Мертвые бабочки запорхали

Быть или не быть.

Она наблюдала за ним каждый день — так, будто время было не рекой, а прозрачным стеклом, за которым он жил, не подозревая о взгляде. Каждую секунду. Даже когда он спал, беспокойно ворочаясь, словно во сне пытался догнать что-то ускользающее. Даже когда уходил в тесное одиночество ванной комнаты — туда, где человек обычно остаётся наедине с собой и своей физиологией. Она решилась на это почти без внутренней борьбы. Ей казалось, что если разложить его поведение на факты, как страницы старого конспекта, истина сама всплывёт между строк. Что было не так с её бывшим сокурсником? Где треснула та невидимая поверхность, по которой раньше скользила его жизнь? Если бы у неё была совесть, она, вероятно, грызла бы её изнутри — мелко, настойчиво, как мышь, запертая в деревянном ящике. Но Гермиона подошла к происходящему как к эксперименту. Исследованию. Проекту по Драковедению. А исследования, как известно, требуют хладнокровия. Так прошёл месяц — тихий, вязкий, наполненный наблюдениями. Странностей было немного, но каждая звучала как фальшивая нота в знакомой мелодии. К примеру, полное отсутствие эрекции — будто тело его отвергало саму возможность отклика. И кулон на шее: крошечный флакон с каплями, которые он принимал ежедневно, в одно и то же время, с почти механической точностью. Человек может забыть о любви, о сне, о собственном имени — но не о каплях, если они держат его на плаву. В какой-то момент она покинула свой наблюдательный пункт и отправилась в библиотеку. Ей нужно было пройтись пальцами по корешкам книг — так, словно они были позвоночниками древних существ, хранящих память о сотнях чужих судеб. Она знала: ответы редко лежат на поверхности, чаще они спрятаны в пыли, в мелком шрифте примечаний. Выбор пал на редкие издания о лекарственных растениях и их магических свойствах. Старые фолианты пахли сухими травами и временем. Вечером, когда он появился в их привычном месте — в узком закутке рядом с запретной секцией, где воздух всегда казался гуще и темнее, — она объявила ему нужную полку и номера книг. Попросила заколдовать их для чтения. Он не проверял, что именно она берёт. Возможно, думал, что это для его проекта. В этом была какая-то горькая ирония: он помогал ей искать причину собственной беды. Гермиона читала о настоях, изобретённых столетия назад. Одни применялись для пыток, другие — для усиления концентрации, третьи — для подавления чувств, как если бы чувства были всего лишь шумом, мешающим ясности мысли. Когда она наткнулась на описание настоя Амелии Аурелии, всё встало на свои места с пугающей чёткостью. Слова на странице будто выстроились в прямую линию, ведущую к нему. Симптомы совпадали слишком точно, чтобы быть случайностью. Гриффиндорка перечитала всё, что смогла найти, и холодок пробежал по её позвоночнику. Она искренне надеялась ошибиться. То, что требовалось для выхода из-под действия зелья, было почти непосильным. Условие, которое предполагало настоящую близость — не физическую, а ту, что размыкает замкнутый круг одиночества. А она знала: он не позволял себе сближаться по-настоящему. Его мир был выстроен из осторожности и дистанции. В книгах упоминались случаи посмертного применения настоя. На этой строчке её пронзила призрачная дрожь — словно кто-то тихо провёл пальцем по её затылку. Он сидел всего в нескольких сантиметрах от неё, погружённый в чтение. Его профиль — изысканный, почти хрупкий — подсвечивало слабое мерцание свечей, парящих под потолком. Свет ложился на его лицо, как на статую в заброшенном саду: красиво и тревожно одновременно. Принц угодил в ловушку? Мысль прозвучала внутри неё как тихий выстрел. Нужно узнать наверняка. Не строить догадок — поймать истину с поличным. Подкараулить момент, когда маска даст трещину. Потому что иногда единственный способ спасти человека — это заглянуть туда, куда он сам боится смотреть. Свечи парили под потолком, отбрасывая мягкий, почти