Отчет О Безумии

Дорога домой в чёрном «Бентли» Беллатрикс была ледяной, молчаливым конвейером, везущим троих пленников. Беллатрикс сидела на пассажирском сиденье спереди, положив плетку поперёк колен как трость или скипетр. Её молчание было гуще смога за окном. На заднем сиденье сопели и потирали ушибленные места три её «подопечные». Удары в баре были лишь прелюдией, все знали, что настоящее наказание ждёт дома. В пентхаусе дверь захлопнулась с финальным щелчком. Беллатрикс, не глядя на них, прошла в прихожую и повесила плетку на специальный крючок у зеркала — будто это была изящная трость, а не орудие возмездия. Потом развернулась. Лицо её было маской холодного, методичного гнева. — По порядку, — произнесла она тихо. — Становись. Нарцисса, Андромеда — к дивану. Грейнджер — жди своей очереди у стены. Наказание было быстрым, деловым и невероятно унизительным. Она снова взяла плетку. Не было речи, угроз. Были лишь короткие, хлёсткие удары, точные и болезненные. По задницам, по бёдрам, по икрам — тем местам, что не видно под одеждой. Нарцисса, стоя согнувшись у спинки дивана, стиснула зубы, лишь тихо вскрикнув, когда удар пришёлся по особенно чувствительному месту. Андромеда, рядом, рычала от обиды и боли, её пальцы впились в кожаную обивку. Гермиона, ожидая у стены, чувствовала, как каждый звук удара отзывается в её собственном теле холодной дрожью. Когда подошла её очередь, и пара точных, жгучих ударов легла на её бёдра поверх тонкой ткани костюма, она не выдержала — её глаза снова наполнились слезами гнева и беспомощности. Боль была острой, но ещё острее было унижение. — Всё, — отрезала Беллатрикс, наконец откладывая плетку в сторону. Голос её звучал ровно, будто она только что завершила утомительную, но необходимую процедуру. — Теперь можете идти лизать друг другу раны. В прямом смысле. Я не хочу больше сегодня ни видеть вас, ни слышать. Она повернулась, чтобы уйти в свою спальню, но Гермиона, охваченная обидой, бросилась за ней в коридор. — Я для тебя никто! — выпалила она, её голос дрожал, срываясь на хрип. — Ты как надзирательница в тюрьме! Я больше не хочу этого, не хочу, чтобы ты… Беллатрикс обернулась молниеносно. Не дав договорить, она прижала Гермиону к стене холодного бетонного коридора, зажав между своим телом и неподатливой поверхностью. Её поцелуй был не наказанием, а захватом. Глубоким, властным, заставляющим замолчать. В нём была ярость, досада и та самая невыносимая тяга, из-за которой всё это и начиналось. Гермиона сопротивлялась секунду, её ладони упёрлись в грудь Беллатрикс, но потом тело её обмякло, и она ответила, кусая в ответ её нижнюю губу, вымещая в этом поцелуе всю накопившуюся злость и боль. Из гостиной донёсся голос Нарциссы, холодный и полный самого искреннего презрения: — Я больше никуда с тобой не поеду, Энди. Ни в один твой «атмосферный» ад. У меня весь зад горит, как в аду настоящем. Ты как чума. — Ой, бедняжка моя, — раздался весёлый, ничуть не раскаивающийся голос Андромеды. — Иди ко мне, я пожалею. Полижу твою писюлю, заодно и посмотрю, не отвалилась ли она от страха вместе с твоим высокомерием. Послышался звук расстёгиваемой молнии и шуршание кожи. Гермиона, оторвавшись от поцелуя, выглянула из коридора. Нарцисса, всё ещё в потрёпанной кожаной юбке, стояла, отвернувшись, опираясь на диван, а Андромеда, уже скинув свой комбинезон, стояла на коленях позади неё, стаскивая с неё стринги. Те самые, с кристалликами на заднице, которые теперь выглядели особенно нелепо и вызывающе над алыми, чёткими полосами от плетки. — Ого, — усмехнулась Андромеда, разглядывая украшения на фоне свежих отметин. — «Блеск сквозь боль». Это могло бы стать названием моей следующей выставки. Поэтично. Нарцисса что-то буркнула в ответ, но её протест заглушился, превратился в резкий вдох, когда Андромеда приникла лицом к её промежности. Не