лямку его рюкзака. — Батя звонил, просил зайти, помочь там с какими-то документами и тяжёлыми папками в кабинете. Застряну у него на пару часов точно. — Да, конечно, без проблем, — он улыбнулся, щурясь от яркого солнца. — Заодно в магазин заскочу, куплю чего-нибудь на ужин. Давай, помогай там, не перетрудись. Я проводил его взглядом, пока он не скрылся за поворотом в сторону остановки, а сам развернулся и быстрым шагом направился обратно в корпус, в ту часть, где находились административные кабинеты. Отец сидел у себя, заваленный бумагами. Когда я вошёл, он поднял голову и устало потёр переносицу. — Пришёл всё-таки? — он чуть улыбнулся. — Ну, выкладывай, что за срочность. Я сел напротив и подался вперёд, понизив голос: — Пап, мне помощь твоя нужна. Хочу Матвею подарок сделать на днюху, поездку во Францию. Нужно визы оформить максимально быстро и документы все пробить через твоих знакомых, чтобы без лишней волокиты и вопросов. Отец откинулся на спинку кресла, внимательно глядя на меня. — Франция? Серёж, ты понимаешь, во сколько это встанет? Билеты, отели, визы в нынешнее время... Ты эти деньги долго откладывал. Готов всё спустить? Я не раздумывал ни секунды. — Готов. Пап, я на Матвея готов хоть всё потратить, до последней копейки. Он того стоит. Ты же сам видел, что он для меня сделал. Отец долго молчал, а потом его лицо смягчилось. Он коротко, но искренне улыбнулся. — Вижу, что не шутишь. Ладно, помогу. Принеси мне завтра ваши загранники, копии паспортов и фото. Я созвонюсь с нужными людьми, сделаем всё в лучшем виде. Я выдохнул, чувствуя, как гора с плеч свалилась. В порыве чувств я подошёл и крепко обнял отца, по-мужски, сильно. — Спасибо, пап. Ты не представляешь, как это важно. Через час я уже был у Матвея. Тот возился на кухне, разбирая пакеты. — Ну как там отец? — спросил он, не оборачиваясь. — Да нормально, — я бросил ключи на тумбочку, стараясь, чтобы голос не дрожал от адреналина. — Завалил меня бумагами, пришлось всё по папкам сортировать и в реестр заносить. Чуть мозг не взорвался от этой бюрократии. — Бедный мой экономист, — рассмеялся Матвей. — Слушай, я забыл молоко и хлеб купить, выскочу на пять минут в магазин за углом? Ты пока отдыхай. Как только дверь за ним захлопнулась, я сорвался с места. Сердце колотилось где-то в горле. Я знал, где он хранит документы, в верхней полке стола, в специальной папке. Руки немного дрожали, когда я вытащил его документы. Быстро спрятал во внутренний карман своей куртки и захлопнул ящик как раз в тот момент, когда мой телефон завибрировал. На экране высветилось «лиса». — Привет, Серёж! — её звонкий голос заставил меня вздрогнуть. — Мы тут с Андреем решили, что такая погода не должна пропадать зря. Собирайте свои головы и дуйте в парк! Мы уже на низком старте. — Привет, лис, — я понемногу приходил в себя, проверяя, не топорщится ли куртка. — Сейчас Матвей из магазина вернётся, и выдвигаемся. Ждите нас у фонтана. Мы встретились у фонтана. Алиса, в ярком весеннем пальто, сразу повисла на плече у Матвея, а Андрюха, как всегда, жевал какую-то булку, щурясь на солнце. — О, гляньте на него, — Андрей кивнул в мою сторону, толкая Матвея локтем. — Серый сегодня кислый, как лимон. Видать, батя его там совсем загонял своими архивами. Серёг, ты живой вообще? — Живой, — буркнул я, непроизвольно прижимая локоть к боку, где лежали документы. — Просто цифры в глазах рябят. Весь день в этих ведомостях... Матвей заботливо заглянул мне в лицо, поправляя мой