водянистый свет. Сквозь него Гермиона казалась не фигурой, а бледным отражением — как если бы замок однажды увидел её и решил сохранить в памяти. Драко сидел напротив, прямой, сосредоточенный. Его движения были точными, слишком экономными. Он переворачивал страницы так, будто боялся разбудить что-то спящее между строк. Гермиона долго смотрела на него, прежде чем заговорить. — Малфой. Он поднял глаза. Спокойно. — Грейнджер. В его голосе не было ни раздражения, ни иронии — только ровная поверхность звука. Она приблизилась чуть ближе. — Можно спросить тебя о странной вещи? — Ты уже спрашиваешь. — Как ты себя чувствуешь? Он слегка приподнял бровь. Почти машинально. — Это довольно расплывчатый вопрос. — Тогда конкретнее, — сказала она мягко. — В последнее время. Тебе… нормально живётся? Он закрыл книгу, вложив закладку с точностью часовщика. — Да. Я функционирую эффективно. Хорошо сплю и регулярно занимаюсь физической активностью. К чему ты клонишь? Она едва заметно опустила взгляд. — Я не про эффективность. Короткая пауза. — А про что? Она искала слова — и странно было, что призрак может что-то искать. Казалось, слова проходили сквозь неё так же, как сквозь стены. — Про то, есть ли у тебя… личная жизнь? Какая-нибудь увлеченность? Он смотрел на неё пристально, но без напряжения. — Увлеченность кем-то из мира живых? — на этих словах он заулыбался как проказник, озорно и пристально разглядывая её реакцию, совсем как раньше. — Перестань, Малфой! Я вообще-то серьёзно — тихо ответила она. Он чуть наклонил голову. — Ты заметила что-то странное в моём поведении? К чему такие вопросы? Или это ревность, Грейнджер? Поверь кроме тебя я больше ни с кем не общаюсь. Слова прозвучали немного агрессивно. Слишком жутко. — Я заметила, что ты стал… другим, — сказала она. — Не только внешне, внутри ты тоже изменился. Он не улыбнулся. Но в уголке его губ мелькнуло что-то похожее на тень прежней привычки. — Ну да, повзрослел и стал немного тише —разве это плохо? — Я не это хотела сказать. Она замолчала. Свечи медленно качнулись, будто от далёкого сквозняка. — Иногда, — продолжила она, — люди стремятся к тишине, потому что шум слишком болезненный. Он отвёл взгляд к окну. За стеклом темнел двор. — Возможно. — А ты? — спросила она. — Тебе было слишком грустно прежде? Молчание растянулось. Она вдруг почувствовала странную тяжесть — не физическую, конечно. Призраки не носят тяжестей. Но что-то похожее на печаль медленно просачивалось в её прозрачную сущность. — Люди переоценивают значение чувств, — наконец сказал он. — Они мешают ясно мыслить. Она кивнула. — Да. Но они же и движут нами. Без них невозможно быть по-настоящему счастливым. — Нас? — он посмотрел на неё внимательнее. Она едва заметно улыбнулась — если это можно было назвать улыбкой. — Когда-то и меня. Он выдержал паузу. — Ты думаешь, я что-то в себе подавляю? В его голосе не было угрозы. Только интерес. Почти исследовательский. Она отвела взгляд. — Я не уверена, — честно сказала она. — Просто… ты стал слишком спокойным. Словно убрал из себя всё лишнее. — Думал благодаря этому ты стала со мной общаться, раз я убрал всё что тебя раздражало когда-то . — А если вместе с лишним исчезает и важное тоже? Он не ответил сразу. Просто смотрел на неё не отрываясь, словно ждал чего-то страшного. — Тогда мы всё равно ничего не сможем с этим сделать. Её пальцы скользнули по столу, проходя сквозь древесину. — Ты уверен, что не хочешь ничего мне рассказать? Он встретился с ней взглядом. И в этом взгляде — на мгновение — мелькнуло что-то неустойчивое. Не эмоция. Скорее её тень. Как память о боли, уже почти забытой. — Я не чувствую, что потерял себя, и не вижу смысла чем-то делиться с тобой — сказал он. Эти слова прозвучали слишком быстро. Гермиона опустила глаза. Внутри неё — в той части, что ещё помнила, как это бывает у живых, — стало тихо и холодно. — Иногда отсутствие ощущения потери — тоже симптом, — произнесла она почти шёпотом. Он