с нежностью или состраданием, а с тем же хулиганским, исследовательским азартом, с каким она всё делала. Она провела широким, плоским языком снизу вверх, одним долгим, влажным движением, заставив Нарциссу вздрогнуть всем телом и глубже вцепиться пальцами в обивку дивана. Гермиона наблюдала, и её собственное возбуждение, приглушённое болью, стыдом и обидой, вспыхнуло с новой, неистовой силой. Особенно когда Беллатрикс, всё ещё прижимая её к стене, скользнула рукой между их тел. Её пальцы нашли ширинку на брюках Гермионы, расстегнули её, а затем и пуговицу, и молнию. Прохладный воздух коридора коснулся обнажённой кожи живота, а следом — тёплая, сухая ладонь Беллатрикс. Та провела рукой вниз, к линии бикини, и дальше — к уже влажному, воспалённому от пережитого клитору. — Вот видишь, — прошептала Беллатрикс ей в самое ухо, в то время как её пальцы начали медленные, но безжалостно точные круги вокруг самого чувствительного места. — Всегда заканчивается одним и тем же. Наказанием. И тем, что всегда следует за ним. Мы не умеем по-другому. Она не стала долго мучить прелюдиями. Убедившись, что Гермиона готова, её тело отзывается дрожью и влажностью, она скользнула двумя пальцами внутрь. Вход был тугим, но скользким от её возбуждения. Гермиона вскрикнула — не от боли, а от этого внезапного, грубого вторжения, которое странным образом смывало и обиду, и страх, и унижение, заменяя их простой, животной реальностью. Из гостиной донёсся сдавленный, хриплый смешок Андромеды, смешанный со стоном Нарциссы. — Дёргаешься, Цисси? — донесся её голос, приглушённый тем, чем она была занята. — Это я тебя только что укусила. За компанию. Чтобы симметрия была. И чтобы ты не забывала, кто здесь главная по части причинения боли и удовольствия. Нарцисса что-то хрипло, неразборчиво ответила, но её слова потонули в новом, уже более жадном, откровенно влажном звуке. Беллатрикс, двигая пальцами внутри Гермионы в том же неторопливом, но неумолимом ритме, прижалась лбом к её виску, наблюдая одним глазом за сценой в гостиной. На её губах играла та же странная, одобрительная, почти гордая ухмылка. — Смотри, — прошептала она, и её дыхание обжигало кожу Гермионы. — Они тоже нашли свой способ помириться. Через боль, через зубы, через похоть. Мы все тут немного больные, Грейнджер. Повреждённые. И тебе уже не вылечиться. Ты нашла свою стаю. Самую грешную, самую жестокую, самую смешную на свете. Гермиона не могла ответить. Её тело откликалось на каждый глубокий толчок её пальцев, на каждый приглушённый стон Нарциссы из другой комнаты, на каждый её собственный, вырывающийся сквозь стиснутые зубы вздох. Это было извращённо. Это было неправильно до самого основания. Это было до ужаса смешно, болезненно и невероятно, головокружительно возбуждающе. Они все — с алыми полосами на коже, в порванной, спущенной или растянутой одежде, с глазами, полными невыплаканных слёз, немой ярости и немого же, всепоглощающего желания — нашли свой единственно возможный способ существовать в этом хаосе, который сами же и создавали каждую минуту. Андромеда захохотала в гостиной — глухо, сдавленно, явно от чего-то, что сделала или что почувствовала под языком. Беллатрикс ускорила движения, её пальцы задели ту самую точку внутри, и Гермиона, вцепившись ей в плечи так, что ногти впились в ткань рубашки, поняла, что кончит вот так — прижатой к холодной стене, подчиняясь пальцам той, кто только что выпорола её, под аккомпанемент дикого смеха и сдавленных стонов её сестёр. И в этом не было ни капли слащавой романтики, ни намёка на здоровые отношения. Была лишь чистая, неприкрытая, животная правда их общих, переплетённых жизней. И она, задыхаясь, содрогаясь в преддверии разряда, приняла эту правду всей своей воспалённой, ждущей, принадлежащей им плотью. *** Наступила странная, зыбкая эпоха относительного