Мертвые бабочки запорхали

Искорки, гонимые неведомым ветром.

Загробная жизнь у всех протекает так скучно? Гермиона Джин Грейнджер приняла решение остаться невидимой для людей еще на какое-то время. Ей так было комфортнее. Она все ещё не была готова принять случившееся, находясь на стадии торга и отрицания. Сейчас ей не хотелось обсуждать случившееся со своими знакомыми, слушать, как им жаль и как она должна на это реагировать. Наблюдать за реставрацией замка было местами весело, местами уныло, и как только она закончилась, в замок потекли студенты. Начался новый учебный год — с новым директором в лице профессора Макгонагалл и преподавателями по защите от тёмных искусств, психологом и новым преподавателем по травологии. Хогвартс преобразился — с ровными стенами, чистыми полами и залами, будто того хаоса и разрушений никогда и не было. Быстро семенящие маленькие ножки первогодок звучали ободряюще: они спускались по лестницам, проворно бегали по замку и заставляли её улыбаться и предаваться воспоминаниям о ней самой и о её скоротечной жизни. Некоторые из сокурсников Гермионы решили доучиться последний год. Почти все вернулись на Гриффиндор и Когтевран. Несколько пуффендуйцев показались ей знакомыми. В Слизерине же остались лишь сёстры Гринграсс… и Малфой. Она так и продолжала ждать Гарри и Рона, невесомо кружась по замку, особенно ни с кем не беседуя. Единственным, с кем она могла обменяться парочкой слов, был призрак профессора Омнитуса. Как выяснилось позже из их разговора, в юности Джеймс был человеком весьма специфическим. Он задавал вопросы там, где никто не ожидает, и сомневался там, где требовалась вера. Его раздражала сама идея окончательности: окончательного знания, окончательной истины и — более всего — окончательной смерти. Гермионе казалось, что профессор везде видел только трещины и изъяны. Он замечал, что призраки не одинаковы, и мог долго размышлять об этом, почему некоторые из них со временем немного растворяются, а другие — уплотняются. Он считал, что только память имеет вес. Намерение меняет плотность бытия. Его интересовала не столько жизнь, сколько – переход. Пока коллеги изучали заклинания продления жизни, он изучал моменты умирания. Не клинически — с точки зрения философии и магической энергии. Он присутствовал при смерти магов и магглов, записывал показания портретов, анализировал аномалии в замках, где «что-то задерживалось». — Смерть — не дверь, — говорил он. — Это плохо освещённый коридор. Омнитус признался ей, что стал профессором не потому, что хотел учить, а потому что Хогвартс был идеальным наблюдательным пунктом. Место, где поколения проходили через одни и те же страхи, где эмоции наслаивались десятилетиями, где грань между мирами была тоньше, чем где бы то ни было. Именно там он начал работу над артефактом. Он называл его Фокусом Перехода, хотя в записях чаще использовал сухое: Объект O. Артефакт не должен был возвращать мёртвых к жизни — это было грубо, неэтично и, по его мнению, бессмысленно. Его цель была иной: зафиксировать сознание в момент перехода в определенной, выбранной вами точке. Он хотел создать якорь — не для удержания, а для выбора. Чтобы умирающий мог не скатываться в забвение по инерции, не застревать случайно, а осознанно определить форму своего дальнейшего существования. Работа была опасной. Не из-за проклятий — из-за понимания, что он может кардинально изменить этот мир. Омнитус всё чаще ловил себя на том, что думает о смерти не как о конце, а как о рабочей гипотезе. Ведь только на переходе можно совершить путешествие в выбранное место и время. Его тело старело, а интерес лишь усиливался. Артефакт был почти завершён, когда он понял, что допустил ошибку, которую не в силах исправить. Ему не хватало данных для её устранения, выход был только один, попробовать умереть самому, чтобы завершить начатое. Он никому не говорил об эксперименте. Джеймс тщательно стёр все следы, замаскировал расчёты под теоретические изыскания, спрятал артефакт в структуре замка — не в тайнике, а в месте, где его не стали бы искать. Омнитус не доверял будущим поколениям. Он доверял только необходимости. Смерть настигла его ночью. Тихо, без свидетелей. Впервые в жизни Омнитус испытал не страх, а профессиональный интерес. Сознание не оборвалось, оно скорее сместилось. Так появился профессор Омнитус — призрак, который не был результатом случайности, но скорее незавершённого дела. Он был не совсем удачным экспериментом, потому что в процессе использования артефакта что-то пошло не так. Он давал ему выбор — но не дал инструкций. Омнитус остался в состоянии наблюдателя, не способного ни вмешаться напрямую, ни покинуть мир окончательно. И тогда он нашёл новую цель. Если он не мог завершить эксперимент сам, он мог направлять других. Тех, кто застрял. Тех, кто колебался. Тех, кто оказался между мирами не по собственной воле. Он решил стать проводником. Слегка циничным — потому что иллюзии вредят, мудрым — потому что видел слишком много попыток обмануть смерть. А артефакт всё ещё существовал. Он ждал человека, который захочет вернуть утраченное и осмелится задать правильный вопрос: что значит — быть, когда прошлой формы больше нет? Иногда Омнитус смотрел на Гермиону Грейнджер и думал, что эксперимент ещё не закончен...

