Мертвые бабочки запорхали

Люди входят в нашу жизнь не случайно.

Если бы её сердце всё ещё билось, оно бы точно остановилось. Он оказался там, где, по всем законам логики и времени, его быть не должно. За её спиной, в нескольких шагах — словно соткался из тишины, из той серой мглы, что оседает по углам заброшенных коридоров. Живой, тёплый, настоящий. Как нечто эфемерное, почти нереальное, будто память решила обрести плоть. Невероятно красивый. Драко Малфой. Не тот острый, колючий подросток с презрительно вздёрнутым подбородком. Перед ней стоял взрослый мужчина — высокий, с прямой спиной и чертами, в которых исчезла юношеская резкость. Его красота больше не была хрупкой — она стала холодной, выверенной, почти опасной. Когда их взгляды встретились, его холодные глаза на долю секунды вспыхнули огнём — быстрым, почти испуганным. Она не надеялась увидеть его снова. Девушка позволила себе эту слабость — смириться. Привыкнуть к мысли, что некоторые встречи возможны только в воспоминаниях. Гермиона не позволяла себе думать о нём. Поэтому и опешила — не успела собраться, не смогла подготовить ни одного защитного аргумента, ни одной разумной фразы. Конечно, она могла бы объяснить прошлое. Оправдать себя... Если бы он захотел говорить. Где-то глубоко внутри — там, где когда-то билось сердце, — она почувствовала странный трепет. Она хотела, чтобы он наконец поговорил с ней. Чего ждать от него повзрослевшего — она не знала. После мучительно долгого молчания и парочки нелепых вопросов, он глазами указал следовать за ним и пробормотал «на пару слов», развернулся и пошёл прочь — слишком быстро, будто опасался передумать. Она машинально последовала за ним. Малфой нервно оглядывался через плечо, проверяя, идёт ли она. Ступени сменялись коридорами. Замок дышал каменной прохладой. Их шаги эхом отдавались под сводами. Они остановились под лестницей на втором этаже — в небольшой нише, скрытой от чужих глаз. Вокруг не было ни души. Даже воздух казался тише. Он шагнул ближе. — Это правда ты? — тихо спросил он. Его взгляд полностью просканировал её, подмечая, что ничего не изменилось и она и правда выглядела так же как прежде. В его голосе не было издёвки. Только напряжение, которое он пытался скрыть. — Правда. — Она улыбнулась, но улыбка вышла бледной и не настоящей. — Как видишь, я не совсем умерла, просто исчезла из вашего мира, чтобы уйти в другой. Оказалось это довольно просто, как пересесть в соседний поезд, что бежит параллельно твоему вагону. Он смотрел на неё так, будто проверял реальность. Будто ждал, что она исчезнет, стоит ему моргнуть. Гермионе даже показалось, что он хотел протянуть к ней руку, чтобы убедиться, что это правда. — Я видел, как ты умерла. Слово повисло между ними — тяжёлое, неудобное. — Знаешь, как это произошло? Гермиона кивнула. — Хогвартс показывает каждому умершему его конец. И даёт выбор. Остаться… или уйти. Он провёл рукой по волосам — жест нервный, почти забытый. — Хотя… иногда жалею, что не выбрала забвение. Он медленно скрестил руки на груди и опёрся о стену, запрокинув голову. Несколько секунд смотрел в потолок, словно искал там ответ. — И что в нём хорошего? — Не знаю, — честно ответила она. — Думаю, на твоём месте я бы тоже решил остаться. Здесь хотя бы понимаешь, с чем имеешь дело. А там… сплошная неясность. Страшно, правда? — Ну теперь я не могу испытывать страх, поэтому не знаю. Наверное, это волнительно и интересно, что там, за той гранью. — Тогда почему ты решила остаться? Она задумалась. Не потому, что не знала ответа. А потому, что впервые произносила его вслух. — Потому что не была готова исчезнуть. Потому что хотела убедиться, что всё это… имело смысл. — Она чуть усмехнулась. — И, возможно, потому что не была готова к неизвестности. — Ты? — в его голосе мелькнуло недоверие. — Ну да. Он опустил взгляд на неё. В глазах мелькнуло что-то острое — почти уязвимое. Разговор складывался странно легко. Слишком нормально для двух людей, чьё прошлое было пропитано болью. Возможно, это было возможно только потому, что её хладнокровие стало посмертным, а его — результатом взросления? — Почему ты не называешь меня грязнокровкой? — неожиданно спросила Гермиона. — Странно разговаривать с тобой без этого… привычного оскорбления. Он коротко усмехнулся. — Не вижу смысла говорить гадости сущности, которую уже нельзя задеть. Он замолчал, затем добавил тише: — Тем более… ты спасла