Защита Лёльки

Уже поздно ночью дома он молча проглотил ужин, отмахнулся от вопросов отца и заперся в комнате, уткнувшись в телефон. Ухо опухло, дергало и ныло. Пытаясь найти удобное положение, Лелька подумал, почему вечерами, да еще при дурном настроении, боль расходится особенно неутолимо? Чтобы отвлечься, залез в соцсети. Димон у себя на страничке разразился постом, что, дескать, в душевой просто так уже за мылом не нагнёшься. Лёлька влепил ему дизлайк и отправил жалобу в техподдержку. У Кирилла на страничке ничего не появилось. Дверь скрипнула, в комнату влился аромат «Чёрной орхидеи». Лёлька попытался сделать вид, что спит, накрылся с головой одеялом. — У тебя смартфон сквозь одеяло светится, — сказала Ирма, садясь на край кровати. Лёльку накрыл запах маминого парфюма, горького шоколада, цветов и почему-то землистой сырости. Но не противной, а такой… садовой, которая манит загадками и тайнами. — Рассказывай, лев мой рыкающий, — его мама, прима местного театра, и в домашнюю обстановку привносила сценические реплики, — что опять случилось? Лёд тронулся? Ему всегда было трудно скрывать эмоции от матери. Слова полились сами — сдавленные, злые. Про издевательства, про насмешки, про удар дверцей шкафчика. — Они обесценивают все, что для нас важно! — вырвалось у Лёльки, и голос предательски дрогнул. — Для нас это не каприз. И фигурное катание — это искусство и дьявольский труд! — Я понимаю, — сказала Ирма Витальевна, закинув ногу на колено и обхватив её тонкими длинными пальцами. Её голос стал проникновенным, низким, бархатным, как у вдовствующей императрицы. — Они признают только силу, которая видна сразу. Или кулак размером с дыню. Но твоя мощь — другого рода. Она в упорстве. В том, чтобы тысячу раз упасть и тысячу раз встать, пока не получится идеально. Ты справишься. Лёлька фыркнул. Он понимал, что Ируся, как называли её домашние, просто играет. Наверняка сложила слова из пары ролей и помножила их сумму на правильную интонацию. Но это работало — боль и напряжение понемногу отпускали. Лелька положил руки под голову. — Мам, а зачем ты меня так назвала? — внезапно спросил он. — Львом. А потом переделала в Лёльку? Ты что, передумала? Захотела девочку? Ирма Витальевна рассмеялась — звонко, искренне — и взъерошила ему волосы. — Дурачок! Я хотела именно тебя. Что касается имени… — Она выпрямилась, глаза блеснули в полумраке, а взлетевшие вверх руки очертили сферу. — Лев — это сила, мощь, царственность. А Леля… Леля — нежность, душа, гибкая ивовая веточка, что гнётся, но не ломается. Одно без другого, знаешь ли, слишком скучно. Слишком плоско. Сила без нежности — грубость. Нежность без силы — это беспомощность. А я обожаю контрасты. Оксюмороны, если вспоминать уроки филологии. Ледяное пламя. Громкая тишина. Мой грозный и нежный лев. В этом вся соль. Лёлька слушал, и что-то внутри потихоньку расправлялось. — Он, этот твой хоккеист… Который заступился. Кирилл? — мама подняла бровь. — Тебе наверняка кажется, что он весь такой монолитный. Одна сплошная сила. — Да уж, — буркнул Лёлька. — 100% мышц. Без примесей ГМО и эмоций. — Вот видишь. Вроде бы просто. Слишком предсказуемо. — мама встала, поправила шелковый струящийся халат. — Но, может, в нём есть робкий и ранимый Кирюша? Что-то неочевидное, что он прячет под всей этой бронёй и статусом? Попробуй поискать. Возможно, ты будешь удивлён. Она поцеловала сына в лоб и вышла, оставив за собой шлейф земляной сырости и кофейного ликёра. Лёлька остался в темноте, глядя в потолок. «Сила без нежности — это грубость». Слова матери вертелись в голове, накладываясь на сегодняшний день. Робость и ранимость? Нет, что-то менее очевидное. Какая-то