Мертвые бабочки запорхали

Человек есть тайна.

Драко Малфой терпеть не мог мысли, которые не желали подчиняться. Они всплывали без приглашения, настойчивые и неудобные, словно напоминали ему, что не всё в этом мире можно оттолкнуть одним лишь усилием воли. Всё лето он провёл в отреставрированном Малфой-Мэноре, где каждая комната была восстановлена до прежней богемской роскоши, но ничто не могло вернуть ему ощущение покоя. Мать пригласила лучших целителей, и те уверяли, что телесные раны заживают, однако о том, что происходило у него в голове, не спрашивал никто. Да и отвечать он бы не стал. Его заботило лишь одно — как перестать думать о том, что он увидел. Он не собирался возвращаться назад, чтобы что-то проверять. Во-первых, это было глупо. Во-вторых — не имело значения. И, в-третьих, он слишком хорошо знал, что именно боится там обнаружить. Проще было считать произошедшее наваждением, игрой усталого разума, чем признать, что он видел нечто настоящее. Тем не менее Драко упрямо читал всё, что удавалось найти о призраках Хогвартса. О тех, кто по тем или иным причинам предпочёл остаться. Слабость, утверждали одни. Сила, настаивали другие. И если это был выбор, могла ли Гермиона Грейнджер сделать его сама? Эта мысль раздражала его — как и всё, что касалось её и почему-то до сих пор имело над ним власть. Вопросы цеплялись друг за друга, не давая покоя. Он злился на себя за эту одержимость, за то, что вообще позволяет подобным мыслям существовать. Малфои не цепляются за призраков. Малфои двигаются дальше. По крайней мере, так должно было быть. Поздней ночью, сидя при свете свечей в семейной библиотеке, Драко резко захлопнул очередную книгу. Хватит. Какая разница, осталась она или нет? Он не вернётся в Хогвартс — не через год, не через два. Десять лет учёбы и магистратуры казались разумным сроком, чтобы прошлое наконец перестало его догонять. Теперь впереди был Дурмстранг. Магическая академия, новые правила, люди, которым было наплевать на его школьную репутацию. Мысль об этом нравилась ему куда больше, чем необходимость вновь оказаться среди знакомых коридоров и слишком живых воспоминаний. Люциус и Нарцисса, разумеется, гордились сыном. Они называли это «началом взрослой жизни» и надеялись, что он оправдает их ожидания. Квартиру рядом с учебным корпусом они купили из заботы — так, по крайней мере, это преподносилось. Ему казалось, что пережитый инцидент, слишком сильно напугал Нарциссу. Она настояла на том, чтобы вместе с ним в Дурмстранг отправились два домашних эльфа. Их присутствие раздражало его, но он промолчал: меньше всего ему хотелось причинять матери новую боль. Лето прошло почти незаметно, словно его и не было, и с первым дыханием осени начался новый учебный семестр. Драко вновь собрал вещи, простился с матерью и трансгрессировал прямо в главный зал своего нового пристанища. Он был воодушевлён и искренне надеялся с головой уйти в изучение продвинутой академической программы. Однако в его расчётах всё ещё не хватало одного — связующего элемента. Формула, над которой он работал уже не первый год, упрямо рассыпалась на части, как только дело доходило до финальной стадии. Зелье задумывалось не как щит и не как противоядие в привычном смысле: оно должно было на краткое время менять саму магическую восприимчивость человека, искажать воздействие непростительных заклинаний, заставляя их «скользить» мимо цели, словно вода по стеклу. Теория выглядела безупречно, но практика не прощала ошибок. Слишком сильная концентрация — и состав превращался в ядовитую чёрную массу, слишком слабая — и зелье теряло всякий смысл. Некоторые ингредиенты вели себя непредсказуемо, будто чувствовали истинное назначение смеси и противились ему. Особенно капризной оставалась последняя фаза — момент связывания, когда магия, материя и намерение зельевара должны были совпасть идеально. Первая попытка сварить зелье провалилась обиднее всего. Котёл вёл себя идеально: температура держалась ровно, ингредиенты растворялись без осадка, цвет — ровный, дымчатый, с серебристым отливом. Драко уже позволил себе осторожную надежду, когда зелье внезапно «осело», будто лишилось воли. Магия ушла из него мгновенно, оставив лишь тёплую, совершенно бесполезную жидкость. Проверочное заклинание прошло сквозь неё без малейшего искажения. Пустота. Как если бы зелье с самого начала отказалось участвовать в замысле. Во второй раз он изменил порядок добавления ингредиентов и усилил связывающий компонент. Результат оказался куда менее безобидным. Смесь начала стремительно темнеть, поверхность пошла рябью, а воздух над котлом сгустился, словно перед грозой. Когда Драко попытался стабилизировать процесс, зелье резко вспыхнуло холодным светом — не ослепительным, но болезненно резким. Магический откат ударил по нему, оставив онемение в пальцах и странное ощущение, будто на несколько секунд мир стал глухим к любым заклинаниям. Эффект