Мертвые бабочки запорхали

Моя борьба за смысл.

Он ушёл, не сказав ни слова. И хотя Гермиона знала — Малфой вовсе не равнодушен к ней, — тишина между ними после ссоры ощущалась тяжелее любых упрёков. Они всего лишь повздорили, но для неё, обречённой существовать в зыбком, призрачном состоянии, даже короткая размолвка казалась почти разрывом. Девушка не сомневалась: он по-прежнему относился к ней тепло. Малфой никогда не смотрел на неё как на пустое эхо прошлого — в его взгляде не было ни страха, ни раздражения. И всё же Гермиона чувствовала, что в тот раз позволила себе лишнее, переступила тонкую грань. Поэтому решила на время отстраниться, раствориться в холодных сводах замка, чтобы дать ему — и себе — немного пространства. Быть призраком означало зависеть от чужой помощи даже в мелочах. Пока его не было рядом, она не могла позволить себе упустить интересующий её материал. Она не могла взять книгу, поэтому Гермиона решила обратиться к тому, кто всегда понимал её без лишних слов, — к своему новому другу, профессору Омнитусу. Возможно, разговор с ним поможет ей найти выход и сделать первый шаг к примирению. Поздний вечер окутал Хогвартс густой синевой. Каменные стены старого кабинета зельеварения впитали в себя сотни признаний, клятв и отчаянных попыток что-то исправить — и теперь хранили их, как тёмную тайну. Свечи под потолком мерцали неровно, их свет был болезненно бледным, будто они сами устали освещать чужие ошибки. Тени вытягивались по стенам, ломались о шкафы с пыльными фолиантами, ползли по полу, словно искали выход. У погасшего камина стояла прозрачная фигура профессора Джеймса Омнитуса. Его силуэт казался выцветшей страницей древнего фолианта — почти стёртым временем, но не утратившим глубины. Воздух стал плотнее. Гриффиндорка шагнула внутрь, словно входила не в кабинет, а в признание, которое больше нельзя откладывать. В её взгляде не было привычной твёрдости — лишь напряжённая, почти болезненная сосредоточенность. — Гермиона, — произнёс он, и голос его прозвучал как тихий шелест старых страниц. — Ты стала редкой гостьей в моём скромном убежище. Гермиона замерла у порога, затем шагнула вперёд. Даже призрачный воздух казался тяжелее обычного. — Здравствуйте, профессор. Я… простите, я не знала, к кому ещё обратиться. Омнитус склонил голову, и в его прозрачных глазах вспыхнуло внимательное тепло. — Тогда твой визит — не случайность, а необходимость. Проходи. Расскажи мне, что тревожит твоё сердце. Ты же знаешь, что я всегда готов выслушать тебя. Она это понимала, но надеялась, что до этого не дойдет, ведь это означает, что ситуация довольно серьезная. Гермиона не стала тянуть и решила выложить всё как есть. — Боюсь, речь идёт о душе, которую уже почти невозможно спасти. Я больше не могу наблюдать, как человек медленно исчезает… и делать вид, что это меня не касается. После месяца наблюдений я выяснила, что Драко принимает капли Амелии Аурелии. Свечи едва заметно дрогнули. Лицо Джеймса исказило удивление, брови сошлись на переносице. — Амелия Аурелия… — медленно повторил профессор. — Настой, что крадёт чувствительность, отсекает желание, превращая живое существо в подобие холодной статуи. — Именно. Он начал принимать его на седьмом курсе. Люциус… опоил его перед войной, чтобы он мог пережить то, что должно было случиться. Чтобы не чувствовать страха. Или вины. Или боли. Не отвлекаться на женщин. — Гермиона сжала ладони. — И он не смог прекратить. Уже больше пятнадцати лет он принимает его каждый день. Омнитус закрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то далёкому. — Настои, созданные для защиты, часто становятся клеткой. — С каждым годом становится всё хуже и хуже, — продолжила она тихо. Раньше никто и не замечал. Он был холоден, но это можно было списать на характер. Теперь он словно манекен. — Иногда спасение требует неудобных