меня. Ведь это была ты? Ты привела директора и Помфри? Она посмотрела на него внимательно. — Зачем спрашивать то, что уже знаешь? Он кивнул. — Тогда… спасибо. Но я всё равно не понимаю зачем тебе это, защищать меня? Я ведь был заклятым врагом всей вашей дружной компании, забыла? Кстати, как там святой Поттер и Уизел? Уже знают, что ты сделала для меня? — Можешь не стараться строить старую версию нашего с тобой общения, Драко Малфой. Так уж вышло, что я тоже вижу тебя насквозь. По нему словно прошла ледяная волна. Значит с ней можно быть самим собой? Слова давались ему нелегко, но он не мог промолчать. — Если бы не ты, меня бы постигла та же участь, что и тебя. Застрять в подростковом теле в Хогвартсе навечно — звучит не слишком привлекательно. Так что ладно… спасибо. Гермиона приподняла брови. — Прекрасная характеристика моего существования. Но, пожалуй, я приму твои извинения. Он тихо фыркнул и впервые посмотрел на неё не с привычной колкостью, а с неподдельным интересом. — Чем ты занималась? Мне действительно интересно, что ты делала все эти… десять лет. — Одиннадцать, — машинально поправила она. — Одиннадцать, — согласился он. — Училась. Наблюдала. Пыталась понять, почему призраки остаются. Она пожала плечами. — И, нет, друзьям о тебе я ничего не рассказывала. — А почему нет? — в его голосе мелькнул вызов. — Что тебя останавливает? — Не вижу смысла, ведь теперь мы больше не можем быть врагами. У призраков нет чувств и ярко выраженных эмоций, лишь отголоски ощущений из прошлого. Так что лично мне теперь всё равно на то какие у нас были разногласия в прошлом. Мы встретились в этой точке как новые личности, думаю можно прекратить общаться как кошка с собакой. — Вынужден согласиться, я ведь тоже совсем не тот что прежде. Хотя тебе легко говорить, ты успела узнать меня… ближе, чем я тебя. Он прищурился. — Кстати, почему я не видел тебя весь этот год? Она отвела взгляд. Интересно, а призраки могут краснеть? — Я никому не показывалась... Не могла принять то, что случилось. Пыталась разобраться со всем одна. После короткой паузы добавила: — И не то чтобы я следила за тобой. Просто ты часто бывал в библиотеке. А я… в основном обитаю там. Он кивнул, будто запоминая это. — Буду знать. Повисла пауза. Тишина больше не была напряжённой — скорее хрупкой. — Тогда… до скорого, Грейнджер. Он улыбнулся — неожиданно мягко. Почти очаровательно. И исчез в изгибе коридора, растворившись среди каменных арок и теней. Гермиона осталась под лестницей одна. Если бы её сердце билось, оно бы сейчас грохотало в груди. Но вместо этого было лишь ощущение — тонкое, тревожное, живое.

***

Драко Малфоя поселили в бывших покоях Северуса Снейпа. Решение было практичным — свободных помещений в подземельях почти не осталось, да и преемственность казалась уместной. Но в этом было что-то ещё. Он преподавал в том же кабинете, где много лет назад стоял его крёстный отец — чёрная мантия, холодный голос, терпкий запах зелий и едва уловимая горечь полыни в воздухе. Теперь за тем же столом сидел Драко. Писал мелом на той же доске. Спал в комнате, где когда-то спал человек, которого он так и не успел понять при жизни. От этих мыслей становилось неловко. Иногда, когда в кабинете никого не было, Драко садился не за стол, а на подоконник. Смотрел, как пыль танцует в полосе вечернего света. Ему казалось, что он чувствует запах — тот самый, терпкий, с едва уловимой горечью. Или, может быть, это просто память так пахнет. Снейп никогда не говорил с ним о своей жизни. Никогда не рассказывал больше положенного. Они варили зелья. Чертили схемы. Обменивались короткими, рублеными фразами, как скальпелем по живому. «Не так». «Снова». «Смотри». Драко думал тогда, что это всё. Что урок и есть то единственное, что их связывает. Теперь он понял: урок был просто формой. Содержание осталось где-то между строк. Поттер раскрыл правду о крестном уже после суда. Когда остальных приближённых Тёмного Лорда приговорили к пожизненному заключению или поцелую дементора, он рассказал о Северусе. О его роли. О двойной жизни. О том, что преданность иногда выглядит как предательство. Имя Снейпа было очищено. После того как весь зал наблюдал воочию все воспоминания зельевара, переданные Поттеру посмертно. Драко тоже видел их. Все. До последней детали. Он смотрел их в зале заседаний Визенгамота — молча, неподвижно. Если бы не экстракт, приглушающий эмоции, он, вероятно, заплакал