Мертвые бабочки запорхали

Страдать и мучиться — значит жить.

Она почувствовала его ещё раньше, чем услышала. Хогвартс всегда предупреждал её — лёгким сдвигом воздуха, странной пустотой между шагами, будто кто-то живой входил в пространство, предназначенное для мёртвых. Гермиона скользила вдоль стен, почти рассеянная, когда почувствовала неладное. Драко. Чемодан глухо стукнулся о камень, и этот звук отозвался в ней сильнее любого заклятия. Гермиона замерла, не решаясь приблизиться. Жест, которым он перехватил ручку — резкий, раздражённый. Всё это не должно было значить ничего. Она тысячу раз убеждала себя, что он — лишь часть прошлого, шум войны, несовпадение характеров, чужая судьба. Он остановился у скола в полу. Гермиона узнала это место не сразу — и только потом до неё дошло. Осознание было вязким, медленным, как заклятие, которое не желает срабатывать. Здесь. Конечно, здесь. Он не должен был помнить — подумала она почти с упрёком. Когда он заговорил, ей стало неловко, словно она подслушивала то, что не предназначалось ни для кого. Она хотела уйти. Честно хотела. Но замерла, прикованная не сочувствием даже — чем-то более мутным. Ей не нравилось, как он говорил о ней. «Лучше», «правильнее», «честнее». Эти слова всегда раздражали её при жизни. Они превращали ошибки в оправдания, а смерть — в итог. Но когда он спросил, почему выжил он, а не она, внутри неё что-то дрогнуло. Не жалость. Не любовь. Скорее — странное, неловкое сожаление, будто она случайно заняла чьё-то место в очереди. Это не вопрос ко мне, — мысленно отстранилась она. — Я не выбирала. Слеза, которую он быстро стёр, задела её сильнее, чем признания. Гермиона не знала, что с этим делать. Его боль не укладывалась ни в одну схему, ни в одну моральную конструкцию. Её нельзя было исправить словом. И от этого становилось тревожно. Когда он говорил, что слышал её, видел её, она почти рассердилась. Нет, — подумала она. — Это не я. Я не могла к тебе приходить. Она слишком хорошо знала, что значит быть голосом в чьей-то голове. Слишком хорошо помнила, как легко разум подменяет реальность. И всё же сомнение скользнуло — тонкое, неприятное. А если… Она отогнала мысль прежде, чем та успела оформиться. Когда он вышел во двор, она не собиралась следовать за ним. Она просто оказалась там. Как оказываются в местах, которые не выбирали. Как возвращаются к вопросам, на которые не хотят отвечать. Тёплый воздух прошёл сквозь неё — и это почему-то показалось обидным. Фестралы стояли спокойно. Он видел их. Она отметила это отстранённо, будто чужой факт. Когда он обернулся, Гермиона сначала подумала, что он смотрит не на неё. Конечно, не на меня, — с облегчением решила она. — Это невозможно. Но его взгляд остановился. И тогда она поняла, что сделала ошибку. Не смертельную — таких у неё больше не было. Но неправильную. Поспешную. Она не собиралась проявляться. Не собиралась давать форму тому, в чём сама не была уверена. Стыд обжёг сильнее любого проклятия. Гермиона почувствовала, как её форма уплотняется — не по воле замка, не по чьей-то просьбе, а из-за слабости, которую она в себе не распознала вовремя. Почему это опять происходит с ней? Не любовь — нет, это слово требовало ясности, которой у неё не было. Не жалость. Не долг. Просто внезапное, почти детское желание: пусть он посмотрит. Пусть подтвердит, что она не окончательно стерлась. Когда его взгляд нашёл её, Гермиона едва не отпрянула. В нём не было спокойствия. Только удар — резкий, неосторожный, слишком живой. Она не имела права быть причиной этого. Её потянуло назад, в камень, в привычную размытость, но было уже поздно. Она уже заняла место в его памяти. Девушка сделала шаг вперёд — и тут же пожалела об этом. Не потому, что хотела быть ближе. А потому, что этот шаг означал признание: она позволила себе желать встречи, не понимая зачем. Позволила чувствам, которые не осмеливалась назвать, управлять магией. Я не должна была. Я не имею права. Дверь захлопнулась резко, как приговор, и Гермиона почти с благодарностью приняла этот звук. Он избавил её от необходимости выбирать дальше. Её форма дрогнула, рассыпаясь, словно замок сам втянул её обратно, щадя обоих. Она осталась по эту сторону — с тяжёлым, непривычным чувством вины. Не за то, что показалась ему. А за то, что на краткий миг захотела этого снова. И, растворяясь в камне, Гермиона впервые ясно поняла: смерть не лишает желаний. Она лишь делает их недопустимыми.