дорог, — мягко заметил Омнитус. — Что говорят книги? Гермиона вздохнула. — Что выйти из-под действия настоя можно лишь через сильную эмоциональную привязку. Любимая должна стать якорем. Она примет на себя часть эмоций, что обрушатся, когда защита спадёт. Это удержит его на плаву. Она подняла взгляд. — Но у него нет чувств ни к одной девушке. Настой их выжег. Я надеялась найти контрзаклинание, антидот, любое зелье, которое могло бы постепенно притупить последствия отмены… Чтобы он смог отказаться от капель самостоятельно. Вы не знаете ничего подобного? Профессор некоторое время молчал. В тишине слышалось лишь тихое потрескивание призрачного огня. — Гермиона, — наконец произнёс он, — магия, вмешивающаяся в сердце, редко подчиняется логике формул. Амелия Аурелия не просто гасит чувства. Она учит душу забывать, как чувствовать. С каждым годом она всё глубже переписывает внутренний узор человека. — Значит, антидота нет? — Можно попробовать составить зелье, смягчающее возврат эмоций. Можно замедлить обрушение. Но… — он посмотрел на неё пристально, — ни одно зелье не научит его снова жить с чувствами и справиться с первым приступом. Гермиона отвела взгляд. Она так надеялась услышать что-то хорошее, вместо того, что уже знала. — Тогда что остаётся? Ждать, пока он окончательно превратится в одного из нас? — Ты говоришь о нём так, будто он уже потерян, — тихо заметил Омнитус. — Но ты здесь. Значит, в нём ещё есть то, что откликается. Она резко подняла голову. — Я не уверена, что это отклик. Возможно, это просто привычка. Или… моё упрямство. — Упрямство, — улыбнулся профессор, — часто бывает замаскированной надеждой. Он медленно прошёл сквозь стол, его фигура слегка растворилась в свете свечей. — Скажи мне, Гермиона. Если бы существовало зелье, способное вернуть ему чувства без боли, ты бы дала его ему? — Конечно. — А если бы эта боль была необходимой частью возвращения? Она замолчала. — Боль — это не враг, — продолжил Омнитус мягко. — Это доказательство того, что человек ещё жив. Твой Малфой спрятался от боли, и вместе с ней утратил радость. Ты ищешь способ обойти закон равновесия. Но, возможно, его нельзя обмануть. — Тогда выходит, другого способа вы не знаете, ему нужен кто-то, чтобы прекратить? — Нужен якорь, — поправил он. — Но якорь — это не обязательно взаимная страсть. Это может быть доверие. Постоянство. Тот, кто останется рядом, когда волны нахлынут. Гермиона медленно выдохнула. — Вы считаете, что с этим могу справиться и я? Омнитус улыбнулся — светло, по-отцовски. — Я считаю, что ты уже стала его якорем. Иначе тебя бы не мучил этот вопрос. Она отвернулась к окну, за которым мерцала ночь. — А если он никогда не сможет это принять и почувствовать… по-настоящему? — Тогда твоя задача — не заставить его чувствовать, — тихо ответил профессор, — напомнить ему, что он имеет право попытаться. Свечи под потолком затрепетали ярче, будто одобряя сказанное. — И помни, Гермиона, — добавил Омнитус, — любовь — не зелье. Её нельзя влить насильно. Но её можно предложить. И иногда этого достаточно, чтобы человек решился отпустить свою защиту. Гермиона долго стояла молча. — Спасибо, профессор, — наконец прошептала она. — Но я не думаю, что смогу помочь ему без своего тела, ведь последствия будут и физиологического характера, они тоже могут убить его. Я читала, что некоторые подопытные умирали после двух суток не унимающейся эрекции, так что не думаю что смогла бы помочь, не с этим… — Настоящая магия начинается там, где заканчиваются рецепты, с этим думаю точно можно справиться с помощью зелий подавляющих желание. И в тусклом свете свечей её силуэт стал чуть увереннее, словно в тёмной комнате кто-то наконец распахнул окно. Возможно у нее получится помочь ему. Лишь бы он дал ей попробовать, разрешил быть его якорем. Как только он вернется она продолжит исследования.