затишья. Беллатрикс, Гермиона, Нарцисса и Андромеда продолжали жить под одной крышей пентхауса, превратившегося из выставочного образца архитектурного журнала в подобие хорошо обжитой, слегка потрёпанной берлоги с очень своеобразными обитательницами. Работали они все, хотя «работа» для каждой выглядела по-разному: Беллатрикс правила своей финансовой империей, Гермиона помогала ей править, Нарцисса с холодной эффективностью управляла своими активами (и периодически писала разгромные рецензии на новые рестораны в журнал, который никто не читал), а Андромеда… Андромеда «искала вдохновение». Что обычно означало сомнительные перформансы в полуподвальных галереях и попытки сжечь что-нибудь не очень ценное во имя искусства. По барам они не ездили. Пока не ездили. Беллатрикс установила негласное эмбарго после случая с «Ржавым люком». Но это не означало скуки. Скуки не было места в их графике, плотно забитом другими занятиями. Секс стал для них чем-то вроде… бытовой коммуникации. Способом выяснить отношения, помириться, разрядить напряжение после рабочего дня или просто потому, что стало скучно смотреть один и тот же сериал. Он был разным: иногда быстрым и грубым, как потасовка, иногда медленным, почти ленивым, как совместное принятие ванны. Они экспериментировали. Беллатрикс с холодным интересом изучала реакцию Гермионы на разные типы стимуляции. Нарцисса, с её аналитическим складом ума, могла часами, как хирург, исследовать эрогенные зоны Андромеды, записывая наблюдения (мысленно, конечно). Андромеда же привносила элемент хаотичного веселья, которое могло закончиться чем угодно — от смеха до слез, от нежности до лёгкой боли. Анальный секс перестал быть чем-то из ряда вон. Он стал просто ещё одной опцией в их общем меню, как выбор между чаем и кофе утром. Хотя «чай» и «кофе» в их случае были дорогими силиконовыми игрушками, чьи названия Беллатрикс произносила с той же деловой интонацией, что и марки виски. И всё было… почти нормально. Пока однажды вечером Андромеде не пришло push-уведомление. Она лежала на огромном диване, положив ноги на колени дремлющей Нарциссе, и листала соцсети. Гермиона и Беллатрикс в соседнем кресле молча читали один отчёт на двоих — Беллатрикс держала планшет, Гермиона водила пальцем по строчкам, что-то тихо объясняя. — О-хо-хо, — протянула Андромеда, и в её голосе зазвенели знакомые, опасные нотки. Нарцисса, не открывая глаз, пробормотала: — Если это опять про инсталляцию из мусорных пакетов и рыдающих клоунов, я тебя сама выставлю на помойку. — Лучше! — Андромеда села, её глаза горели. — Открывается новый ресторан! «Паркинг». Концепция — «постапокалиптический шик на крыше заброшенного многоэтажного гаража». Говорят, интерьер — ржавые машины, неон, официанты в стиле «Безумного Макса». И коктейли… — она сделала драматическую паузу, — …подают в канистрах и воронках! Нарцисса медленно открыла один глаз. — Воронках. От машин. — Да! Гениально, правда? — Это идиотизм. И гарантированное пищевое отравление, — отозвалась Беллатрикс, не отрываясь от планшета. Но семя было брошено. Андромеда уже ползла по дивану к Нарциссе, шепча ей на ухо что-то соблазнительное про «атмосферу тотального упадка» и «новую эстетику руин». Нарцисса, несмотря на свой снобизм, была слаба к концепциям. Особенно к тем, что пахли бензином и бунтом. Потом сообщение пришло Гермионе. «Смотрела концепт-арты «Паркинга». Выглядит… энергично. Могла бы стать интересным кейсом для анализа потребительского поведения в условиях искусственно созданной аутентичности. Нарцисса уже заинтересовалась. Белла, конечно, будет против. Но мы можем её… уговорить?» Гермиона вздохнула. Она уже представляла себе эти «канистры» и «воронки». И представляла, чем это может закончиться. Но… было скучно. Очень скучно после недель относительного спокойствия. И любопытство глодало. Наконец, дерзкое, провокационное