Мертвые бабочки запорхали

Никогда не поздно стать тем, кем ты мог бы быть.

Он просыпается с ощущением стремительного падения — словно земля внезапно ушла из-под ног — и резко вскакивает в постели. Сердце колотится так, будто хочет проломить грудную клетку. Ошарашенно оглядываясь по сторонам, Драко тяжело переводит дыхание, проводит тыльной стороной ладони по глазам, будто пытаясь стереть остатки сна, и на мгновение зажмуривается. Мысли медленно начинают сцепляться, как шестерёнки сложного механизма. Он прокручивает в памяти последнее, что помнит, и снова открывает глаза. Хогвартс. Всё тот же. Но… почему он в своей старой комнате, в слизеринской башне? Полумрак окутывает спальню густой тенью, но он безошибочно узнаёт очертания собственной кровати и изумрудный балдахин, тяжёлыми складками нависающий сверху. Сквозь единственное окно, расположенное неподалёку, льётся тусклый серебристый свет — то ли луны, то ли раннего рассвета. Часы на стене тихо отмеряют секунды, будто нарочно подчёркивая нереальность происходящего. Где-то рядом кто-то мирно посапывает во сне. И запах. Тот самый, до боли знакомый аромат юношеского максимализма, пропитавший стены башни после бесконечных ночных посиделок. Смесь дурманящих трав и терпкого огневиски, лёгкая сладость ванили — напоминание о девчонках, которые иногда нарушали строгий порядок Слизерина, — и густой шлейф перемешанных мужских духов. Воздух кажется плотным, почти осязаемым, как воспоминание, которое можно коснуться рукой. Неужели у них всё же получилось? Или это всего лишь глупая шутка его подсознания? Может он так и не пришел в себя и просто видит очень реалистичный сон? «Ещё не хватало кого-нибудь напугать своим появлением», — мелькнуло у него в голове. Драко медленно сел в постели, всё ещё не до конца доверяя собственным ощущениям, и машинально принялся нащупывать палочку — сперва в карманах… которых не оказалось. Он замер. На нём была пижама — старая, знакомая, с едва различимым узором на вороте. Он смутно помнил её, будто из другой жизни. В следующую секунду изумрудный балдахин был бесцеремонно отдёрнут в сторону, и в проёме возник не кто иной, как Блейз Забини — живой, невозмутимый, с привычной насмешкой в тёмных глазах. — Спящая красавица, ты уже проснулась? — протянул он, криво усмехнувшись. — Удивлён. Я был уверен, что после нашей вчерашней вечеринки ты благополучно проспишь первое занятие. Малфоя будто прошибло разрядом. Он сидел на кровати, не в силах даже моргнуть. Слова Блейза звучали слишком естественно, слишком обыденно. Неужели это действительно происходит? Неужели у них получилось? Влага медленно скапливалась в уголках глаз, и он яростно упрямился, не позволяя ей пролиться. В горле застрял тяжёлый, неподъёмный ком — такой, что, казалось, он вот-вот задохнётся. Несколько долгих минут Драко просто сидел, сжимая простыню побелевшими пальцами, и пытался собрать реальность воедино. Блейз всё это время внимательно наблюдал за ним. Усмешка постепенно сошла с его лица. Он нахмурился, наклонился ближе, почти на уровень его глаз, и уже без тени шутки быстро заговорил: — Эй… Малфой, ты меня вообще слышишь? Что с тобой? Тебе плохо? — Он всматривался в его лицо с явной тревогой. — Ты побледнел так, будто увидел кого-то, воскресшего из мёртвых. И всё же, не удержавшись, Блейз снова хмыкнул и помахал ладонью перед его глазами, словно проверяя, не завис ли тот окончательно между сном и явью. Слова Блейза будто донеслись из-под воды. Драко видел, как шевелятся его губы, как тень тревоги окончательно вытесняет насмешку, но звук запаздывал, ломался, распадался на глухие осколки. И тогда это пришло. Не резко — нет. Медленно. Неумолимо. Сначала — боль. Глухая, тяжёлая, как удар в грудь изнутри. Она разливалась по рёбрам, впивалась в лёгкие, сжимала сердце ледяной рукой. Перед глазами вспыхивали обрывки воспоминаний — слишком яркие, слишком настоящие. Лица, которых не должно было быть. Голоса, которые он больше никогда не должен был услышать. Пустота, в которой он жил всё это время. Потом — утрата. Осознание того, что он потерял. Кого потерял. Сколько всего уже не вернуть. И, наконец, одиночество. То самое, к которому он привык — холодное, липкое, как туман, въедающийся под кожу. Оно всегда было рядом. Оно стало его тенью. — Драко?.. — голос Блейза прорезал нарастающий шум в ушах. Грудь сжало так сильно, что он резко согнулся вперёд, хватаясь за край простыни. Воздуха не хватало. Он попытался вдохнуть — и не смог. Горло будто перехватили невидимые пальцы. — Малфой! Эй! Он жадно ловил воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Каждый вдох давался с хрипом, с болью. Мир вокруг начал расплываться. Влага, которую он так долго сдерживал, сорвалась с ресниц, и слёзы беззвучно покатились по щекам. — Позовите кого-нибудь! — крикнул кто-то позади. Чьи-то руки схватили его за плечи, кто-то тряс, кто-то звал по имени. Голоса наслаивались друг на друга, становились громче, паничнее. — Смотри на меня! Драко, дыши! Слышишь? Дыши! Но лёгкие отказывались подчиняться. В груди нарастала жгучая боль, в висках стучало так, что казалось — ещё мгновение, и череп треснет. Последнее, что он увидел, — встревоженное лицо Блейза, слишком близко, слишком искажённое страхом. А потом всё исчезло.

***

Тем утром о переполохе, который подняли слизеринцы после своей очередной вечеринки, говорила вся школа. Драко Малфоя — бледного и без сознания, левитировали через весь замок на носилках. Над его лицом мерцало сложное заклинание магической интубации, а мадам Помфри шла рядом, хмурясь и явно не понимая, что именно произошло с её пациентом. Зрелище получилось настолько впечатляющим, что к тому моменту, как процессия добралась до больничного крыла, слухи уже начали расползаться по коридорам. Позже Гермиона услышала, что всех слизеринцев, присутствовавших на той посиделке, собрали и допрашивали профессор Дамблдор, Снейп и сама мадам Помфри. Похоже, состояние Малфоя вызвало у преподавателей куда больше вопросов, чем ответов. По замку тем временем гуляли десятки версий. Кто-то уверял, что слизеринцы играли на желания — и игра зашла слишком далеко. Другие шептались о тёмной магии, которую они будто бы решили попробовать ради развлечения. Гарри прислушивался к этим разговорам особенно внимательно. Каждый раз, когда кто-нибудь в Большом зале или в коридорах начинал обсуждать произошедшее, он невольно переводил многозначительный взгляд на Рона и Гермиону. Те лишь пожимали плечами. Откуда им было знать, что на самом деле случилось той ночью в подземельях. За исключением этого инцидента день у студентов прошёл как обычно. Но тревога в душе Гермионы лишь крепла. Долорес Амбридж беспокоила её всё сильнее и сильнее. С её появлением в Хогвартсе в этом году всё стало каким-то неправильным, чужим, словно привычный порядок вещей тихо и незаметно исказился. Для Гарри настали по-настоящему тяжёлые времена, и Гермиона не могла перестать думать о том, что им всем теперь делать. Нужно было как-то поддержать его, помочь ему выстоять — особенно теперь, когда Симус и другие начали называть его лжецом. С самого начала учебного года её мысли неизменно возвращались к одному и тому же: как защитить всех, кто ей дорог. Она чувствовала себя ужасно слабой перед лицом надвигающейся угрозы, и от этого желание стать сильнее, быть готовой в случае опасности защитить