***

Осенью он должен вернуться в Хогвартс — усталый, раздражённый и с отвратительным ощущением полного провала. Месяцы экспериментов не дали ничего, кроме бессонницы и окончательно расшатанных нервов. Сначала он пытался действовать рационально. Снижать дозу по капле, будто уменьшал громкость радио, играющего слишком громко. Но когда звук почти исчезал, внутри начинал нарастать другой — низкий, глухой гул, похожий на далёкий подземный поезд. Он не слышал эмоций, но тело начинало помнить их вместо него. Оно дрожало, как если бы в кости медленно закачивали ледяную воду. Потом он полез туда, куда раньше бы не сунулся без крайней необходимости. Тёмные артефакты, связанные с перемещением и расщеплением души, надеясь обмануть собственную зависимость — вынести отравленную часть себя вовне, изолировать её, как больной орган. Но и тут потерпел неудачу. Он пил настои, снижающие чувствительность тела, испытывал их действие на грани допустимого, пробовал быть с разными людьми, словно физическое притяжение могло стать рычагом, который сдвинет его с мёртвой точки. Затем пробовал резко отказаться — с тем упрямством, которое в нём всегда принимали за силу характера. Организм ответил предсказуемо: дрожью, холодным потом и ощущением, будто его изнутри выворачивают невидимые крюки. В конце концов он сдался и решил рассказать матери. Нарцисса сначала решила, что он шутит — дурная, неуместная шутка. Затем побледнела так, что стала почти прозрачной. Она всегда считала, что холодность сына — следствие Дурмстранга, войны, тяжёлого взросления. Правда оказалась куда менее благопристойной. Она плакала несколько дней — тихо, без свидетелей. А потом произошло нечто редкое: Нарцисса Малфой потеряла самообладание. Люциус услышал о себе много нового. После этого Малфой-мэнор превратился в подобие частной клиники. Приглашали целителей — известных и сомнительных, специалистов по редким зельям и магам, предпочитающих не афишировать свои методы. Драко осматривали, расспрашивали, проверяли реакции, записывали показатели. Он позволял это почти равнодушно, как будто речь шла о ком-то другом. Ему даже советовали попробовать «естественную стимуляцию». Проще говоря — общество красивых ведьм. Он пробовал. Несколько раз. И каждый раз всё заканчивалось одинаково. Сначала — странное тепло, слишком резкое, почти болезненное. Затем сердце начинало колотиться так, словно пыталось вырваться из грудной клетки. Дыхание сбивалось, в ушах шумело. Это напоминало паническую атаку, только усиленную во много раз — будто кто-то выкрутил каждую реакцию на максимум. Кровь приливала вниз с такой силой, что мир темнел перед глазами, и он падал. Очнувшись, он неизменно обнаруживал, что его уже напоили новой дозой настоя. Снова тишина. Снова холод. Снова безопасная, мёртвая ровность. Нарцисса не остановилась. Она обратилась даже к тем видам магии, о которых приличные семьи предпочитают говорить шёпотом. Был проведён ритуал очищения крови. В течение десяти дней ему пускали кровь, ослабляя его до состояния, когда он едва держался на ногах. Таким образом Нарцисса надеялась полностью вывести яд из тела сына. Его поили густыми, горькими зельями, восстанавливающими утрату — аккуратно, чтобы не повредить организм. Ничего. Стоило уменьшить дозу — его скручивало. Он падал, хватаясь за воздух, тело билось в судорогах, как будто магия, столько лет подавляемая, пыталась вырваться наружу сразу вся. В какой-то момент он понял, что продолжать в том же духе бессмысленно. Он решил вернуться в Хогвартс. Там, по крайней мере, были книги, лаборатории — и Грейнджер. Если кто и мог воспринимать всё это как задачу, требующую решения, так это она. Когда Нарцисса узнала о призраке девушки, она на мгновение растерялась. В её взгляде мелькнуло нечто среднее между недоумением и лёгким ужасом. Но, к чести Малфоев, она быстро пришла в себя. Если призрак помогал её сыну держаться — значит, и призрак будет принят. Он шагнул в камин. Зелёное пламя сомкнулось вокруг него, закружило, и через мгновение он уже стоял в замке, ощущая знакомый холод каменных