сообщение получила сама Беллатрикс. Оно было от Андромеды и состояло из трёх слов: «Вызов принимаешь?» и ссылки на сайт «Паркинга». Беллатрикс отложила планшет. Подняла взгляд. Её чёрные глаза медленно обвели комнату: Гермиону, пытающуюся сделать вид, что она не в курсе; Нарциссу, с фальшивым безразличием разглядывающую свои ногти, но у края губ — лёгкий интерес; Андромеду, смотрящую на неё с вызовом и мольбой одновременно. — Нет, — сказала она чётко. — Белла… — Абсолютно нет. — Но там… — Я сказала нет. Последнее слово. Началась дискуссия. Вернее, то, что у них называлось дискуссией. Нарцисса вставила несколько язвительных замечаний о страхе Беллатрикс перед новым. Андромеда перешла на шантаж: «Я тогда завтра устрою перформанс с живыми цыплятами прямо в гостиной!». Гермиона, осторожно, попыталась выступить голосом разума: «Может, просто сходим, один раз, оценим? Чтобы потом иметь полное право критиковать?». Беллатрикс сидела, скрестив руки, и смотрела на них. Смотрела на эту троицу, которая за несколько месяцев стала для неё и адом, и… чем-то обратным аду. Её крепость, её бастион. Её самое странное, безумное, но единственно настоящее приобретение. — Чёрт вас всех побери, — наконец выдохнула она, потирая переносицу. — Ладно. Один раз. Но правила! Никаких танцев на столах. Никаких драк с официантами. Никаких коктейлей, подожжённых «для антуража». И если хоть одна капля того, что подают в этих идиотских воронках, попадёт на чью-то одежду, я заставлю виновника вылизать её. С пола. Всю. Андромеда издала победный клич. Нарцисса позволила себе лёгкую улыбку. Гермиона почувствовала странное облегчение смешанное с предчувствием беды. Через сорок минут они уже стояли на улице, дожидаясь такси. Четыре женщины: Беллатрикс в своём неизменном чёрном костюме, с лицом, выражающим глубочайшее предчувствие краха; Гермиона рядом, в элегантном, но простом платье, как бы пытаясь уравновесить безумие; Нарцисса в чём-то струящемся и тёмно-синем, с видом антрополога, отправляющегося в опасную экспедицию; и Андромеда в кожаных штанах и топе с черепами, сияющая, как ребёнок перед ёлкой. Такси притормозило. Водитель, бросив взгляд на эту разноплановую компанию, осторожно спросил: — Куда едем, дамы? Андромеда, запрыгивая первой, торжествующе выпалила: — В «Паркинг»! В ад, но со стилем! Машина тронулась, увозя их в очередную авантюру. Беллатрикс, глядя в темнеющее окно, мысленно уже подсчитывала возможный ущерб и заказывала в уме успокоительное. Гермиона ловила себя на мысли, что ей не терпится увидеть эти дурацкие воронки. Нарцисса составляла в голове план критической статьи. Андромеда просто предвкушала хаос. Они снова были в пути. И как бы Беллатрикс ни старалась, она знала — её правила в мире, где существовал ресторан «Паркинг», были лишь смешной формальностью. Начиналась новая ночь. *** Ресторан «Паркинг» оказался именно таким, как его рекламировали: пахло бензином, ржавчиной и отчаянной попыткой быть крутым. Свет бил из фар настоящих, разобранных автомобилей, вделанных в стены. Музыка гремела так, что вибрировали стальные балки на потолке. И да, коктейли действительно подавали в жестяных канистрах и воронках, вставленных в стаканы — пить из них было неудобно, неэстетично и потому безумно модно. Беллатрикс, едва переступив порог, сделала лицо, как будто её заставили нюхать носки в спортивном зале. Но она сдержала слово — они пришли. Она заказала самый дорогой виски в меню (к счастью, его подавали в нормальном стакане) и уселась за столик в самом тёмном углу, как сова на наблюдательном пункте. Нарцисса же, к удивлению всех, быстро перешла от снобизма к научному интересу. Она заказала коктейль «Моторное масло» (чёрный, густой, с блестящими переливчатыми разводами) и приступила к тщательному изучению: обнюхала, рассмотрела на свет, сделала крошечный глоток и зафиксировала на