Мертвые бабочки запорхали

Свобода — это прежде всего право выбора.

Она смотрела на него так, словно он стоял на самом краю крыши. Или уже шагнул вниз — и ей осталось просто наблюдать за падением. В этом взгляде не было истерики. Только спокойная, почти математическая уверенность: с ним происходит что-то непоправимое. Что-то смертельно опасное. Грейнджер всегда видела такие вещи. Она замечала трещины раньше, чем они становились разломами. И, как прежде, считала своим долгом вмешаться. Малфой был уверен, что так будет. Рано или поздно она поймёт. Она не умела оставлять его в покое — даже теперь, когда её присутствие стало чем-то иным, почти призрачным, лишённым телесности, но не настойчивости. Призрак гриффиндорки вошёл в его жизнь так же уверенно, как в библиотеку: она находила проблему, словно открывала нужную страницу и начинала читать вслух, как должно быть и как правильно. По логике вещей он обязан был разозлиться. Почувствовать унижение. Вспыхнуть — холодно, язвительно, по-малфоевски. Но внутри было пусто. Как в комнате, из которой вынесли мебель, картины и даже запах. Лишь крошечная капля смятения иногда дрожала где-то в груди — и тут же растворялась. Когда только начал принимать настой, он точно умел чувствовать иначе. Более того — мог выбирать. Открывать дверь страху или запирать её. Разрешать боли входить или оставлять её на пороге. Грусть тогда была плотной и тяжёлой, как зимнее пальто. Боль — точной, почти изящной в своей определённости. Он даже мог плакать — редко, неловко, но по-настоящему. Со временем эмоции стали глуше, будто их пропустили через сито. Однако он всё ещё ощущал их. Эмоции подчинялись ему, как дрессированные животные. Но со временем и эта способность исчезла. И он утратил последнее, что осталось —способность выбирать. Это пугало. Его жизнь становилась похожей на бесконечное существование некой сущности — не человека, а тени человека. Словно он задержался в коридоре между комнатами и забыл, куда собирался войти. Потом исчезнет и он? В нём не было ничего — только знание о том, каким он должен быть. Драко помнил себя, как помнят давно забытый запах: ясно понимаешь, что он существовал, но не можешь вдохнуть его снова. Набор действий без внутреннего эха. Он ел, спал, говорил, читал — и всё это происходило как бы отдельно от него. Словно он наблюдал за собой из дальнего угла комнаты. Что с ней было не так? Почему даже смерть не научила её держаться в стороне? Горбатого могила исправит — так говорят. Но Грейнджер, похоже, к этой категории не относилась. Она продолжала вмешиваться. Продолжала нарушать его хрупкое равновесие. И самое унизительное — это действовало. Раздражение, которое она в нём вызывала, было почти единственным доказательством, что он ещё жив. Лёгкое жжение под кожей, вспышка мысли, желание возразить — всё это вдруг делало мир чуть более осязаемым. Где-то в глубине, под слоями равнодушия, отзывался слабый голос совести. Он признавал: она права. Нужно что-то менять. Искать выход. Нельзя бесконечно существовать в режиме ожидания неизвестно чего. Лето казалось удобной точкой отсчёта. Он собирался поехать к Пэнси в Америку — сменить пространство, ритм, лица. Возможно, там он сможет познакомиться с кем-то. Найти девушку. Начать всё сначала — или хотя бы сделать вид, что начинает. Это могло сработать. А могло окончательно доказать его несостоятельность. Если он снова потерпит поражение, то внутри погаснет последняя, почти незаметная искра надежды. С каждым годом мысль о возвращении прежнего себя становилась всё менее убедительной. Он уже с трудом верил, что когда-то был другим — живым, резким, способным на ярость и страсть. Последние дни перед отъездом тянулись медленно. Замок казался особенно гулким, словно стены знали, что он снова уходит. Грейнджер не появлялась. Прошло два дня, потом ещё несколько. Возможно, она решила отстраниться. Или искала ответ — очередной план его спасения. Он не спрашивал. Собраться было просто. Пара точных взмахов палочки — и чемодан защёлкнулся сам собой. Одежды немного. Зато книг и блокнотов — слишком много. Он брал их с собой, как доказательство того, что внутри всё же идёт какая-то работа. Когда Драко вышел из комнаты и закрыл за собой дверь, в коридоре было тихо. Тишина обволакивала, как тёплая вода. Он покинул замок, не простившись. Иногда отсутствие прощания кажется более честным, чем слова, которые всё равно не способны ничего изменить.