длился недолго, но именно это пугало больше всего: зелье работало — и одновременно выходило из-под контроля. Третья варка была самой многообещающей и самой тревожной. Он добавил последний ингредиент точно в рассчитанный момент и использовал намерение — чистое, выверенное, без эмоций. Зелье отреагировало почти охотно: цвет стал прозрачным, как стекло, а магия внутри закрутилась тонкими спиралями. Но стоило Драко приблизиться, как он почувствовал слабое, но отчётливое давление. Проверочное проклятие не исчезло и не отразилось, а исказилось, сломалось на полпути, оставив в воздухе неприятный, дрожащий след. Через мгновение котёл дал трещину, и Драко поспешно прекратил эксперимент, не решившись узнать, что будет дальше. После четвёртой попытки он долго не возвращался в лабораторию. Зелье не взорвалось, не погасло и не вышло из-под контроля — оно просто замерло на финальной стадии, отказываясь завершаться. Ни одно заклинание не могло сдвинуть его с места. Состав словно застрял между возможным и невозможным, подтверждая худшее: проблема была не в формулах и не в ингредиентах. Чего-то по-прежнему не хватало — чего-то, что нельзя было купить, заменить или украсть. И всё же Драко аккуратно записал каждую деталь. Потому что даже неудачи — если смотреть на них достаточно долго — иногда начинали складываться в подсказку. Иногда эта затея казалась ему детской, почти нелепой мечтой, которой суждено так и остаться в записях на полях потрёпанного блокнота. Он никогда не говорил о своём проекте вслух и не собирался этого делать. Для начала — диплом магистра зельеварения. Остальное подождёт. Если вообще имеет право на существование. Помимо учёбы он твёрдо решил продолжать тренировки. Мысль о собственной слабости была ему невыносима. Он хотел стать сильнее — достаточно сильным, чтобы никогда больше не допустить повторения случившегося. Вскоре Драко выяснил, что помимо академических часов в Дурмстранге практиковались поединки на посохах, атлетический магический спорт и танцы. Его заинтересовало всё, кроме последнего. А кулон с Амелией по-прежнему едва заметно подрагивал на тонкой цепочке, словно отзывался на каждую мысль, которую Драко предпочёл бы оставить похороненной глубоко внутри.

***

Учёба в Академии оказалась совсем не похожей на школьные годы. Здесь время текло иначе: свободных часов было непривычно много, словно сама магия позволяла дышать глубже. Занятия заканчивались лишь к позднему обеду, а на их курсе обучалось всего двадцать студентов — и почти все они были девушками. Он знал всех по именам, умел поддержать разговор, но настоящей дружбы в первый учебный год так и не сложилось. Даже на внеклассных занятиях — среди шороха заколдованных свитков и тихого звона магических артефактов — никто не стремился задержаться рядом с ним дольше положенного. Его давняя мечта стать невидимкой неожиданно обрела форму, пусть и не совсем ту, о которой он грезил в Хогвартсе. Когда одиночество накатывало особенно остро, он писал письма Блейзу. Чернила ложились на пергамент ровно, аккуратно, словно в этих строках он позволял себе быть настоящим. Иногда он ловил себя на мысли написать Грейнджер — рука замирала над чистым листом, сердце пропускало удар, но каждый раз он одёргивал себя. По-настоящему Академия захватила его лишь на втором курсе. Магия перестала быть набором формул и превратилась в нечто живое, требующее внимания и отдачи. Именно тогда он начал замечать взгляды — сначала осторожные, затем более откровенные. Некоторые девушки пытались флиртовать, словно проверяя, действительно ли он так холоден, как кажется. Он неизменно отвечал вежливо, мягко давая понять, что не может позволить себе подобных отношений. Очень скоро по коридорам, полным шёпота и эха, поползли слухи. Говорили, будто он нетрадиционной ориентации и якобы уже имеет вторую половинку в Лондоне. Эти сплетни одновременно забавляли его и раздражали, пока в нём не созрело решение действовать. Он намеренно познакомился со студенткой на год младше. Их «роман» продлился ровно неделю, после чего они спокойно расстались, не оставив друг другу ни обид, ни обещаний. Зато вся Академия видела, как он целуется с девушкой в полутени лестничного пролёта, как смеётся, прижимая её к себе, — и этого оказалось достаточно. Слухи рассеялись так же быстро, как неудачное заклинание. После этого его больше никто не донимал, а тишина вокруг вновь стала принадлежать только ему — спокойная, магическая и чуть задумчивая. Занятия были очень интересными, он вечно пропадал в библиотеке чтобы не отставать от учебного материала и успевать работать над своим проектом. Аудитория зельеварения в Дурмстранге располагалась глубоко под северным крылом замка. Каменные стены здесь всегда были холодными, даже когда в очагах горел огонь, а потолок терялся во мраке, словно дым от тысяч сваренных зелий так и не нашёл выхода. Воздух пах железом, сушёными травами