особая, спрятанная от остальных сложность. Вторая сторона. И зачем Кирилл обострил конфликт с Димоном? Все и так знали, что нападающий метит в капитаны… Цапались ребята уже не первый раз. Но в борьбе с фигуристами до сегодняшнего дня выступали единым фронтом. Лёлька повернулся на бок, и глаза его сверкнули. Война не отменялась. Но теперь у неё появилось новое, особое измерение. Стало интереснее. *** Неприятная история в раздевалке отодвинула разговор Кирилла с Лелькой на неопределенный срок. Капитан мучительно рассчитывал логику событий и планировал действия. Когда Лелька успокоится и забудет? И забудет ли? Как подойти? Что сказать? «Привет, Лёва, давай шоу и мир устроим»? В какой момент фигурист его пошлет? На слове «Привет»? Или дождется обращения «Лёва»? В итоге Кир почти спонтанно подкараулил фигуриста у выхода после вечерней тренировки, когда тот направлялся к автобусной остановке. Было уже девять вечера, а солнце, спрятавшееся за крышами пятиэтажек, всё ещё диктовало свои правила. Свет размывался, становился густым, как тёплый мёд. Воздух был еще теплым, налитым жаром прошедшего дня, но в нём уже змеился первый, робкий намёк на вечернюю прохладу. — Эй, — окликнул Кирилл, и это междометие вышло хриплым. Лёлька обернулся. Увидел Кира, лицо окаменело. — Поговорить надо, — выдавил Кирилл. — Только давай не здесь, до парка дойдем. Пять минут. — Чтобы что? — холодно спросил Лёлька. Но не отвернулся, не ушел, не послал. — Ч… чтобы вернуть вам ваш лед! — выпалил Кирилл громче, чем планировал. Лёлька прищурился и еще раз осмотрел Кирилла, ожидая, вероятно, что у него отрастет вторая голова. — Наш лед? Это который по два часа утром и два часа вечером? Который на самом деле ваш? — В парке. Объясню. Если не захочешь — уйдёшь. Чего боишься? — Кирилл нарочно бросил это последнее, как вызов, и развернулся в сторону парка. Лелька в нерешительности пожевал нижнюю губу. Вот оно… Неочевидное. То, что было спрятано. Что же, может, скоро и до «нежного Кирюши» доберемся, подумал фигурист. И пошел следом за хоккеистом. Город выдыхал запах асфальта, к которому примешивался сладковатый дух цветущих лип. Тополиный пух укладывался вдоль тротуаров, садился на волосы прохожих, кружился у фонарных столбов в гипнотическом танце. У фонтана, который не работал уже второй год, они встали по разные стороны, как участники дуэли в вестерне. Несколько секунд молчали. Сходство со сценой из кино о Диком Западе завершил клубок пуха, прокатившийся между Лелькой и Киром словно перекати-поле. Кир заговорил. Путанно, совсем не как герой фильма, — а как старшеклассник, смущаясь и сбиваясь, глядя куда-то за правое плечо Лельки, сжимая и разжимая вспотевшие ладони. Благотворительное шоу. Сила хоккея и красота фигурного катания на одной арене. Приглашения спонсоров. Шанс показать «Кристалл» с новой стороны. Он не говорил про жалость, вину, не извинялся и не давил. Кир рассказывал про тот шанс, который, возможно, есть у арены. Лёлька слушал с непроницаемым лицом, ковыряя ногтем пластмассовую застежку на сумке. — А твоя команда согласна на это? — спросил он, когда Кирилл закончил. — Команда… узнает потом, — честно признался Кирилл. — Сначала нужно, чтобы ты, фигуристы и директор согласились. Ну, в первую очередь, конечно, ты… В июньском вечере повисла пауза. Зажглись фонари, но их свет был пока беспомощным, неспособным победить уходящий день. Он лишь подчеркивал синеву в глубине аллей, откуда солнце на сегодня окончательно ушло. Через парк торопились женщины с сумками, летели дети на самокатах, выжимающие из дня последние минуты радости, пенсионеры брели с неспешными разговорами. Лелька запустил ладонь в свои темные волосы и взъерошил