***

Август в Италии был вязким и медленным. Вилла Нотта стояла над морем, как белая шахматная фигура, забытая на краю доски. Днём камень нагревался так, что к нему невозможно было прикоснуться, ночью — остывал до отчуждённой прохлады. Море было видно из окна спальни. Оно дышало медленно, равнодушно. Иногда ему казалось, что море — единственное существо в этом мире, которое не ждёт от него объяснений. В Америку он прилетел в конце июля по приглашению Пенси. Он ожидал ленивых вечеринок, саркастичных разговоров у бассейна и привычного ощущения, что прошлое осталось где-то далеко. Вместо этого его встретила новость. — Я беременна, — сказала Пенси без предисловий. — Мы с Тео решили пожениться. Быстро. Без шума. Теодор стоял рядом, чуть растерянный и непривычно серьёзный. — Только свои, — добавил он. — Никаких лишних лиц. «Своих» оказалось шестеро. Трое подруг Пенси, двое друзей Тео — и Малфой, который чувствовал себя чужим даже среди близких. Свадьба прошла под слишком ярким солнцем. Смех звучал искренне. Объятия были настоящими. Малфой улыбался, вовремя поднимал бокал, говорил нужные слова. Он делал всё правильно. Как сделал бы раньше. И всё время ловил себя на мысли, что его радость — аккуратно разыгранная сцена. Как будто кто-то написал для него инструкцию: «В этом месте — улыбнуться. Здесь — обнять. Здесь — сказать “Я рад за вас”». После церемонии они пили до глубокой ночи. Воздух стал густым, липким от вина и чужого счастья. Малфой сидел в кресле напротив дивана, где устроились Пенси и Тео. Свет лампы оставлял на его лице резкие тени. — Ты сегодня слишком тихий, — сказала Пенси, пристально глядя на него. — Даже для тебя. — Я всегда такой, по крайней мере в последнее время. — Нет. Сегодня ты… будто отсутствуешь. Он усмехнулся. — Возможно, я и правда отсутствую. Тео наклонился вперёд. — Малфой, если ты собираешься испортить нам первую брачную ночь философским кризисом, предупреждай заранее. Драко посмотрел на них — на их сцепленные пальцы, на лёгкость, с которой они касались друг друга. Это было почти физически заметно: тепло, движение, притяжение. Он вдруг почувствовал усталость. Глубокую, как старый колодец. — Вы когда-нибудь задумывались, почему я такой? — спросил он. — Самовлюблённый? — попытался пошутить Тео. — Безразличный, — тихо сказал Драко. Смех оборвался. Он сделал глоток вина и поставил бокал на стол. Рука не дрожала. — На шестом курсе, — начал он, — отец напоил меня настоем Амелии Аурелии. Пэнси нахмурилась. — Это что-то из тёмной алхимии? — Старый концентрат. Он притупляет чувствительность. Убирает эмоции. Позволяет сосредоточиться только на насущном. Никаких отвлекающих факторов. — И зачем? — голос Тео стал жёстким. — Чтобы я был эффективнее. Чтобы не сомневался. Не жалел. Не боялся. Он говорил спокойно, почти буднично. — Он сказал, что война — не место для чувствительных мальчиков. Что эмоции делают нас уязвимыми. А уязвимость — роскошь. Пэнси медленно покачала головой. — Это временное зелье. — Должно быть временным, — кивнул Драко. — Но он давал его мне регулярно. Почти весь год. Тишина в комнате стала плотной. — И что? — осторожно спросил Тео. — Он дал первую дозу… а дальше я начал принимать его сам. — Что значит — сам? — тихо спросила Пенси. — Значит — добровольно. Каждый день. Тео резко выпрямился. — Ты с ума сошёл? Это же концентрат для кратковременной мобилизации. Его нельзя пить годами. — Нельзя, — согласился Драко. — Но я пью. Он провёл пальцами по подлокотнику кресла, будто проверяя реальность на ощупь. — После первой попытки слезть я понял, почему отец выбрал именно его. Эффект возвращается лавиной. Эмоции — не по одной, а сразу все. Страх, ярость, стыд, желание… всё смешивается. Это не похоже на нормальную чувствительность. Это как если бы тебе одновременно включили десятки громкоговорителей в голове. Он замолчал на секунду. — И тело реагирует так же. Пэнси побледнела, но не отвела взгляда. — Ты про…? — Да, — спокойно ответил он. — Про это тоже. Он говорил ровно, будто обсуждал чужую биографию. — В дневниках прадеда я нашёл записи о настое. Там предупреждали: если принимать его долго, возврат чувств будет неконтролируемым. Нужен якорь. Человек, к которому направится весь этот поток. Любимая женщина. Та, кто сможет выдержать это вместе с тобой. Тео тихо выругался. — И ты решил, что проще не искать её, а продолжать травить себя? — Я ничего не решал, — ответил Драко. — Сначала я просто боялся отмены. Это похоже на лихорадку, только психическую. Мир становится слишком ярким. Шумным. Кожа — чувствительной до боли. А эрекция… — он усмехнулся без тени веселья, — это почти отдельная форма пытки. Постоянная, неконтролируемая. Как если бы тело мстило за годы молчания. Тишина стала тяжёлой. — И ты пятнадцать лет… — Пэнси