жизни своих близких, становилось лишь острее. Её родители тоже находились в потенциальной опасности, и Гермиона была полна решимости придумать способ обезопасить их. Почти всё свободное время она проводила в библиотеке, перелистывая книгу за книгой в поисках хоть каких-нибудь ответов. Гарри тем временем всё чаще избегал их с Роном и выглядел отрешённым, будто мысленно находился где-то очень далеко. Он словно отгородился от них невидимой стеной, и это причиняло девушке почти физическую боль. Она должна была что-то придумать. После долгих часов размышлений и бесплодных поисков ей редко удавалось уснуть спокойно. В ту ночь ей приснился странный сон. Ей казалось, что она стоит неподвижно и смотрит, как Драко Малфой держит руку над пламенем свечи. Огонь медленно облизывает его кожу, но на лице Драко не отражается ни страха, ни боли. Его выражение остаётся холодным и непроницаемым — скорее застывшим, чем испуганным или страдающим. Затем он поднимает на неё глаза. И в этот момент её охватывает такой сильный, первобытный страх, что тело будто пронзает электрический разряд. Гермиона резко вскакивает на кровати, вся в холодном поту, тяжело дыша и не понимая, где она только что была — и что именно увидела.

***

Сознание возвращалось урывками — будто его медленно вытягивали из вязкой темноты. Сначала пришёл запах. Резкий, чистый, пропитанный сушёными травами и стерильностью. Никакой сладости огневиски, никакой тяжёлой смеси духов — только прохладная свежесть лечебных настоек. Потом — ощущение мягкой подушки под головой и лёгкой, аккуратно подоткнутой простыни. Драко приоткрыл глаза. Белый потолок. Светлый полог. Ровный дневной свет, льющийся сквозь высокие окна. Больничное крыло. Мысль оформилась медленно, но чётко. — Не дёргайтесь, мистер Малфой, — раздался рядом строгий, собранный голос. — Вы уже доставили достаточно хлопот на сегодня. Мадам Помфри стояла у его кровати, держа в руках палочку и небольшой пергамент с записями. Кончик палочки едва заметно светился — остаточное свечение диагностических чар. Он попытался приподняться, но слабость волной прокатилась по телу, прижимая обратно к подушке. Руки казались чужими, тяжёлыми. — Лежите, — безапелляционно произнесла она и лёгким движением вернула его в горизонтальное положение. — Магическая диагностика показала сильнейшее истощение. Причём не физическое. Она внимательно посмотрела на него поверх очков. — У вас практически опустошены все магические центры. Эмоциональный всплеск вызвал резкий выброс энергии, а восполнить её организму было нечем. Ещё немного — и последствия могли быть куда серьёзнее. Слова звучали чётко, спокойно, но от них внутри стало холодно. — Я… — голос сорвался. Горло болезненно сжалось. — Никаких разговоров, — отрезала мадам Помфри, но уже мягче. — В ближайшие дни вы останетесь здесь. Минимум неделя, возможно — больше. Вам придётся принимать восстанавливающие зелья для стабилизации магических потоков и укрепления нервных центров. Я назначу курс укрепляющего настоя, зелье для регенерации магического резерва и лёгкие седативные капли на ночь. Она сделала пометку на пергаменте. — И полный покой. Без геройств, без ночных вылазок и, разумеется, без вечеринок. В стороне послышался неловкий шорох. Драко медленно повернул голову. У соседней кровати стояли Блейз и ещё двое слизеринцев. Их лица были непривычно серьёзными. Блейз держался чуть поодаль, но взгляд его был прикован к Малфою — внимательный, напряжённый, с едва скрываемым страхом, который он даже не пытался замаскировать привычной усмешкой. Парень кивнул ему как только их глаза встретились. У Малфоя сердце застучало где-то в районе кадыка, чувства снова