их на затылке. Видимо, думал, просчитывал риски, искал подвох. — Почему? — спросил он наконец, глядя прямо в глаза Кириллу. — Почему вдруг? Вчера балериной называл и шайбами кидался, а сегодня решил выступить как спасатель? — А может, потому что вы мне окончательно надоели! — усмехнулся Кир, пытаясь разрядить обстановку. — Может, я хочу, чтобы вы уже убрались на свою арену. Ремонта нет и не предвидится. И если ничего не сделать, то вы так и будете маячить перед глазами и бесить команду. А я не хочу, чтобы… Короче, каждому из нас нужен свой лед. Лелька внезапно тоже улыбнулся. — Ох, а как вы-то нам надоели! Глаза бы не видели! Я поговорю с Сергеичем. Но если это шутка… — Это не шутка, — перебил его Кирилл. Он протянул Лельке руку ладонью вверх. Жест был непривычным, почти неестественным. Рукопожатие. Лёлька посмотрел на протянутую руку, потом снова в лицо Кириллу. И медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, вложил в его ладонь свою. Их пальцы встретились — широкая и сильная Кира и изящная, как у девушки, с едва ощутимыми шрамами от коньков Лелькина. Рукопожатие было коротким, но бережным и даже как будто бы нежным. Перемирие. Договоренность. Пока так. Именно в этот момент угораздило появиться Димона. Он, видимо, тоже наслаждался теплым вечером, гулял с друзьями в парке. И Кирилл с тоской подумал, что надо было уходить для разговора еще дальше от арены, в глубину темных аллей. Димон осклабился. — Ну-ну, — протянул он, вразвалочку подходя ближе. Глаза осмотрели Лельку, потом Кирилла, потом снова Лельку. — Какая трогательная картина. Наш кэп и балерина. Уже и за ручку держитесь. Красиво. — У нас дела, — отрезал Кирилл, убирая руку. Неспешно, не отдергивая, плавно и медленно. В конце концов, он не сделал ничего постыдного. Не хватало еще перед Димоном праздновать труса. — Дело? — Димон фыркнул. — Какое ещё дело может быть у нас с ними? Ты что, Кир, забыл, кто они? Слабаки и мимозы. Мусор у нашей арены. Или уже на их сторону переметнулся? А потом что? Пуанты? Пачка? Кирилл заиграл желваками и сжал кулаки, но ничего не ответил. — Ясно всё. Очень понятно. Расскажу ребятам, какой у нас капитан «прогрессивный». Они оценят. — Димон бросил на них последний презрительный взгляд и зашагал прочь. Лёлька и Кирилл стояли молча, наблюдая, как он уходит. Только что заключенное перемирие получило первый краш-тест. *** На следующий день в раздевалке царило то же статическое напряжение, что и перед дракой на площадке с «Соколами». К тому времени, как пришел Кир, Димона все уже успели выслушать. Капитана встретили колючие, недобрые взгляды. — Ну что, наш дипломат? — Димон вальяжно развалился на скамейке. — Перетер с балеринами? Уже репетируете па-де-де? Тишина стала ещё гуще. Кирилл, не глядя на него, начал перешнуровывать коньки. — Мы будем делать совместное мероприятие, чтобы привлечь спонсоров для «Кристалла». Чтобы наконец фигуристам отремонтировали их зал и они убрались с глаз подальше. Но для этого надо будет отработать программу с ними вместе. Типа шоу. — Шоу с фигуристами? — кто-то фыркнул. — Это который Лёля с подружками? Ты серьёзно, Кир? — Более чем. Решение одобрено директором, — соврал Кирилл, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжималось в тугой комок. На самом деле разговор был запланирован только назавтра. — Понимаете? — Понима-а-а-а-ем, — встал Димон, подходя вплотную. — Понимаем, что наш капитан сдрейфил. Что вместо того, чтобы поставить этих прыгунов на место, он пошёл у них на поводу. Ты забыл, Кир, кто мы? Мы — «Молоты». А не подтанцовка! Мы созданы, чтобы ломать и крушить! — Это тактика, — сквозь зубы выдавил Кирилл, чувствуя, как ярость подступает