***

Призрак Гермионы Грейнджер скользил вдоль полок, почти не касаясь пола. Она давно уже не считала дни — только смену настроений замка: как меняется шорох лестниц, как книги вздыхают, когда их давно не открывали. Библиотека Хогвартса жила своей особой жизнью — той, что не подчинялась часам. Свечи нежно переливались в полутьме, пыль в воздухе мерцала, словно крошечные заклинания, забытые между страниц. Иногда ей казалось, что скучает она вовсе не по жизни, а по голосу, который она запомнила слишком хорошо. Вечерами в библиотеке было необычно людно — там, в самом дальнем углу, между трактатом о древних рунах и справочником по полукровным родам, Гермиона наблюдала за маленькой девочкой. Слишком маленькая для такой поздней тишины. Эмили Скай. Когтевран. Гермиона знала — призраки всегда знают такие вещи, сами не понимая как. Девочка сжалась над книгой, но не читала. Буквы плыли мимо неё, как рыбы в мутной воде. В глазах — то самое выражение, от которого у Гермионы болезненно сжалось что-то давно ненужное: одиночество, аккуратно спрятанное за старанием стать «правильной». — Ты держишь книгу вверх ногами, — мягко сказала Гермиона, позволяя голосу стать чуть теплее воздуха. Эмили вздрогнула. Потом осторожно подняла взгляд — и вместо ужаса увидела лишь светлый, почти прозрачный силуэт с умными, внимательными глазами. — Простите… — прошептала она. — Я не знала, что здесь… — Здесь не много таких как я, — улыбнулась Гермиона. — Можно я посижу рядом? Девочка медленно кивнула. Так они и сидели. Призрак и девочка. Между ними — стол, исчерченный веками, и лампа, свет которой проходил сквозь Гермиону, оставляя на Эмили узор из полутеней. Девочка сразу узнала героиню войны и пообещала после просьбы Гермионы никому не рассказывать о ней. Это было их маленьким секретом. Эмили долго рассказывала о себе. О том, как сложно быть полукровкой, когда все ждут от тебя либо гениальности, либо провала. О том, как в Когтевране ум ценят, но не всегда понимают сердце. Гермиона слушала. И вдруг поняла — эта девочка напоминает ей себя в детстве. — Ты не обязана быть идеальной, — сказала Гермиона тихо. — Магия любит ошибки. Иногда именно они приводят к самым сильным чарам. Эмили улыбнулась — впервые за весь вечер. А книги вокруг будто придвинулись ближе, слушая. Когда девочка ушла, библиотека снова стала пустой. Гермиона осталась одна. И всё же, скользя обратно между полок, она поймала себя на мысли: если бы он был здесь, он бы сказал что-нибудь язвительное о призраках в библиотеке. И почему-то от этого стало бы легче. Свечи дрогнули. Замок запомнил это чувство.

***

Кабинет профессора Макгонагалл почти не изменился. Те же строгие линии, тот же запах старого пергамента и чая с бергамотом, та же кошка на подоконнике — неподвижная, как будто вырезанная из ночи. Гермиона стояла у двери, не прикасаясь к ней. Призракам не нужны ручки — но ей нужно было время. Она давно приняла свою смерть: не как поражение, а как факт. Как последнюю строчку в книге, которую невозможно переписать. И всё же говорить об этом вслух было страшнее, чем умереть. — Я знаю, что вы здесь. Гермиона вздрогнула — по привычке. Потом улыбнулась. — Вы всегда знали, профессор. Макгонагалл медленно повернулась. Очки блеснули в свете камина. На мгновение её лицо осталось таким же собранным, как всегда… а потом дрогнуло. Между ними повисла пауза — плотная, наполненная всем тем, что не было сказано при жизни. — Вы выглядите… — Макгонагалл запнулась, подбирая слово, — спокойной. — Я и теперь такая всегда, — кивнула Гермиона. — Сначала было просто ужасно. Потом — пусто. А потом я поняла, что Хогвартс всё ещё здесь. И вы. И книги. Она мягко усмехнулась. — Честно говоря, это лучшее место, чтобы быть призраком. Макгонагалл опустилась в кресло. Впервые за много лет — медленно. — Я часто думала, — сказала она, — что скажу вам, если вы вдруг войдёте в эту дверь. И каждый раз откладывала мысль, потому что… Голос её стал строже — как всегда, когда эмоции подступали слишком близко. — Потому что учителям не положено хоронить своих учеников. Гермиона приблизилась. Свет камина прошёл сквозь неё, и тени на стене дрогнули. — Вы не похоронили меня, профессор. Вы научили меня жить. Даже сейчас. Макгонагалл закрыла глаза. Всего на секунду. Этого было достаточно. — Вы были лучшей ученицей своего поколения, — сказала она. — Но, что куда важнее… вы были человеком, которым я гордилась. — Я боялась, что вы будете… разочарованы, — тихо призналась Гермиона. — Разочарована? — Макгонагалл подняла взгляд. — Я была бы разочарована, если бы вы исчезли, не попрощавшись. Они улыбнулись друг другу — по-настоящему. И в этот момент Гермиона поняла: смерть не забрала у неё принадлежность. Она просто изменила форму. С того вечера они стали часто встречаться. Обсуждали студентов, магию, ошибки и то, как странно продолжает идти время. Иногда Макгонагалл говорила: — Вы бы отчитали их строже, чем я. А Гермиона отвечала: — Я всё ещё учусь быть терпеливой, профессор. И в этих разговорах не было горя. Только память, тепло и тихая магия связи, которая не исчезает — даже после смерти.