***

В один из ничем не примечательных дней её настигло воспоминание о последних минутах собственной жизни. Это не причинило особой боли — но и облегчения не принесло. Бездарная кончина. Без громкого смысла, без точки. Она так и не смогла ничего изменить, умерла, не сделав ничего решающего — ни для мира, ни для тех, кого любила. Гермиона часто думала о том, в каком жестоком и хаотичном мире она всё это время жила. И внутри этого мира были места, где жестокости и хаоса было ещё больше. Что случилось, то случилось. Внетелесная сущность нашей отважной гриффиндорки осталась витать меж стеллажей, наблюдая за студентами, читая всё то же, что читали и они. В основном она выбирала «свою жертву» по книге, редко обращая внимание на того, кто её брал. Она просто сканировала взглядом названия трудов и устраивалась за столом рядом со студентом, читая вместе с ним, наблюдая, как тот или иной ученик делает заметки, готовит реферат или разбирает домашнее задание. В таком ритме теперь будет проходить её бытие — бесконечно долгое время? Ей становилось не по себе от этих мыслей, и она часто размышляла: правильный ли совершила выбор? Возможно, ей стоило всё-таки уйти и оставить этот мир и людей. — Остаться с нами — единственный путь для тебя, чтобы плыть свободно. Говорила ей Питтерия, ты сможешь познать столько нового и интересного, сколько при жизни никогда бы не смогла. Ты сделала правильный выбор. Прошёл месяц. Потом второй. У Гермионы появился свой распорядок дня. Утром — занятия, выбранные наугад. Днём — библиотека. Вечером — редкие наблюдения за внеклассной деятельностью преподавателей. И всё чаще в поле её зрения попадал Малфой. Он почти всегда сидел в библиотеке один. Брал одни и те же книги — продвинутые труды по зельеварению, иногда медицинские исследования. Это её удивляло. Когда он делал пометки, она поняла: это была не праздная любознательность — должно быть он хотел научиться варить именно лечебные снадобья, возможно, хотел изобрести что-то своё. Заметок у него было много — это напоминало ей подготовку к диссертации, нежели обычные сноски из праздного интереса. У него явно была какая-то цель — она ставила зуб на это. Он почти всегда был один, редко с кем-то разговаривал и совсем перестал походить на себя прежнего. Его аура всегда светилась ярко-голубым, что очень шокировало Грейнджер. Всегда яркий павлин вдруг померк, перестал стараться привлечь к себе внимание. На него косо смотрели и редко заговаривали другие студенты. Нарочно сторонясь бывшего Пожирателя смерти, они делали его существование ещё более эфемерным. Профессор Омнитус часто навещал ее в библиотеке и неизменно пытался развлечь разговором. — Эх, опять вы за своё, мисс Грейнджер, — вздыхал он. — Я убеждён, вам стоит начать общаться с живыми. И перестать пугать остальных привидений, некоторые начинают переживать за вас. Интересуются у меня, не дали ли вы обет молчания в прошлой жизни? — Мне не о чем говорить с живыми, профессор, — спокойно отвечала она. — Даже те, кто меня любил, не горят желанием навещать место моей кончины. — Раны ещё слишком свежи, я правильно понимаю? — Мои друзья… — голос её дрогнул, но она справилась. — Они ни разу не пришли. Это единственные люди, с кем я хотела бы говорить. Пока они не здесь — нет смысла сотрясать воздух. — Всё-таки прошу вас подумать. Вечность слишком длинна, чтобы прожить её в одиночестве. Наши с вами дебаты, как бы они ни были увлекательны, тоже однажды исчерпают себя. Попробуйте завести друга. — Как Плакса Миртл? — Я не предлагал подглядывать за студентами в уборных, — фыркнул Омнитус. — Подход, конечно, безотказный, но не в вашем стиле. Вы могли бы помочь кому-нибудь с докладом. — Могу, конечно, но какой в этом смысл? Чтобы потом выстроились очереди из желающих воспользоваться неприкаянной душой заучки, просто так раздающей указания и помогающей с подготовкой к их домашним заданиям? Это будет демотивировать добрую половину школы пользоваться своим мозгом. Тем более здесь сейчас учатся люди, с которыми мы раньше были знакомы и не очень хорошо ладили. Даже представить страшно, что будет, если он узнает, что я всё ещё здесь. Только успела отдохнуть от бесконечных ругательств из его рта — по типу «грязнокровка», «уродка» и всё в таком духе. — О ком идёт речь? — оживился профессор. — Я мог бы попросить домовых эльфов… пару капель слабительного в тыквенный сок — и проблема решена. Гермиона улыбнулась, представив Малфоя, застрявшего в уборной на весь день. Но улыбка быстро погасла. Сейчас от желающих навредить ему отбоя нет — может, он на всякий случай принимает антидот от всех известных ему ядов? При этом ей не казалось, что Малфой выглядит жалко. От него по-прежнему исходил опасный холод — он будто и не страдал вовсе, хотя ей казалось, что его выдавало излишне тихое поведение. Это заставляло Гермиону думать, что ему всё-таки