Грамматика обладания

      Микст-зона напоминала гудящий улей, где влажный запах пота, дорогого парфюма репортеров и ледяной крошки смешивался в удушливый коктейль. Илья стоял перед камерами, тяжело дыша. На его скуле багровел свежий след от удара — в середине второго периода Шейн впечатал его в борт с такой силой, что в ушах зазвенело, а перед глазами на мгновение вспыхнули сверхновые. Но это была «правильная» боль, привычная. Та, что смывается ледяным душем и парой таблеток обезболивающего.       Адреналин после финальной сирены всё еще циркулировал в крови, затуманивая рациональное мышление. Илья чувствовал себя непобедимым. Он только что доминировал над «Оттавой», он только что переиграл лучшего игрока лиги, который по совместительству был любовью его жизни. В голове всё еще стоял шум трибун и торжествующий ритм собственного сердца.       — Илья, поздравляем с победой! — Журналист канала TSN, молодой парень с лихорадочно блестящими глазами, едва не тыкал микрофоном Илье в подбородок. — Это была невероятная дуэль! Мы все видели, как жестко вы работали против Шейна Холландера. Казалось, между вами искры летели. Насколько сложно было сдерживать такой напор с его стороны? Сегодня он играл особенно… агрессивно?       Илья вытер пот со лба тыльной стороной ладони. В его голове крутились кадры последних минут: Шейн, прижатый к борту, Шейн, яростно шепчущий ему в ухо какие-то ругательства, пока они сцеплялись клюшками. В приватном пространстве их квартиры Холландер уже давно перестал быть Холландером. Он был частью Ильи, частью их общего будущего, которое Розанов репетировал про себя каждое утро, пробуя новую фамилию на вкус.       Он широко и абсолютно искренне улыбнулся в объектив, сияя той самой наглой, «розановской» харизмой, которая заставляла спонсоров подписывать любые чеки.       — Да, — выдохнул Илья, и его голос, хриплый от усталости, разнесся по всей стране в прямом эфире. — Шейн Розанов сегодня был чертовски хорош. Пожалуй, даже слишком дерзок для игрока своего калибра, но… это именно то, что заставляет меня играть лучше.       Мир не просто остановился. Он прекратил свое существование.       На секунду в микст-зоне воцарилась такая тишина, что стало слышно, как гудят мощные лампы под потолком. Журналист замер, его рот медленно приоткрылся, а рука с микрофоном дрогнула и поползла вниз. Оператор за камерой вскинул брови так высоко, что они скрылись под козырьком бейсболки. Репортер из «The Athletic», стоявший чуть поодаль, выронил диктофон — тот с негромким стуком ударился о резиновое покрытие пола.       Илья всё ещё улыбался, ожидая следующего вопроса. Секунда… две… три…       И тут до его затуманенного победой мозга начало медленно, мучительно медленно доходить эхо собственных слов. Грамматика обладания, которую он практиковал в спальне под покровом темноты, вырвалась на свободу.       Шейн. Розанов.       Весь жар триумфа моментально сменился арктическим холодом. Кровь отхлынула от лица с такой скоростью, что у Ильи потемнело в глазах. Его кожа приобрела мертвенно-белый оттенок, на котором след от удара Шейна проступил багровым клеймом позора.       — Э-э… — Илья выдавил из себя звук, похожий на скрежет металла по стеклу. Он посмотрел на журналиста, который глядел на него так, словно Илья только что признался в серийных убийствах.       — Что вы… как вы его назвали? — пролепетал репортер, чувствуя, как этот фрагмент видео прямо сейчас разлетается по интернету.       Илья почувствовал, как его английский просто исчез из головы, оставив после себя лишь первобытный ужас. Он посмотрел в объектив камеры — в этот маленький черный зрачок, который только что зафиксировал его окончательный и бесповоротный крах. Он представил лицо Шейна в раздевалке «Оттавы», когда тот услышит это. Шейна, который ненавидел публичность. Шейна, чья фамилия была его броней и гордостью.       — Твою мать, — отчетливо прошептал Илья на русском, понимая, что микрофон всё еще включен.       Не дожидаясь второго вопроса, он развернулся и, не снимая коньков, зашагал прочь. Лезвия скрежетали по резиновому покрытию, выбивая искры из остатков здравого смысла Ильи. В голове пульсировала одна мысль: «Бежать. Скрыться. Исчезнуть».       Путь до дома превратился в кошмар. Илья не помнил, как сбросил форму, как проигнорировал ошарашенные взгляды сокомандников и как выскочил через черный ход арены, едва не сбив с ног охранника. Он вел машину на автопилоте, вцепляясь в руль так сильно, что побелели костяшки пальцев.       Когда он наконец повернул ключ в замке их общей квартиры, его встретила оглушительная, давящая тишина. Шейн еще не вернулся — его команда задерживалась на послематчевый разбор, и эта отсрочка ощущалась как предсмертная агония. Квартира была пустой, но в каждом её углу Илья видел присутствие Холландера: аккуратно расставленные книги, забытая на диване серая толстовка, едва уловимый аромат его одеколона.       Илья не стал зажигать свет. В полумраке гостиной его телефон, брошенный на стол, начал сходить с ума. Экран вспыхивал каждые несколько секунд, освещая комнату мертвенно-голубым сиянием. Уведомления из Твиттера, десятки пропущенных от агента, сообщения от друзей — мир взорвался, а Илья стоял посреди этого эпицентра, чувствуя себя абсолютно беззащитным.       Он медленно прошел в спальню, спотыкаясь о собственные ноги. Тишина квартиры казалась ему предвестником бури. Он представлял, как Шейн сейчас едет домой. Как его бледные пальцы сжимают телефон, на экране которого Розанов снова и снова повторяет эту роковую фразу.       Илья сел на край кровати, обхватив голову руками. «Скала», которой он всегда старался быть для Шейна, рассыпалась в пыль. Он знал, как Шейн дорожит своей приватностью. Знал, как долго они выстраивали этот хрупкий мир, где они были просто собой, а не «лицами франшиз». И теперь он, Илья, разрушил всё одним неосторожным словом.       В пустой квартире тишина начала казаться Илье физически ощутимой. Она давила на плечи, заставляя его сжаться, стать меньше. Он чувствовал себя преступником, ожидающим вынесения приговора. Каждая минута ожидания была подобна пытке. Он знал, что Шейн вернется. И он до смерти боялся того момента, когда ключ снова повернется в замке.       Илья зарылся лицом в подушку Шейна, вдыхая его запах и пытаясь заглушить нарастающую панику. Он чувствовал себя так, словно совершил предательство. Он знал, как Шейн боится огласки, как он дорожит своей безупречной репутацией. А Илья… Илья просто взял и вывалил их самую сокровенную тайну в эфир только потому, что его распирало от желания заявить на Шейна права.