лице гримасу, достойную учебника по токсикологии. Потом сделала ещё глоток. И ещё. К третьей «порции масла» её ледяная маска дала трещину, и она начала улыбаться каждому, кто проходил мимо, включая сурового охранника с татуировкой черепа на шее. Андромеда, разумеется, нырнула в атмосферу с головой. Она не пила — она поглощала. «Тормозную жидкость», «Антифриз», «Выхлопные газы» — всё, что было в меню с провокационным названием. Она сразу же влилась в толпу, танцевала на импровизированной «сцене» — площадке перед разбитой «Волгой», визжала от восторга, когда бармен поджёг для неё очередную воронку с жидкостью голубого цвета. Гермиона, видя относительную «адаптацию» Нарциссы и дикий восторг Андромеды, решила расслабиться. Она заказала что-то под названием «Октановое число 95». На вкус это напоминало леденцы от кашля, разведённые в ацетоне. Она выпила один. Потом, чтобы запить вкус, второй. Её мозг, отвыкший от таких ударов за недели спокойствия, дал сбой. Мир стал очень мягким и дружелюбным. Она видела, как Нарцисса, отбросив всю свою чопорность, пытается танцевать твист рядом с Андромедой, исполняющей что-то среднее между канканом и конвульсиями. Это было так смешно, что Гермиона залилась тихим, счастливым смехом, облокотилась на стол, потом медленно сползла на сиденье, а через пару минут тихо и мирно отрубилась, уткнувшись носом в салфетку с логотипом «Паркинга» в виде колеса. Беллатрикс, наблюдая за этим, сидела, как скала. Её пальцы судорожно сжимали стакан. Она видела, как Нарцисса, совершенно пьяная, сняла свои дорогие туфли и, размахивая ими над головой, присоединилась к Андромеде в каком-то безумном плясе вокруг стойки бара. Им улюлюкали, им кричали «Гоу, девчонки!», их снимали на телефоны. Беллатрикс видела, как бармен, уже пожалевший о своей профессии, пытается вежливо попросить их успокоиться, но Андромеда в ответ обнимает его за шею и пытается налить ему из своей канистры прямо в рот. И тогда случилось то, что должно было случиться. Нарцисса, кружась в вихре пьяного танца, запуталась в ногах у Андромеды. Та, пытаясь её удержать, поскользнулась на пролитом «Антифризе». Они рухнули на барную стойку всем своим весом. Раздался оглушительный грохот. Деревянная стойка, и без того стилизованная под старый грузовик, не выдержала. С громким треском её передняя часть обломилась, и на пол посыпались бутылки, стаканы, жестяные канистры, воронки и две пьяные, кричащие от смеха и испуга аристократки. В зале на секунду воцарилась тишина, которую тут же сменил рёв одобрения и аплодисментов. Для остальных посетителей это было лучшее шоу вечера. Для Беллатрикс это был последний гвоздь в крышку гроба её терпения. Она встала. Медленно. Её фигура в темноте угла казалась воплощением грядущей кары. Она не кричала. Она взвыла. Низко, протяжно, как сирена воздушной тревоги, заглушая на секунду даже музыку. — АААХ, ДВЕ СУКИИИ! Она пронеслась через зал, как торпедa, отшвыривая с дороги ошеломлённых зевак. Подбежала к дивану, где мирно посапывала Гермиона, и схватила её за плечи, принявшись нещадно трясти. — Грейнджер! Вставай, божество мое луковое, просыпайся! Цирк уехал, клоуны остались и только что разнесли шапито! Вставай и смотри на плоды твоего либерализма! Гермиона с трудом открыла глаза. Мир плыл, в голове гудело, а в лицо ей бил свет софитов и яростное, искажённое бешенством лицо Беллатрикс. Она протерла глаза, поморгала и медленно перевела взгляд туда, куда указывала Беллатрикс. На полу, среди сияющего моря битого стекла, разноцветных алкогольных луж и покатившихся воронок, восседали, как две грешные русалки на берегу, Нарцисса и Андромеда. Нарцисса, с растрёпанными светлыми волосами, в одном чулке, держала в руке оторванную ножку от барного стула и с глупой улыбкой разглядывала её, будто это была археологическая находка. Андромеда, обливаясь чем-то