воротник. — Да, он когда пришёл, на нем лица не было. Можешь вообще молчать весь вечер, я за тебя поговорю. — Ой, да ладно вам, — Алиса закружилась вокруг нас, наводя камеру. — Посмотрите, какая красота вокруг! Матвей, улыбнись! Андрей, убери булку из кадра, портишь всю эстетику! — Моя эстетика, это углеводы, — отозвался Андрей, но послушно спрятал пакет. — Слышь, Матвей, а ты на макроэкономике реально понимаешь, что этот дед про инфляцию затирает? Я вчера глянул ваши конспекты и чуть не плакал. — Там всё просто, Андрюх, — Матвей рассмеялся, переплетая свои пальцы с моими. — Если хочешь, я тебе на пальцах объясню... ну, или на булках, как ты любишь. — Ты его только не перегрузи, — вставил я, пытаясь расслабиться. — У Андрея мозг заточен под другие задачи. Например, как найти ближайшую шаурму в радиусе километра. — Обидно вообще-то! — Андрей картинно схватился за сердце. — Но доля правды в этом есть. Кстати, о еде... Алиса, ты долго ещё будешь эти кусты фоткать? Пошли уже куда-нибудь присядем. — Сейчас, ещё один кадр! — Алиса присела почти к самой земле, ловя блики на воде. — Серёжа, ну не стой ты как памятник самому себе. Приобними Матвея, ну! Я притянул Матвея к себе, чувствуя его тепло. — Ты чего такой напряженный? — прошептал он мне на ухо, пока Алиса щелкала затвором. — Мышцы как каменные. — Да просто... плечо затекло, пока папки таскал, — соврал я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Всё норм, зверёк. Просто расслабиться не могу. — Ну ничего, — Матвей чмокнул меня в щеку, — придём домой, я тебе массаж сделаю. Заслужил, помощник года. Мы побрели вглубь парка. Алиса и Матвей ушли чуть вперёд, обсуждая какую-то новую выставку, а мы с Андреем плелись сзади. — Слышь, Серый, — негромко сказал Андрюха, когда те отошли подальше. — Ты реально из-за бати такой дёрганый или опять в какую-то херню вписался? Я посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Да я сюрприз готовлю. Не порть момент, Андрюх. — О-о-о, — Андрей понимающе закивал. — Молчу-молчу. Красава. Главное, чтобы зверёк твой раньше времени ничего не просек. Он у тебя сообразительный. Я только кивнул, глядя на спину Матвея. Сообразительный, не то слово. Главное теперь — дожить до завтра и передать этот чёртов паспорт отцу, пока Матвей не решил проверить свою папку с документами. На следующее утро я чувствовал себя так, будто иду на государственное преступление. Загранник, обычный паспорт и пара фотографий Матвея, которые я аккуратно выудил из его документов, жгли мне карман. Мы приехали в универ вместе. Матвей был в отличном настроении, всю дорогу в машине подпевал какому-то инди-року и пытался барабанить пальцами по торпеде. — Зверёк, ты дуй на первую лекцию, — сказал я, припарковавшись. — Мне надо к бате заскочить, он вчера просил одну папку дозаполнить, которую мы не успели. Я к середине пары подтянусь. — Опять бюрократия? — Матвей сочувственно поморщился и поцеловал меня в щеку. — Ладно встретимся в аудитории. Как только он скрылся за массивными дверями корпуса, я пошел в административное крыло. В коридорах было пусто, все уже разошлись по парам. Я постучал в кабинет отца и, не дожидаясь ответа, зашёл. Батя сидел за столом, листая какой-то отчёт. Увидев меня, он просто протянул руку, не говоря лишних слов. Я выложил на стол наши документы. — Вот, пап. Тут всё: загранник, российский и фотки. — Я выдохнул, чувствуя, как ладони потеют. — Справки сам распечатаешь? Отец взял паспорт Матвея, открыл его и на секунду задержал