бы. Не сдержанно, не по-малфоевски — а по-человечески. Но зелье держало его в ровной, безопасной пустоте. Он гордился Северусом. Гордился — и чувствовал странную, почти болезненную зависть. Снейп оказался сильнее, чем он когда-либо предполагал. Мудрее. Глубже. Он выдержал то, от чего сам Драко бежал годами. Малфой тоже хотел стать таким. Хотел перестать убегать. Хотел жить — не стыдясь своей фамилии, не глушить прошлое химией. Но каждое утро он капал экстракт в стакан воды или прямо в рот. Как почистить зубы. Презрение к самому себе за то, что он так и не смог отказаться от него, медленно гасило любые вспышки гордости за собственные успехи. Он был успешен. Достиг определённых высот в науке. Преподавал в Хогвартсе. Профессор Малфой. И всё же оставался один. В Малфой-мэноре по-прежнему устраивались званые ужины. Нарцисса приглашала дочерей старинных чистокровных семейств — образованных, безупречно воспитанных, с мягкими голосами и идеально уложенными светлыми волосами. Почти все они были красивы — той правильной, выверенной красотой, которую удобно демонстрировать на семейных портретах. Некоторые из них смотрели на него с расчётом. Некоторые — с осторожным интересом. Большинство — с вежливым равнодушием. Брак по расчёту в их мире был не трагедией, а стратегией. Он понимал это. Но каждый раз, когда разговор начинал скользить в сторону возможного союза, внутри поднималось отвращение. Ему пришлось бы объяснять. Говорить о зелье. О побочном эффекте. О том, что ему понадобится определённая… помощь, чтобы вернуть себе полноценную чувствительность. Сама мысль об этом была унизительной. И дело было не только в зелье. Ни одна из них не подходила ему. И он это знал…

***

Рабочие будни в Хогвартсе он выстроил так, как любил — строго, почти механически. Утром — тренировка. Ранняя, изматывающая, до ломоты в мышцах. Он цеплялся за неё так же, как за экстракт Амелии. Физическая боль все еще была ему доступна. Завтраки он обычно пропускал, просил эльфов принести сэндвичи прямо к нему в комнату. Затем по расписанию шли младшие курсы — неуклюжие, шумные, пахнущие детством и неуверенностью. Потом старшие — амбициозные, нервные, с желанием доказать себе и миру что-то важное. После — дополнительные занятия для желающих и для отстающих. Он проводил в подземельях почти весь день. Камень там был холодным и надёжным. Тени — привычными. Время текло иначе, медленнее. Иногда ему казалось, что в подземельях его пульс совпадает с пульсом замка. Изредка он поднимался в библиотеку. Ещё реже — в Большой зал на обед или ужин. Шум студентов действовал на него странно: он чувствовал себя одновременно частью этого мира и чем-то совершенно посторонним. Студенты приняли его лучше, чем он ожидал. Почти никто не задавал вопросов о прошлом. Слишком свежа была его репутация строгого преподавателя — неудовлетворительные оценки он ставил без колебаний и без злости. Просто как факт. Коллеги были доброжелательны. Флитвик приглашал на чай. Макгонагалл спрашивала о методике обучения в Дурмстранге. Спраут интересовалась северными растениями, которые он видел. С ним разговаривали спокойно. Без обвинений. Без шёпота за спиной. Он должен был быть доволен. Иногда, поздно ночью, лёжа в комнате Северуса, он смотрел в потолок и думал, что именно так и выглядит искупление — не громкое, не торжественное, а тихое. Почти незаметное. Только вот внутри всё равно оставалась пустота. И в этой пустоте иногда мерещилось что-то ещё — едва уловимое присутствие. Как будто замок хранил вместе с ним воспоминания и боль. Прошло три месяца с начала учебного года, когда Малфой разрешил себе чаще бывать в библиотеке. Сначала — под предлогом работы. Проверка эссе, подбор литературы для старших курсов, консультации. Он выстраивал логичную цепочку причин, чтобы самому не признаться в настоящей. Он приходил туда, чтобы увидеть призрак своей прошлой жизни. Он выглядел как Грейнджер, но иногда казалось — это был он сам. Тот, каким был до войны. До страха. До метки. До выбора, который раз и навсегда разделил его на «до» и «после». В её упрямой сосредоточенности, в том, как она наклонялась над книгой, в привычке машинально поправлять несуществующие волосы — он узнавал собственную утраченную цельность. И от этого становилось одновременно привычно и невыносимо больно. Поначалу их разговоры не клеились. Слишком много несказанного стояло между ними. Они говорили