розовым, хохотала, упираясь спиной в опрокинутый холодильник для льда, и пыталась надеть на голову жестяную канистру, как шляпу. Они были довольны. Счастливы. Абсолютно и безоговорочно разгромлены. Гермиона молча посмотрела на эту сюрреалистичную картину, потом на Беллатрикс, чьё лицо выражало готовность убить, потом снова на сестёр. И медленно, очень медленно, её губы растянулись в слабой, пьяной, безнадёжной улыбке. «Ну что ж, — промелькнуло в её затуманенном сознании. — Скучно точно не было». А дальше её ждал разбор полётов, новый астрономический счёт и, возможно, новая плетка. Но это всё будет потом. А пока... пока нужно было как-то встать с дивана и помочь Беллатрикс собирать их общее, буйное, драное счастье. *** Дорога домой в этот раз напоминала перевозку особо опасных преступников. В такси пахло ржавчиной, дешёвым ликёром и всеобщим, тяжёлым предчувствием. Беллатрикс молчала. Это было самое страшное. Она просто смотрела в окно, но каждый мог почувствовать, как от неё исходит холодное, сконцентрированное излучение ярости. Нарцисса, протрезвевшая от падения и последующего шока, сидела, закусив губу, и пыталась придать своему лицу выражение стоического достоинства, несмотря на то, что с неё капала розовая жидкость. Андромеда периодически тихо хихикала, вспоминая звук ломающейся стойки, но при взгляде на профиль Беллатрикс хихиканье замирало. Гермиона же просто тихо стонала на заднем сиденье, держась за голову — похмелье наступало стремительно и беспощадно. В пентхаусе дверь захлопнулась с тем же финальным щелчком, что и всегда, но на этот раз он прозвучал как приговор. Беллатрикс не стала тянуть. Она не пошла вешать пальто. Она прошла прямо в гостиную, остановилась посреди комнаты и повернулась к ним. — Линия, — произнесла она одним словом. — Белла, может, обсудим… — начала Нарцисса. — ЛИНИЯ! — голос Беллатрикс взорвался, заставив всех вздрогнуть. — У стены. Сейчас. Без разговоров. Они, покорные, как провинившиеся школьницы, выстроились у холодной бетонной стены. Андромеда, Нарцисса, Гермиона. Все в потрёпанной, липкой от алкоголя одежде. Беллатрикс исчезла на минуту в спальне. Вернулась она не с плеткой. В её руке был небольшой, но внушительного вида предмет с двумя металлическими контактами на конце. Электрошокер. Не тот, что валит с ног, а тот, что… очень убедительно объясняет неправоту. — Новые методы требуют новых инструментов, — холодно пояснила она, щёлкая выключателем. Раздалось тихое, злое жужжание, и между контактами проскочила яркая синяя дуга. Запахло озоном. — Белла, это жестоко! — выдохнула Гермиона, её глаза стали размером с блюдца. — Жестоко было смотреть, как мои сёстры превращаются в цирковых медведей, а моя девушка в это время мирно спит! — парировала Беллатрикс. — Задницы. Оголить. Все. Быстро. Протестов не последовало. Слишком велик был авторитет ярости и жужжащего в её руке аргумента. Неловко, стыдливо, они спустили брюки, юбки, трусы. Три пары ягодиц, уже знакомых с плеткой, теперь предстали беззащитными перед новой угрозой. Беллатрикс подошла первой к Андромеде. — Тебе, главной заводиле и вдохновительнице. Жужжание превратилось в резкий, сухой треск. Беллатрикс приложила контакты к обнажённой плоти. Андромеда дёрнулась всем телом, как от удара током (что, собственно, и было), и издала не крик, а скорее громкое, удивлённое «ЫААХ!». Но вместо слёз или мольбы её лицо исказила дикая, истерическая ухмылка. — Ого! Бодрячок! — выдохнула она, потирая место, где уже краснел чёткий, квадратный след. Нарцисса, стоявшая следующей, сжалась. Когда очередь дошла до неё, и треск шокера слился с её сдавленным вскриком, она попыталась прикрыть попу руками, но Беллатрикс грубо отшлёпала её по пальцам тыльной стороной устройства. — Руки убрать. Получать в полной мере! Нарцисса, стиснув зубы, убрала руки, но её плечи напряглись, а глаза наполнились