взгляд на фотографии. — Да, Серёж, не переживай. Сегодня же передам их человеку из консульства. Через пару недель всё будет готово: и виза, и документы. — А деньги? — я полез за телефоном. — Потом сочтёмся, — отец отмахнулся. — Иди на пары. И... молодец, сын. Рад, что ты наконец-то становишься счастливым. Я кивнул, быстро пожал ему руку и буквально выбежал из кабинета. Лёгкость, которая накатила в этот момент, была непередаваемой. Зайдя в аудиторию, я увидел зверька на нашем привычном месте. Он уже разложил тетради и что-то увлечённо рисовал на полях. — Ну что, экономист, не заждался? — я плюхнулся рядом, чувствуя себя так, будто выиграл в лотерею. — Быстро ты, — Матвей улыбнулся, придвигаясь ближе. — Всё заполнил? — До последней строчки, — усмехнулся я, переплетая наши пальцы под партой. — Теперь я весь твой. Давай, что там этот дед вещает про международные рынки? Послушаем хоть раз. Матвей засмеялся, ткнув меня карандашом в бок. Весь оставшийся день прошёл удивительно легко. Мы гуляли после пар, зашли в любимую бургерную, а вечером просто смотрели какой-то фильм. Я смотрел на зверька и думал о том, что через пару недель этот парень увидит Париж, и я буду тем, кто подарит ему этот момент.

***

Три с лишним недели пролетели как в лихорадке. Я каждый раз вздрагивал, когда телефон вибрировал в кармане, и старался лишний раз не смотреть на ту полку в шкафу Матвея, где раньше лежала его папка с документами. На моё счастье, зверёк был так увлечён подготовкой к какому-то зачёту, что вообще забыл о существовании бюрократии. Мы сидели в столовой универа после сложной пары по международным рынкам. Матвей что-то яро рассказывал про новый ритмический рисунок, который он разучивал на репетиции, активно жестикулируя вилкой. — Представляешь, Серый, там такой переход с 4/4 на 7/8, у меня мозг чуть не взорвался, пока руки привыкли... — он осёкся, заметив, что я смотрю в телефон. На экране светилось короткое: «Батя». — Я отойду на секунду, — бросил я, вставая из-за стола. — Да иди уже, — рассмеялся Матвей. — Буду ждать тебя у входа в корпус. Я выскочил в пустой коридор и прижал телефон к уху. — Да, пап? — Зайди ко мне, — голос отца был спокойным, но я уловил в нем тень удовлетворённой улыбки. — Всё готово. Курьер только что привёз все документы. Внутри всё ухнуло. Сердце заколотило так, что, казалось, его слышно на весь коридор. — Понял. Буду через пять минут. Я почти бегом преодолел расстояние до административного крыла. В кабинете отца пахло хорошим табаком и старой бумагой. На столе лежал плотный коричневый конверт. Батя молча пододвинул его ко мне. Я открыл его дрожащими руками. Первым делом, паспорт Матвея. Перелистнул страницы... и вот она. Свежая, пахнущая типографской краской виза. Рядом, два билета до Парижа и распечатка брони отеля в центре Парижа. — Пап... — я поднял на него взгляд. — Спасибо. Огромное спасибо. Я... я даже не знаю, как отблагодарить. Я тебе деньги сегодня переведу. — Не за что, сын, — отец встал и пожал мне руку. — И денег не нужно, пусть это будет моим вам подарком. Удачно слетать. Только... смотри там за ним. Сделай так, чтобы он этот день рождения на всю жизнь запомнил. — Спасибо, просто нереальное спасибо, пап, — я крепко сгрёб его в объятия, настроение было просто невъебически крутым, отец похлопал меня по плечу, рассмеялся и отстранился. — Дуй давай, Ромео. Когда я вернулся к центральному входу, зверёк уже ждал меня, подпирая стену спиной и щурясь на солнце. — Ну что там? Много