плохо. Он просто обособился и существовал сам по себе, а ещё всё время о чём-то раздумывал. Она пару раз провожала его на занятия и даже в общежитие, когда он казался ей бледнее обычного или после сильных потасовок с парнями из Гриффиндора, которые нередко бросали в него всякие шаловливые заклинания и товары из магазинчика братьев Уизли. Всё время она ждала от него какой-нибудь гадости, воображала, что он заплачет или побежит к какой-нибудь девчонке, чтобы снять накопившийся стресс, как начали поступать все старшекурсники. Гермиона ждала от него чего-то мерзкого, под стать ему, но он ничего не делал. Приходил к себе в комнату и садился за стол, мог часами смотреть в сторону окна, потом брался за книги и читал, морща лоб и при этом теребил в руках карандаш. Иногда он пинал какие-нибудь предметы или бил руками по всему, что под руку попадётся. Он делил комнату с парочкой парней на год младше него — они почти не появлялись в ней, только когда приходило время отбоя. Было очевидно, что они его избегают. Как-то раз она задумалась и поняла, что слишком много времени на него тратит. Гермионе было странно видеть всё это, и, наверное, она просто ждала, когда наконец прорвёт плотину терпения этого мерзкого хорька. Когда он начнёт орать на всех без разбору, угрожать и шантажировать — всё как раньше. Но время шло, и ей становилось всё неуютнее от своей слежки, а ещё — от его поведения. Он перестал разговаривать с людьми без особой надобности. Она слышала только дежурные фразы — по типу «привет, как дела» или «подвинь, пожалуйста, графин с соком, Гринграсс». Ну и, конечно, были ещё ответы преподавателям на занятиях, но в остальном его голос звучал крайне редко. Лицо осунулось и изменилось. Он всегда был красивым, но сейчас ей казалось, что эта красота переменилась. Со временем гриффиндорка осознала, что чаще ловила себя на том, что ищет его взглядом. Это происходило неосознанно: едва приходило обеденное время и студенты начинали стекаться в библиотеку, внимание само собой скользило вдоль дальних столов, к привычному месту у окна. Иногда Малфоя там не было — и тогда в её груди возникало странное, пустое ощущение, которое она списывала на досаду от нарушенного распорядка. Когда он всё-таки появлялся в конце дня, она успокаивалась. Он сидел, склонившись над книгами, будто отгораживался ими от всего мира. Свет из окна падал на его руки — тонкие, изящные, с бледной кожей. Он писал медленно, вдумчиво, иногда останавливался, словно прислушиваясь к собственным мыслям. В такие моменты его лицо становилось почти уязвимым. Гермиона знала, что он не чувствует её присутствия. И всё же ей казалось, что иногда он замирает именно тогда, когда она оказывается слишком близко. Временами он поднимал голову — без причины, без раздражения, просто смотрел в пустоту, и его взгляд проходил сквозь неё. Каждый раз в эти секунды Гермиона ловила себя на нелепом желании задержать дыхание, будто он мог её заметить. Она начала подмечать детали, на которые раньше не обратила бы внимания. Как он сжимает челюсть, когда сталкивается с гриффиндорцами. Как иногда хватается за метку, когда никто не видит. Как его плечи едва заметно расслабляются, когда он остаётся один среди книг. Однажды во время выполнения домашнего задания у него упал учебник из высокой стопки, что он водрузил на стол. Мелочь. Ничего не значащий жест. Но Гермиона поймала себя на том, что автоматически наклоняется — так, как сделала бы при жизни. Разумеется, книга осталась лежать на полу. Малфой поднял её сам, бросив быстрый, раздражённый взгляд в сторону, будто ожидал насмешки. Она отпрянула. От собственного порыва стало неловко, почти стыдно. Гермиона не имела права так реагировать. Он был живым. Она — нет. — Вы слишком часто за ним наблюдаете, — как-то заметил профессор Омнитус, появляясь рядом неожиданно тихо. — Я наблюдаю за всеми студентами, — ответила Гермиона слишком поспешно. — Нет, — мягко возразил он. — За всеми вы смотрите. А за ним — следите. Она промолчала. — Это опасная форма интереса, мисс Грейнджер, — продолжил Омнитус. — Он не может вас отвергнуть. — Вы ошибаетесь, профессор. Я просто… — она запнулась. — Он так изменился. — Да, — кивнул Омнитус. — Но вопрос в другом. Почему вас это задевает? Ответа у неё не было. С каждым днём она всё чаще сопровождала его — неосознанно, будто по привычке. По коридорам. До аудитории. Порой до самой двери слизеринского общежития. В такие моменты он казался особенно хрупким — стоящим на границе между тем, кем был, и тем, кем ещё не успел стать. Иногда он останавливался без причины, очень резко, будто прислушивался. Гермиона замирала рядом, ощущая странное напряжение, словно между ними натянулась тонкая нить. Он хмурился, оглядывался, но, конечно, никого не видел. — Показалось, — бормотал он себе под нос. А ей каждый раз казалось, что он что-то чувствует...