чистой, немой ненавистью к сестре и ко всей вселенной, которая придумала такие неэлегантные наказания. Наконец, Беллатрикс остановилась перед Гермионой. Та уже плакала — тихо, от страха, боли в голове и вселенской несправедливости. — Мне-то за что? — захныкала она, тоже пытаясь прикрыть ладонями свою пятую точку. — Я же спала! Я ничего не делала! — Именно за это, — прозвучал ледяной вердикт. — Ты была соучастницей по бездействию. Должна была бдеть, как стражник у этих двух… коз. Вместо этого сладко посапывала. Разделяешь ответственность — разделяй и последствия. Руки прочь. Гермиона, рыдая, убрала дрожащие руки. Треск шокера, ударивший в её плоть, заставил её взвыть по-настоящему — громко, жалко, отчаянно. Боль была острой, жгучей, совсем не похожей на глухую боль от плетки. — А-а-а-ай! Больно! Очень больно! — Не хнычь, — проворковала Беллатрикс, но в её голосе уже не было прежней беспощадности. Было раздражение, усталость и… может, капля чего-то другого. — Тебе как соучастнице, которая спала вместо того чтобы бдить за двумя козами. Это минимальное наказание. — Я не коза! — тут же отозвалась Андромеда, уже оправившаяся. Она демонстративно вильнула своей покрасневшей, отмеченной квадратным следом ягодицей прямо перед Нарциссой. — Я свободный дух! Художник! Стихийное бедствие в миниатюре! Нарцисса, всё ещё кипя от унижения и боли, не выдержала. Её рука, будто сама собой, со всей силы шлёпнула Андромеду по той самой, только что наказанной шокером, заднице. Звук был сочным, гулким. Андромеда вскрикнула уже от настоящей, неэлектрической боли и подпрыгнула на месте. — Ай, сука! Ты что делаешь?! — Восстанавливаю справедливость! — прошипела Нарцисса, на её бледном лице вспыхнули пятна гнева. — Если ты стихийное бедствие, то я — сейсмическая служба, которая тебя регистрирует! И штрафует! Беллатрикс наблюдала за этой сценой, и по её лицу впервые за вечер пробежала тень чего-то, отдалённо напоминающего усталое веселье. Она выключила шокер и положила его на стол. — Ну вот. Саморегулирующаяся система. — Она вздохнула. — Теперь все, у кого есть хоть капля сил, идут убирать этот свинарник в ванной и на себе. А потом спать. Завтра… завтра я буду думать, что с вами делать. Если, конечно, к утру вы все не передушите друг друга. Она развернулась и ушла в свою спальню, оставив трёх женщин в центре гостиной: одну — тихо рыдающую и потирающую жгучую отметину, вторую — злобно потирающую свою собственную жопу, и третью — хохочущую сквозь слёзы и боль, потому что даже наказание в их доме превращалось в абсурдный, жуткий, но бесконечно живой спектакль. Спектакль, из которого, как понимала сквозь слёзы Гермиона, выйти уже было невозможно. Да и… не очень-то и хотелось. *** Тишина в пентхаусе после той ночи была особенной. Не мирной, а тяжёлой, придавленной, как одеяло после кошмара. Боль от шокера под кожей давно прошла, сменившись глухой, ноющей ломотой в душе. Гермиона лежала на краю огромной кровати, спиной к спящей Беллатрикс, и смотрела в серое предрассветное небо за окном. Всё было неправильно. Каждая клеточка её существа, воспитанная на логике, порядке и чётком понимании, что такое «нормально», кричала об этом. Жить с тремя женщинами, которые являлись сестрами, а Гермиона — их общая… что? Любовница? Игрушка? Соучастница? Было неправильно. Любить ту, которая бьёт тебя плеткой и шокирует за твои же ошибки, было неправильно до основания. Завидовать той нездоровой, яростной близости, что была между сёстрами, даже когда они ненавидели друг друга, было неправильно. Желать всего этого снова и снова, зная, чем оно кончается, было самым страшным, самым неправильным из всего. Она тихо встала, стараясь не разбудить Беллатрикс. Та спала, сдвинув брови, даже во сне сохраняя властную, недовольную складку у губ. Гермиона посмотрела на неё, и в груди сжалось что-то острое и