и чем-то древним — запахом магии, которую здесь не пытались смягчить или приукрасить. — Сегодняшний урок не для слабонервных, — голос Клэр Магнус прозвучал ровно и жёстко, без лишнего драматизма. Она стояла у центрального стола, высокая, строгая, в тёмной мантии без опознавательных знаков. Серебристые волосы были собраны в тугой узел, а взгляд — внимательный, почти хищный. В Дурмстранге уважали не тех, кто кричал, а тех, кто знал. — Мы будем варить зелье Обращения. Полное. Не ослабляющее симптомы, не замедляющее жажду, а возвращающее обращённого вампира в человеческое состояние. В аудитории стало заметно тише. Драко Малфой медленно выпрямился за своим котлом. Его лицо не выдало удивления — лишь лёгкое напряжение в серых глазах. Это было не школьное зелье. Это была магия, балансирующая на грани допустимого. — Ошибка в одном ингредиенте, — продолжала Магнус, прохаживаясь между столами, — и вы получите либо необратимую деградацию разума, либо смерть пациента. В лучшем случае — превращение в нечто, что уже нельзя будет назвать человеком. Она остановилась за спиной Драко. — Господин Малфой, начнём с вас. Назовите основу. — Кровь добровольно обращённого, — ответил он без паузы. — Взятая до рассвета. Смешанная с настоем корня асфоделя. — Верно. И почему добровольно? — Насильственное обращение оставляет магический разрыв. Зелье не сможет восстановить структуру личности. Магнус кивнула и взмахнула палочкой. На доске за её спиной проявился рецепт — не текстом, а схемами, символами, древними рунами. — Приступаем. Котлы наполнились тёмной, густой жидкостью. Драко аккуратно поджёг пламя — не заклинанием, а кремнём, как того требовали правила школы. Температура имела значение. Первым он добавил пепел лунного тиса — медленно, по часовой стрелке, считая про себя. Жидкость в котле дрогнула и приобрела серебристый отблеск. — Не спешите, — холодно бросила Магнус. — Это зелье не терпит нетерпеливых. Следом пошёл настой белладонны, затем — капля собственной крови зельевара. Драко едва заметно поморщился, надрезая палец. В Дурмстранге не объясняли, зачем это нужно. Здесь просто принимали правила. — Кровь связывает зелье с волей варящего, — сказала преподавательница, словно читая его мысли. — Без неё вы получите пустую имитацию. Когда пришло время главного ингредиента, в аудитории стало почти невыносимо тихо. Драко достал из флакона тёмно-алую жидкость — кровь обращённого вампира. Он влил её тонкой струйкой, не отрывая взгляда от котла. Зелье зашипело, цвет резко сменился на чёрный, затем — на тёмно-бордовый. — Теперь помешивайте против часовой стрелки, — приказала Магнус. — И думайте о том, кем должен стать тот, для кого вы варите. Драко сжал ложку крепче. Он не думал о конкретном человеке — лишь о выборе. О возможности вернуться. О том, что магия не всегда должна наказывать. Зелье медленно светлело, пока не стало цвета тёплого янтаря. — Остановитесь. Он замер. Магнус подошла ближе, заглянула в котёл и впервые за урок позволила себе едва заметную улыбку. — Почти идеально, мистер Малфой. Ещё минута — и вы бы разрушили стабилизацию. Она выпрямилась и обвела взглядом класс. — Запомните: зелье Обращения не про силу. Оно про контроль. И про ответственность. В Дурмстранге мы учим не спасать всех подряд. Мы учим выбирать, кого можно вернуть. Драко выключил пламя и посмотрел на результат. Янтарная жидкость мягко светилась, словно в ней билось сердце. Он знал — это было одно из тех уроков, которые запоминаются навсегда. Остальные занятия были такими же увлекательными, он все тщательно описывал в своих письмах Нарциссе и Люциусу. Дни сливались для Драко в ровную, почти бесцветную полосу: утро за партами и котлами, вечер — в изматывающих тренировках, и так раз за разом, пока однообразие не притупило ощущение времени, и он вдруг с лёгким изумлением понял, что учебный год подошёл к концу, экзамены были сданы блестяще, а чемодан уже стоял у двери — знак того, что пора возвращаться домой. После того как закончилось лето и до самой зимы в жизни Драко Малфоя никаких особых происшествий и изменений не происходило. Дни начинались тихо и так же заканчивались. В сентябре шли дожди, в ноябре выдалось пару теплых дней, благодаря чему свободное время довелось провести прогуливаясь в парке рядом с общежитиями. Дни почти не отличались один от другого, только разные занятия в университете и погода на улице. Драко всеми силами старался сосредоточиться на реальном и полезном — почти каждый день подолгу просиживал в библиотеке; утром посещал все лекции и практические занятия, гулял когда выпадала возможность и ходил на подработку в госпитале Св. Луки. Несмотря на все это, временами он чувствовал как одиночество накатывало, словно цунами, тихо и совершенно неожиданно. Например, в четыре часа утра, в окружающем его безмолвии, было слышно как одиночество все глубже пускает свои корни в его наполовину высохшее сердце.