внимательно смотрел на неё. — Ты беспокоишься обо мне, Грейнджер? Она замерла. Вопрос был странным. Призраки не беспокоятся. Но всё же… — Я не знаю, — сказала она честно. — Возможно, мне просто не нравится мысль, что живой человек может добровольно стать похожим на меня. Свеча над ними дрогнула. — А быть похожим на тебя — это разве плохо? Она снова встретила его взгляд. Холодный и пристальный. — Это значит ничего не хотеть, — ответила она. — Ничего не ждать. Ничего не бояться. Он задумался, покусывая нижнюю губу и скользя взглядом по своим рукам, сжимая и разжимая кулак. Он боролся со словами или с самим собой? — Звучит здорово. — Это звучит пусто и одиноко. Между ними повисла тишина — уже не стерильная, а хрупкая. Он медленно коснулся кулона на шее — почти неосознанно. — Если бы я что-то принимал, — произнёс он осторожно, — и это делало бы меня… устойчивее. Ты бы осудила? Она посмотрела на его пальцы, затем — в глаза. — Нет, — сказала она тихо. — Я бы просто спросила, не слишком ли высокой ценой даётся устойчивость. Он не отвёл взгляда. — А если цена оправдана? Она помедлила. — Тогда ты должен быть абсолютно уверен, что знаешь, что именно платишь. Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом снова открыл книгу. — Я подумаю над этим, Грейнджер. Она кивнула. И, оставаясь рядом, почувствовала странную, прозрачную грусть — как холодный свет луны на каменном полу. Она всё ещё не была уверена в своей догадке. Но ей казалось, что в этой тишине прячется что-то большее, чем просто спокойствие.

***

Утро в Хогвартсе всегда наступало осторожно — будто замок не был до конца уверен, стоит ли возвращать свет в свои коридоры. Сквозь высокие окна преподавательской башни просачивался бледный рассвет, серебристый и холодный. Она ждала, когда Малфой вернется с пробежки. Его утренний ритуал подходил и он сразу направлялся в ванную комнату, дыхание постепенно выравнивалось, но кожа всё ещё хранила тепло движения. Мокрые волосы прилипали к вискам; по линии шеи скользили редкие капли, оставляя на коже прозрачные дорожки. Он стоял перед зеркалом, босой, в одном полотенце на бедрах, и смотрел на своё отражение так, будто проверял — совпадает ли оно с оригиналом. На тонкой цепочке у него на шее покачивался кулон, закреплённый на серебряной цепочке. Внутри — переливается жидкость. Спокойная. Почти невинная. Он взял пузырёк двумя пальцами, открыл его привычным движением и, не отводя взгляда от зеркала, аккуратно капнул несколько капель на язык. В этот момент воздух за его спиной изменился — стал плотнее, холоднее. — Ты делаешь это сразу после душа. Голос прозвучал тихо, но отчётливо. В зеркале, рядом с его отражением, появилась она — бледная, как утренний туман, с глазами, в которых не было сна. Драко не обернулся. Только медленно закрыл пузырёк. — Доброе утро, Грейнджер. — Что это? Она шагнула ближе. Её силуэт не отражался полностью — лишь намёком, как дефект стекла. И в этой холодной ванной, среди пара и бледного рассвета, между ними повис вопрос — лёгкий, как капля на коже, и такой же неотвратимый. Она стояла напротив, слишком неподвижная для живой и слишком сосредоточенная для призрака. — Витаминный комплекс, — ответил он ровно. — После пробежки? — Восстановление — часть дисциплины. Он повесил пузырёк обратно на цепочку, позволив ему лечь на влажную кожу. На секунду серебро блеснуло. Гермиона смотрела не на него — на этот крошечный флакон, будто в нём заключался ответ, который она боялась произнести. — Ты принимаешь его каждый день, — сказала она. — Вероятно. — В одно и то же время. Он наконец повернулся. Вода ещё стекала по ключицам, по линии плеч. Он не выглядел смущённым её внезапным появлением — лишь чуть более сосредоточенным. Ванная всё ещё хранила тепло его тела и тонкий запах мыла. Свет окончательно проснулся, стал резче, беспощаднее. — Ты следишь за мной? — его брови на секунду сошлись вместе пока он рассматривал призрак девушки. — Это только ради