к горлу. — Иногда чтобы выиграть, нужно не ломиться напролом, а… договориться. Димон рассмеялся, и этот смех резанул по нервам. — Слышите? Наш капитан теперь догова-а-а-аривается. Значит, все эти месяцы, что мы их гнобили, — это что было? А теперь ты их друг? Ты предатель, Кир. Простым языком. И слабак. Кирилл медленно поднялся. Он был выше Димона, шире в плечах, но сейчас это не имело значения. Имело значение только то, что на него смотрела вся команда. Ждали, чью сторону они выберут. — Я — капитан, — повторил Кирилл, и в голосе наконец появилась сталь. — И я веду команду туда, где у неё есть будущее. Кто со мной — остаётся. Кто считает меня предателем — вон дверь. Можете идти жаловаться тренеру. Только вспомните, кто довел вас до четвертьфинала в прошлом сезоне. И кто устроил драку, из-за которой мы вылетели. Он смотрел прямо в глаза Димону, не отводя взгляда. Наступила тягучая, невыносимая пауза. Потом один, самый младший в команде, тихо сказал: «Да ладно… Это же на раз? Можно и попробовать». Потом второй защитник, который тайком встречался с одной из фигуристок, словно нехотя буркнул, что не против. Димон побагровел, плюнул на пол и выбежал из раздевалки, хлопнув дверью. Буря как будто прошла. Но прогнозы солнца не сулили. Кирилл выиграл раунд, но впереди их было еще много. *** Первая общая репетиция была адом с семью кругами. Кир очень надеялся, что Димон бойкотирует подготовку к мероприятию. Но он пришел. Его приятели из числа команды стояли кучкой у борта, ёрничая и перешёптываясь. Фигуристы неловко и нервно переминались на другом конце. Приглашенный из культпросвет училища старшекурсник-режиссер (его порекомендовала Ирма) объяснял замысел открывающей сцены. — Так, значит, тут вы, хоккеисты, выезжаете как сила, агрессия, клюшками стучите — кричал юноша с жидкой бородкой и концентрированными амбициями, — а вы, фигуристы, — как лёгкость, искусство, навстречу! Противостояние! — Противостояние мы и так устраиваем, — громко процедил один из хоккеистов, и его поддержали смешки. Режиссер прогнал своих свежеиспеченных актеров раз, второй. Все не клеилось. В итоге, механику сцены переиграли. Фигуристам предстояло играть и за себя, и за хоккеистов: последние не могли выполнять сложные элементы, которые запланировал режиссер. В номере остался единственный настоящий хоккеист — Кирилл. Он должен был разыгрывать противостояние с Лелькой. Следующий круг ада начался, когда фигуристы, теперь изображавшие хоккеистов, с клюшками, по настоятельному требованию режиссера попытались надеть амуницию. Шлемы сползали на глаза, нагрудники висели на тонких плечах и клонили ребят к полу. «Молоты» покатывались со смеху. Двое из фигуристов, пытаясь сделать простой шаг, споткнулись о свои же клюшки и рухнули на лёд, беспомощно барахтаясь под тяжестью защиты. Хохот хоккеистов перешел в улюлюканье. Один из приятелей Димона словно случайно оказался рядом с Лелькой, который помогал справиться с амуницией одному из парней, и зацепил его конек клюшкой. Фигурист упал, неловко подвернув ногу. — Ой, извини, Лёленька, не заметил, — с фальшивой улыбкой сказал хоккеист, вызывав одобрительный гул среди своих. Кирилл, стоявший в двух метрах, неспешно подкатил и встал между хоккеистом и Лёлькой. Схватил товарища за нагрудник так, что тот аж привстал на коньках. — Апперкот будешь? — тихо, но так, что слышали все на арене, спросил Кирилл. В его глазах горело то самое холодное пламя, которое видели только соперники в настоящих матчах. — Тронешь его или кого ещё из их команды — со мной разберёшься. Понял? Агрессор, бледнея, кивнул. Кирилл оттолкнул его, и тот, пошатываясь, откатился к своим. В наступившей гробовой тишине