косяков? — он подошёл, заглядывая мне в глаза. — Да нет, всё исправил, Матя. Всё идеально. Батя сказал, что я молодец. — Ты чего такой довольный? — он подозрительно прищурился, глядя на мою сияющую физиономию. — Просто весна, — я подмигнул ему и повёл к парковке. — Просто чувствую, что май будет очень крутым. Поехали домой? Вечером, пока Матвей был в душе, я провернул финальную часть операции: тихо прокрался к его столу и вернул документы в ту же папку, на то же самое место. Проверил, лежит как влитое. Когда он вышел из ванной, взъерошенный и сонный, я сидел на кровати и листал какой-то учебник, хотя не видел ни единого слова. — Слушай, Серый, — Матвей плюхнулся рядом, вытирая голову полотенцем. — Алиса звонила, звала нас завтра с Андреем в кино на вечерний сеанс. Пойдем? — Давай, почему бы и нет, — я поцеловал его в макушку. — Всё равно завтра никуда не нужно. Мы встретились у кинотеатра около одиннадцати вечера. Ночной сеанс был идеальным вариантом, город уже немного остыл от дневной суеты, а в самом ТЦ было почти пусто. Андрюха, как обычно, уже стоял у касс с гигантским ведром попкорна, а Алиса пыталась поймать нормальный свет для селфи у афиши. — О, явились! — Алиса подбежала к нам и по очереди обняла. — Я уж думала, вы там в своей квартире совсем зарылись. Матвей, ты чего такой бледный? Серёжа тебя в заложниках держит? — Да не ворчи, лис, — я приобнял Матвея, чувствуя себя удивительно спокойно. — Просто неделя выдалась нагруженная. Решили вот мозги разгрузить. — Это вы по адресу, — влез Андрей, закидывая в рот горсть попкорна. — Я выбрал какой-то боевик, там вроде всё взрывается и никто не думает о дефиците бюджета. Как раз то, что доктор прописал. В зале было прохладно, пахло карамелью и старыми креслами. Мы заняли места на последнем ряду. Андрей с Алисой сразу начали шёпотом спорить, делить попкорн и обсуждать трейлеры, а зверёк устроился у меня под боком. На экране начался какой-то шумный экшен, летели искры, герои пафосно прыгали через крыши, но мне было важнее то, что происходило прямо здесь. Я чувствовал тепло Матвея, его мерное дыхание. В какой-то момент он не глядя нащупал мою руку и переплёл свои пальцы с моими. — Классный фильм, — шепнул он мне на ухо, когда на экране что-то эффектно бабахнуло. — Прямо то, что нужно. — Ага, огонь, — я чуть сжал его ладонь в ответ, повернулся и поцеловал его. Мы просидели так весь сеанс. Иногда я ловил себя на том, что вообще не смотрю на экран, а просто наблюдаю, как блики от фильма ложатся на лицо зверька. Он искренне смеялся над нелепыми моментами и иногда что-то тихо комментировал мне на ухо. Обычный вечер, обычное кино, но для меня это было ценнее любого экшена. Когда пошли титры и зажегся свет, мы, сонные и расслабленные, побрели к выходу. — Ладно, ребят, мы погнали! До завтра! — Алиса помахала нам рукой, и они с Андреем направились к своей машине. Мы с Матвеем остались вдвоём на полупустой парковке. Весенний ночной воздух был свежим и немного влажным. Я открыл ему дверь машины, подождал, пока он сядет, и сел за руль. — Знаешь, Серый, — Матвей откинулся на сиденье и прикрыл глаза, пока я прогревал мотор. — Хороший был вечер. Просто вот так посидеть, потупить в экран... Спасибо. — Тебе спасибо, зверёк, — я выехал на пустую трассу. — За что, Серёж? — За то, что ты у меня есть, — взял его руку в свою и поцеловал, наблюдая, как мой дикий зверёк заливается краской. До Матвея мы добрались быстро, просто скинули одежду и буквально рухнули в кровать.