эксперимента, — ответила она. — У меня не было выбора, уж прости. Между ними повисла пауза. — Эти капли… — она замялась, и в этом замедлении было больше эмоции, чем в словах. — Это они что-то подавляют в тебе? Он чуть прищурился. — Подавляют? — Драко неторопливо облизнул нижнюю губу и ухватился за полотенце. — Ты стал слишком спокойным, Малфой. Ни всплесков, ни срывов. Даже дыхание — будто по линейке. Раньше ты был совсем другим, сейчас я не вижу разницы между нашими реакциями. Я же уже говорила тебе, что меня это беспокоит. Он вытер лицо полотенцем, движения его были точными, выверенными. — Ты опять об этом? — Это не похоже на живого человека. Он усмехнулся — коротко. — Ты — не лучший эксперт по живым. Слова не прозвучали жестоко. Скорее — как факт. Она выдержала паузу. — Я помню, как это было, — тихо сказала она. — До того как… перестала чувствовать. А ты помнишь? Он посмотрел на неё внимательнее. — Ты считаешь, что я стираю в себе что-то хорошее? А было ли это во мне? — Я в этом уверена, — ответила она честно. — Но мне кажется, ты не отдаёшь себе в этом отчёта. Он провёл пальцами по цепочке, на мгновение сжав пузырёк. Его цвет всегда был спокойно голубым. Теперь она понимала почему. — Иногда важное и есть самое разрушительное. — А если вместе с разрушительным исчезает способность чувствовать вообще? Он отвёл взгляд к зеркалу. Их отражения стояли рядом — одно плотное и тёплое, другое — прозрачное и неподвижное. — Это было бы удобно, — произнёс он. Она приблизилась ещё на шаг. Теперь он был на двенадцать лет старше и это было так заметно. — Удобство редко совпадает с правдой. Он молчал. — Скажи мне, — мягко продолжила она, — ты принимаешь это, чтобы не чувствовать боли? Тишина в ванной стала почти звенящей. Он встретился с ней взглядом. Гермиона видела, что он не хочет ей отвечать. — Это не «витаминный комплекс», — сказала она вдруг. Её голос стал твёрже. — Это экстракт Амелии Аурелии. Слова упали в тишину, как стекло на каменный пол. Его пальцы на мгновение замерли. Совсем чуть-чуть. Потом движение продолжилось. — Интересная гипотеза, — его взгляд надолго задержался на ней. — Не гипотеза, — отрезала она. — Я проверила симптомы. Эмоциональное притупление. Снижение либидо. Холодная устойчивость. Регулярный приём. Всё совпадает. Он медленно поднял взгляд к потолку, выдохнул грустный комок воздуха. — Ты тратишь своё посмертное существование на изучение моей биохимии? — Не уходи от ответа, Малфой. Пауза. Он смотрел на неё спокойно — слишком спокойно. — И что, если это так? Подтверждение прозвучало не прямым словом, а интонацией. И этого было достаточно. В её взгляде мелькнула тень боли — странной, тихой. — Ты понимаешь, что это значит? — спросила она. — Это не просто «снижение реакций». Это химическое подавление всей эмоциональной системы. Это вмешательство в природу. — Моя природа уже однажды оказалась катастрофической, — ответил он ровно. — Это не повод превращать себя в… — она запнулась, — в стерильную версию человека. — Стерильность недооценена, она позволила мне продвинуться в своем проекте. Мне это только на руку, Грейнджер. — Ты лишаешь себя возможности чувствовать, любить, желать! — её голос стал жёстче. — Это не дисциплина. Это бегство. Ты полоумный кретин раз делаешь это с собой! Знаешь сколько бы я отдала чтобы снова почувствовать хоть что-то? Он скрестил руки. — Ты конечно извини, но я вынужден тебя шокировать, меня, блядь, никто не спросил о моих желаниях, когда первый раз опоили настоем. — Нет, — сказала она чуть слышно. — Это твои родители сделали с тобой? Он усмехнулся — без тепла. — Люциус. И да это было в конце шестого курса. Гермионе вдруг стало не по себе, как она раньше об этом не подумала. Молчание затянулось, но она твердо поняла что не намерена оставлять все как есть. — Ты не можешь жить в состоянии постоянного подавления, — продолжила она, уже почти в своём прежнем, лекционном тоне. — Настой Аурелии создавался как временная мера, ты принимаешь