Кирилл обернулся к Лёльке. — Всё нормально? Тот кивнул. — С формой решаемо, — твёрдо сказал Кирилл, обращаясь к режиссеру. — Они же в защите не смогут двигаться и делать все эти свои штуки. Давайте оставим только нашу спортивную форму, в цветах «Молота», ну и, может, шлемы. И как будто напряжение постепенно начало таять. Режиссер, который поначалу и хоккеистам и фигуристам показался бестолковым, быстро вникал в возможности и тех, и других. Студент перестал требовать невозможного и начал слушать. Сидел на корточках у бортика с блокнотом, кусал карандаш и задавал вопросы: «А вы как можете? А если так?». Хоккеистам, к их удивлению и радости, поставили отдельный номер. Чтобы показать мощь «Молотов», скорость, четкий, почти военный рисунок перестроений. Они выезжали строем, гремели клюшками о лед, создавая сухую, агрессивную перкуссию, делали синхронные развороты, от которых возникал сквозняк. Главенствовал в номере Димон. «Молотам» это нравилось. Лелька следил за преображением команды противников с удивлением. Оказалось, что кроме монолитной силы и агрессии, в них есть чувство плеча, ритма и гордость за слаженность своей «машины». Димон как будто бы принял правила игры, на льду демонстрировал чистый, почти техничный дриблинг шайбой-бутафоркой. Он не без удовольствия ловил на себе кокетливые взгляды старших фигуристок и отыгрывал роль лидера. Кирилл, наблюдая со стороны, ловил в его ухмылке что-то плоское и расчетливое. Но вот лед под ногами у Кирилла и Лёльки вдруг перестал слушаться обоих. Они, по заданию режиссера, в первой сцене символизировали сначала конфликт, а потом связь двух миров. В финале ребята должны были кружиться, протянув друг другу руки. А вокруг них водоворотом вращались остальные участники сцены. Но Киру и Лельке никак не удавалось двигаться в одном ритме. Пришлось провести несколько отдельных репетиций. Отрабатывая элемент, оба чувствовали себя неловко. Каждый избегал смотреть другому в лицо, избегал прикосновения. Снова и снова повторялась рассинхронизация. После очередной неудачной попытки Лелька сходил за кофе для Кира и какао для себя. Сел на первое кресло и попытался еще раз разобраться в причине. — Короче. На льду смотри на меня. Прямо в глаза. Мы сцепляемся ладонями, и по часовой стрелке начинаем движение. Я кружусь быстро, ты чуть медленнее. Значит, мне надо тормозить, а ты чуть поднажми. Давай еще раз. Следи за мной, а я за тобой. Допив содержимое бумажных стаканчиков, Кир и Лелька вышли на лед. Выполнили выход, предшествующий вращению, сблизились. Фигурист протянул руку, Кир впился взглядом в его лицо. Кир покраснел, но ладонь Лельки схватил. Она была горячая после стаканчика с какао. Теперь хоккеист действительно видел, как движется фигурист, в какой момент ускоряется или замедляется. И в то же время смотреть на лицо фигуриста, его напряженные губы и шею, его цепкие глаза (такие синие!) было невыносимо больно, словно глядеть на солнце или яркий свет. Но в этот раз все получилось. И в следующий. Длинные изящные пальцы Лельки раз за разом ложились в широкую ладонь Кира, вращение стало мерным, плавным, предсказуемым. После репетиции довольный Кир по привычке, как было принято в команде хоккеистов, подтянул за руку к себе скользящего рядом Лельку и обнял. На капитане не было защиты — только тонкая футболка. И Лелька на миг почувствовал горячее тело Кира, его крепкие руки на плечах, дружеское похлопывание по спине. В следующий миг хоккеист отпустил его, смутился. Лелька же снова задумался о скрытых мотивах, о спрятанном внутри большого и сильного Кира нежном Кирюше и о том, что он приятно пахнет карамелью и ягодами. Наверное, гель для душа, или дезодорант.