стен. Ему не терпелось увидеть её. Рассказать о попытках. О неудачах. О том, как близко он подходил к грани — и каждый раз оказывался отброшен назад. Малфой был почти уверен, что она ждёт. Что ей интересно, справился ли он с задачей. И — что раздражало его больше всего — ему вдруг стало важно не просто найти решение. А услышать, что скажет Грейнджер. Высокие окна Хогвартса пропускали холодный утренний свет, и каменные стены казались строже, чем прежде. Как только Малфой переступил порог замка, он почти не замедляя шага направился в Главный зал — туда, где в этот час собирались преподаватели на короткую планёрку. Чёрная мантия мягко струилась по ступеням, чемодан послушно левитировал следом, избавляя его от необходимости держать что-либо в руках. Шаги гулко отдавались под сводами коридоров. Замок помнил его — и, казалось, проверял на прочность. На повороте к галерее воздух дрогнул, и прямо перед ним, будто сотканная из света и воспоминаний, материализовалась Грейнджер. Он улыбнулся — почти невольно, словно тело опередило разум. — Привет, Грейнджер. Больше не избегаешь меня? Она чуть нахмурилась, но в уголках губ мелькнула тень ответной улыбки. — Прости. Я просто хотела подумать, чем могу тебе помочь. Как ты? Как прошло лето? Есть изменения? Её взгляд скользнул по нему медленно, изучающе — словно она действительно искала перемены, следы внутренних бурь. Но внешне он остался тем же: светлые волосы, зачесанные назад, выправка, холодноватая сдержанность. Лишь направление его жизни изменилось — будто стрелка компаса, прежде упрямо смотревшая в одну сторону, теперь развернулась на север, который он сам для себя выбрал. В её глазах читалось любопытство. Или, скорее, его осторожная тень — то чувство, которое не позволяет спать спокойно, но не решается выйти на свет. Он жестом предложил пройтись. Они двинулись по пустым коридорам замка, где портреты ещё дремали, а лестницы лениво перестраивались, словно не желая нарушать их уединение. Он рассказывал — о лете, Америке и вилле в Италии, о попытках слезть с настоя. О том, что пробовал и как наконец рассказал всё друзьям и матери. О темной магии и целителях, бесконечных древних рукописях и экспериментах с девушками. Она слушала внимательно, иногда задавала короткие вопросы, и в её молчаливой сосредоточенности было что-то тёплое. Дело сдвинулось с мёртвой точки — он чувствовал это. Значит, её тревога не была напрасной. Значит, она не зря следила за тем, как он меняется, не зря искала способ поддержать его. Но она была слишком задумчивой. Это было почти ощутимо — как лёгкая дрожь в воздухе перед грозой. Он понял, что она что-то не договаривает. Малфой резко остановился посреди коридора. Эхо его шагов затихло. Он повернулся к ней и пристально посмотрел в глаза. — Скажи, ты что-то выяснила? Узнала что-то, пока меня не было? Она отвела взгляд, затем снова подняла — и в этом движении было больше смелости, чем в любых словах. — Сможет ли призрак быть якорем для твоих чувств? — тихо спросила она. — Сможет ли он принять на себя твою боль? Он не сразу понял смысл её вопроса. Слова будто зависли между ними, не решаясь опуститься. — Ты хочешь… — начал он и осёкся. Она кивнула. — Один призрак натолкнул меня на эту мысль. Может я смогу стать тем якорем? Не дать тебе утонуть в этом. Да я уже мертва и у меня нет собственных чувств, но я смогу стать сосудом для твоих. Он смотрел на неё — и не верил услышанному. Она хотела помочь. Ему. Тому, кого когда-то называла злейшим врагом. Но это было в прошлом. Теперь между ними не было ни вражды, ни соревнования. Только осторожный, хрупкий мост, который они строили шаг за шагом. Он сделал шаг вперёд — почти незаметный, но решающий. — Грейнджер, — произнёс он тише обычного. — Ты уже много сделала для меня. Просто потому, что не отвернулась. В коридоре стало тихо. Где-то далеко раздавались голоса и странные звуки, созывая преподавателей в Главный зал. Но ни он, ни она не двинулись с места. Замок видел многое — вражду, предательство, страх. Теперь он был свидетелем нечто нового, что зарождалось между ними.