его уже слишком долго. Он истощает эмоциональные центры. Долгосрочные последствия недостаточно изучены! — Я справлюсь, спасибо, ведь у меня нет другого выхода, — он нервно прошел по комнате и скинул с себя полотенце. Малфой неспешно начал искать рубашку и белье чтобы наконец одеться. — Это не аргумент! Все в твоих руках, ты всё ещё жив и можешь бороться! — её взгляд невольно скользнул по его телу, после чего она по инерции решила отвернуться. Он был красивым, привлекательным и грациозным. Он сделал шаг к ней. Теперь их разделяло совсем немного — живое дыхание голого тела и холодное отсутствие призрака. — Это не твоё дело, Грейнджер. Слова прозвучали спокойно. Но в них была угроза. Она замолчала на секунду. — Мне кажется, ты медленно убиваешь себя. — Тебе кажется, у меня всё прекрасно. — Ты понимаешь что потом придется платить? Он отвёл взгляд. — Я перестану принимать их, — сказал он наконец. Она замерла. — Когда? — Когда встречу ту, что сможет помочь. Она моргнула — удивлённо. — Ты… серьёзно? — Да. Если появится человек, ради которого чувства снова станут необходимыми, я откажусь от настойки. — Малфой, это не так работает! Нельзя держать сердце на паузе, пока не появится подходящий кандидат! Он чуть сжал челюсть. — Пока у меня не получилось встретить подходящую кандидатуру. Думаешь я не пытался? В его голосе впервые прозвучало что-то неровное. Почти усталость. — Ты не даёшь никому шанса приблизиться, — тихо сказала она. Он рассмеялся коротко, сухо. — Шанса? Он отвернулся к окну. Уже почти одетый. — Никто не захочет связать свою жизнь с бывшим Пожирателем смерти. Слова были произнесены без пафоса. Как диагноз. — Люди меняются, — сказала она. — Возможно. Но ярлыки — нет. Он провёл рукой по волосам, уже высохшим. — За все эти годы, — продолжил он, — ни одна женщина не подошла ко мне настолько близко, чтобы заметить, что со мной что-то не так. И тем более — чтобы захотеть помочь. Гермиона молчала. — Они видят фамилию, — добавил он. — Прошлое. Репутацию. И предпочитают держаться на расстоянии. Это рационально, думаю на их месте я поступил бы так же. — Может быть, — тихо сказала она, — ты сам держишь их дальше, чем нужно. Он посмотрел на неё. — Это экономит время. — Но как же одиночество? Он не ответил. В комнате стало слишком светло. Утро не оставляло теней. — Ты думаешь, если встретишь «ту самую», всё сразу изменится? — спросила она мягче. — Я думаю, — сказал он после паузы, — что если появится кто-то, кто захочет остаться, несмотря на всё, тогда будет смысл снова чувствовать. — А если она уже рядом, а ты просто ничего не ощущаешь? Вопрос повис между ними. Он посмотрел на неё долго. Почти пристально. — Тогда это был бы просчёт, — сказал он наконец. Она ощутила странный холод — глубже обычного. — Ты слишком рационализируешь то, что не поддаётся расчёту, Малфой. — А ты слишком веришь в спасение. Все так же как было при жизни. — Я верю в выбор. Он коснулся цепочки под рубашкой. — Это и есть мой выбор. В это мгновение Гермионе показалось, что между ними стоит не стена — а тонкое стекло. Прозрачное. Почти невидимое. Но достаточно прочное, чтобы никто из них не сделал шаг первым. Драко застёгивал манжету. Не глядя на неё. — Я принимаю настой, чтобы оставаться на плаву. Один я точно не справлюсь, поэтому остается только ждать. Возможно ты права , и она никогда не появится в моей жизни. Что ж, тогда получается так и умру, хорошо, что мне всё равно. Его челюсть чуть напряглась. Она посмотрела на пузырёк, потом снова на него. — И это работает, эти слова что ты говоришь себе? Он выдержал паузу слишком долго. — Да. Слово прозвучало без колебаний. Но она уловила что-то в его дыхании — микроскопический сбой, как трещину в стекле. Гермиона смотрела на него долго. Теплый, живой, с пульсом под кожей — и при этом уже немного отдалённый, словно шагнувший на полшага в её мир. Он застегнул рубашку, скрыв цепочку под тканью. — Иногда понимание ничего не меняет, Грейнджер.