безнадёжное. Она полюбила её. Эту ужасную, великолепную, безумную женщину. Но этой любви не хватало, чтобы заткнуть тот внутренний голос, который твердил: «Беги. Пока не поздно. Пока ты не растворилась в них окончательно и не забыла, кто ты». Она на цыпочках вышла в гардеробную, нашла свой старый, скромный чемодан на колёсиках, тот самый, с которым приехала сюда когда-то, полная наивных амбиций. Она стала аккуратно складывать вещи. Не те дорогие обноски, что купила ей Беллатрикс, а свои старые, привычные свитера, юбки, блузки. Книги. Небольшую рамку с фото родителей. Каждое движение было медленным, механическим, будто она хоронила кого-то. Саму себя, прежнюю Гермиону Грейнджер. На кухне, в лучах восходящего солнца, она села за стол и взяла лист бумаги. Ручка дрожала в её пальцах. «Белла, Энди, Цисси, — написала она, потом зачеркнула имена. Слишком лично. Слишком по-семейному. — Всем вам. Я уезжаю. Не потому, что не люблю. Наверное, как раз потому, что люблю. Но это… всё это здесь — не жизнь. Это бесконечный карнавал, где я всегда на вторых ролях, всегда виноватая, всегда та, кого наказывают, чтобы потом приласкать. Я теряю себя. Я больше не узнаю своё отражение. Спасибо за… за всё. За безумие, за боль, за те редкие моменты, когда было не страшно, а по-настоящему хорошо. Я вас люблю. Каждую. По-своему. Но я не могу так жить. Простите. Г.» Она не стала перечитывать. Поставила листок под сольницу на кухонном острове, чтобы его точно увидели. Потом взяла чемодан, накинула пальто и последний раз обвела взглядом это пространство — бетон, стекло, следы их диких вечеринок, их ссор, их смеха. Её крепость и её тюрьма. Дверь закрылась за ней с негромким, но финальным щелчком. Звук прозвучал громче любого хлопка. Она покатила чемодан по пустому, звонкому от тишины коридору к лифту. Не оглядываясь. Внизу, на улице, пахло утром, дождём и свободой. Горькой, одинокой свободой. Она села в первую попавшуюся машину и сказала адрес своей старой, снятой когда-то на год вперёд квартиры. Арендодатель, получив её сообщение, уже ждал, удивлённый, но не расспрашивающий. А в пентхаусе наверху, через час, проснулась Беллатрикс. Рука потянулась к другому краю кровати, нащупала пустоту и холод простыни. Она села, мгновенно проснувшись. Не было привычного запаха кофе, не было слышно возни на кухне. Тишина была мёртвой, не их, шумной. Она вышла в гостиную. Пусто. В спальне Нарциссы — пусто и аккуратно. В кабинете, где часто спала Андромеда, — лишь смятые простыни. На кухне её взгляд упал на белый лист под сольницей. Она прочла. Один раз. Потом ещё. Пальцы сжали бумагу так, что она смялась. Ни крика, ни ярости. Лицо Беллатрикс стало каменным, пустым. Она опустила лист и медленно подошла к огромному окну, словно могла разглядеть в утреннем городе маленькую фигурку с чемоданом, уезжающую навсегда. В этот момент из своей комнаты, пошатываясь, вышла Андромеда. Она сразу почувствовала неладное. — Белла? Где Гермиона? Кофе будет? Беллатрикс не обернулась. Просто протянула ей смятый листок. Андромеда прочла. Её весёлое, всегда готовое к хулиганству лицо вдруг обмякло, стало потерянным и по-детски испуганным. — О нет… — простонала она. — Нет, нет, нет… Она же не могла… Мы же… Из комнаты вышла Нарцисса, уже одетая, с лицом, выражающим обычное утреннее отвращение к миру. Она посмотрела на сестёр, на бумагу в руке у Андромеды, на спину Беллатрикс у окна. И всё поняла без слов. Её собственное, всегда контролируемое выражение дрогнуло. Губы сжались в тонкую, белую полоску. В роскошном, холодном пентхаусе воцарилась тишина, которую не мог нарушить даже их самый громкий скандал. Тишина настоящей, непоправимой потери. Карнавал, наконец, закончился. И оказалось, что без их самой тихой, самой упрямой, самой «неправильной» участницы, ради которой, возможно, всё это и затевалось, он больше не нужен никому.