не договорила. — Да. Больше пятнадцати лет я пью его каждый день. Потому что у меня нет той самой женщины. Нет якоря. Нет человека, который мог бы принять всё это на себя вместе со мной. — Ты думал, что любовь — это лекарство? — спросил Тео. — В моём случае — да. Единственное, что способно распределить удар. Иначе я просто не справлюсь. Ни с эмоциями. Ни с телом. Ни с собой. Пенси медленно покачала головой. — А если она никогда не появится? Он посмотрел на неё. В его взгляде не было паники — только усталость. — Тогда я продолжу. До тех пор, пока организм не перестанет реагировать окончательно. — Это не решение, — резко сказал Тео. — Это хуже чем смерть. — Возможно, — тихо согласился Драко. — Но это единственное, что мне остается. Пэнси встала и подошла к нему вплотную. — Ты не машина, — сказала она. — И не эксперимент. Ты живой человек. — В этом и проблема, — ответил он. — Когда я перестаю пить настой, я становлюсь слишком живым. Тео провёл рукой по волосам. — Значит, будем искать другой способ. Не мифическую спасительницу, а реальное решение. Алхимики не могли оставить всё на уровне «найдите любовь и надейтесь на лучшее». Драко слабо усмехнулся. — Ты удивишься, сколько древних трактатов именно так и заканчиваются. Молчание повисло снова, но теперь в нём было меньше ужаса и больше сосредоточенности. — С сегодняшнего дня ты не один в этом, — твёрдо сказала Пэнси. — Понял? Он кивнул. — Ты правда думал, что мы отвернёмся от тебя если узнаем правду? — спросила она. Слёзы лились по её милому личику и мешали говорить. Он посмотрел на неё впервые за вечер по-настоящему. — Я не хотел вас втягивать в это. Ведь это только моя проблема. Тео провёл рукой по лицу. — Чёртов Люциус… — прошептал он. — Это не воспитание. Это… пиздец какой-то. — Он называл это дисциплиной, — спокойно сказал Драко. — Говорил, что благодарность придёт позже. — И пришла? — спросила Пэнси. Он задумался. — Нет. Пришла пустота. Молчание растянулось. За окнами шелестели деревья. — Мы думали, ты просто отдалился, — тихо произнесла Пэнси. — Что тебе никто не нужен. — Мне и правда никто не был нужен, — ответил он. — Потому что я не могу чувствовать нужду. Тео поднялся и пересел ближе. Пэнси тоже подошла и осторожно коснулась его руки. Малфой почувствовал прикосновение — как факт. Давление кожи, тепло. Но не больше. В ту ночь он впервые за много лет произнёс вслух то, что носил в себе с седьмого курса. Он боялся быть брошенным — и вместо этого получил отражённую в чужих глазах боль за него самого. Ту боль, которую сам был не способен ощутить в полной мере. Он нуждался в них и был благодарен. Теперь он не один. Позже, уже на вилле в Италии, вспоминая этот разговор, он сидел у открытого окна и слушал море. Целый месяц они корпели над старыми фолиантами, которые каким-то непостижимым, почти магическим образом сумел раздобыть его друг. В древних склепах знатных родов, в тайниках магических библиотек и пыльных частных коллекциях отыскались несколько редких экземпляров. Но ни один из них так и не пролил света на вопрос, который не давал им покоя. Возможно ли выйти из этого состояния иным путём? Можно ли вернуть утраченную чувствительность — и найти ту, что поможет справиться с его бедой? Существует ли зелье, способное обмануть Амелию, перехитрить её так же, как он столько лет пытался перехитрить самого себя? Чтобы наконец вырваться из-под действия настоя, он решил быть готовым ко всему. Он попробует всё — любую формулу, любой риск, — лишь бы изменить ход вещей. Так больше продолжаться не может. Грейнджер была права: он слишком глубоко спрятался под своим панцирем и вовсе не был готов расстаться с ним. Панцирь защищал, но и душил. Время шло, а ничего не менялось. Его жизнь стала настолько безрадостной, что и злейшему врагу не пожелаешь. Вдали от Хогвартса он всё чаще ловил себя на том, что мысленно возвращается к разговорам с ней. Эти диалоги стали для него привычной необходимостью — как воздух, который не замечаешь, пока не начнёшь задыхаться. Лишившись их, он ощутил странную пустоту, что-то похожее на тоску. Наверное, это и есть тоска. Он не был уверен. Он… скучает? По её голосу, по их словесным поединкам, по тому, как она безжалостно вскрывает его молчание. Больше десяти лет он не мог по-настоящему говорить ни с кем. И вдруг — медленно, уверенно — она заполнила всё его внутреннее пространство. Кроме неё и своего зелья у него ничего не осталось. Подумав, он попытался убедить себя, что относится к призраку девушки не более чем к домашнему питомцу: с ней весело, с ней интересно, но это не дружба — и уж тем более не любовь. Ведь они оба лишены чувств. И всё же мысль о том, что он может потерять даже это, отзывалась в нём слишком живым дискомфортом для того, кто якобы ничего не чувствует.