осторожно, будто ступали по тонкому льду. Реплики выходили короткими, неловкими. Иногда паузы затягивались до абсурда, и каждый делал вид, что это нормально. Но было и другое — любопытство. Живое, неподдельное. Как если бы они оба заново знакомились с теми, кем стали. Постепенно напряжение ослабло. Не исчезло — просто стало частью фона. Они начали проводить вместе долгие вечера. Сидели за одним столом — живой и мёртвая, разделённые воздухом и невозможностью прикосновения — и говорили о границе между жизнью и смертью. — Ты завидуешь живым? — однажды спросил он. Она не ответила сразу. — Иногда. Но не так, как ты думаешь. Я не завидую дыханию, скорее завидую возможности выбора. Он усмехнулся. — Выбор — это переоценённая вещь. — Нет, Малфой. Это единственное, что по-настоящему имеет значение. Я не могу больше покинуть Хогвартс, не могу выбирать какую жизнь мне жить. Остается только существование в замке, без права на что-либо большее. Все, что было во мне живого, умерло без остатка, без следа сгорело в другом мире. Драко с пониманием отводил взгляд куда-то в сторону и больше не акцентировал на этом внимание. Он старался больше не говорить о смерти. Преподаватель и призрак: они сидели и молчали, в эти моменты ему было комфортно. Когда нечего делать мысли сами собой убегают далеко-далеко, так далеко, что не уследишь где они окажутся. Порой разговоры сворачивали в прошлое. Тогда лёд под ногами начинал трещать. — Ты правда верил во всё это? — тихо спросила она однажды. Он напрягся. — Ты правда думаешь, что у меня был выбор? — У тебя всегда был выбор. — Легко говорить, когда ты выросла среди людей, которые считали тебя достойной по умолчанию. Если тебе вдруг захочется осудить кого-то, вспомни, что не все люди на свете обладают теми преимуществами, которыми обладала ты. Слова вырвались резче, чем он хотел. Она побледнела — если призрак вообще может побледнеть. — А ты считал меня недостойной, — ответила она ровно. Тишина стала острой. Он первым отвёл взгляд. — Я был трусом, — произнёс он наконец. — И это не оправдание. После таких разговоров они оба понимали, что переходят черту. Но ни один из них не уходил. Драко сидел рядом с ней, позволяя отголоскам злости раствориться. Он стал приходить к ней каждый вечер перед сном. Это стало ритуалом. Однажды он заметил, как она неловко задерживает взгляд на странице — не в силах перевернуть её. Просить о помощи она не любила. В её молчании сквозило что-то гордое, почти болезненное. На следующий день он принёс книгу, оставил её левитировать над столом и незаметно наложил заклинание — тихое, точное, с отложенным импульсом. Страница переворачивалась сама через равные промежутки времени. Он настроил его так, чтобы движение было мягким, почти естественным. — Это что? — спросила она, когда лист перевернулся сам. — Оптимизация процесса, — сухо ответил он. — Ты мешаешь мне читать, нависая рядом с книгой. Теперь можешь сама выбирать фолиант и я заколдую его для тебя. Она прищурилась. — Я не знала, что настолько сильно мешала тебе. — Разве не удобнее изучать то, что хочется тебе? Он не стал рассказывать, что провёл почти час, выверяя таймер. Не сказал, что проверил заклинание трижды, чтобы оно не дёргало страницу резко. Не сказал, что сделал это потому, что не хотел видеть в её глазах то выражение — беспомощное, едва заметное. Теперь она могла выбирать сама. Он оставлял палочку скрытой, левитирующей рядом, настроенной на её темп. Со временем он начал замечать: она ждёт его. Не настойчиво. Не явно. Но к определённому часу в библиотеке становилось особенно тихо, и её взгляд чаще поднимался от страницы к дверям. — Ты опоздал, — заметила она однажды. — У меня есть обязанности, Грейнджер. Не всегда получается избежать их. — Конечно, я это понимаю. Просто я ждала свою книгу. Присутствие Гермионы действовало на него странно. Успокаивало. Снимало внутренний шум, который не могли заглушить ни тренировки, ни медитации. Иногда, наблюдая, как она сосредоточенно читает, он ловил себя на мысли: если бы она была живой, всё было бы иначе? Возможно сложнее, они вряд ли стали бы общаться. Но она не была частью мира живых. И именно поэтому он оставался. Потому что здесь, в тишине библиотеки, между шелестом страниц и приглушённым светом ламп, они существовали на равных — двое, застрявших между прошлым и будущим. И, возможно, это было честнее любой жизни, которую он пытался построить без неё.