захлестнули его. Поэтому он снова закрыл глаза. В груди всё ещё ощущалась глухая тяжесть, но дыхание стало ровнее. Магия внутри — та самая, что всегда была частью его сущности, — ощущалась странно тихой, будто далёкий огонь, почти погасший, но ещё тлеющий под слоем пепла. Он вернулся. И теперь его собственная магия требовала платы за это возвращение. Драко медленно открыл глаза. Слеза скользнула к виску и исчезла в подушке. Вместе с ним вернулось и всё, от чего он так отчаянно пытался убежать. Хватит ли у него сил справиться с этим состоянием — оставалось загадкой. Первые двое суток он почти не приходил в себя. Голова ныла тупой, вязкой болью, будто внутри медленно проворачивали тяжёлый камень. Стоило ему открыть глаза, как мир начинал расплываться, и он снова проваливался в глубокий, бездонный сон — без сновидений, без образов, без намёка на сновидение. Просто пустота. Иногда сквозь неё доносился приглушённый голос мадам Помфри, звон стеклянных флаконов, осторожные шаги между кроватями. К его губам подносили горькие зелья, и он машинально глотал их, не находя в себе сил сопротивляться. На третьи сутки он наконец смог бодрствовать дольше нескольких минут. И тогда началось другое испытание. Мир стал слишком ярким. Слишком настоящим. Свет резал глаза, шорохи казались оглушительными, запахи — чрезмерно насыщенными. Его собственная кожа будто лишилась привычной защиты. Он вздрагивал от любого резкого движения, отдёргивал руку от края тумбочки, если тот казался слишком холодным, морщился от едва тёплой кружки с отваром. Тело реагировало на всё болезненно остро. Даже обычная ходьба по палате вызывала странную, почти мучительную чувствительность — ткань белья казалась грубой, каждое движение отдавалось напряжением внизу живота, словно нервы обнажились и перестали подчиняться привычным границам. Это было унизительно и изматывающе. Он чувствовал себя существом, с которого содрали кожу. На четвёртый день в палату вошёл декан. Когда Драко увидел профессора Снейпа, время будто на мгновение остановилось. Высокая фигура в чёрном, знакомый резкий профиль, пронизывающий взгляд — всё это ударило сильнее любого заклинания. Снейп выглядел таким же, каким он его помнил: холодным, собранным, живым. Живым. Что-то внутри Драко дрогнуло и оборвалось. Он не издал ни звука. Просто смотрел на него — долго, почти жадно, словно боялся, что образ растворится. И вдруг слёзы сами потекли по щекам. Без всхлипов, без рыданий — тихо, беззвучно. Он плакал, не отрывая взгляда. Это, несомненно, смутило и одновременно разозлило зельевара. Тонкие губы Снейпа сжались в линию. — Что с вами стряслось, мистер Малфой? — холодно произнёс он, делая шаг ближе к кровати. — Я желаю услышать всю историю. От начала и до конца. И не смейте даже думать о том, чтобы лгать мне. В голосе не было крика, но каждое слово звучало как приговор. Драко судорожно втянул воздух, пытаясь взять себя в руки. Горло сжалось. — Я… сам не знаю, как это объяснить, профессор, — хрипло ответил он, едва справляясь с дрожью. — Но я обещаю… когда смогу… я всё вам расскажу. Он не отвёл взгляда. И впервые за всё время в глазах Снейпа мелькнуло нечто большее, чем раздражение — внимательное, настороженное понимание, которое он тщательно попытался скрыть. Первая неделя тянулась бесконечно долго. Часы в больничном крыле будто нарочно замедляли ход. Ему приносили домашние задания — аккуратно сложенные пергаменты ложились на прикроватную тумбу. Друзья навещали его почти каждый день. Они старались шутить, рассказывали о занятиях, о глупых выходках первокурсников, о том, как Слизерин обошёл Гриффиндор на занятии зельеварения. Но их голоса всё равно звучали осторожно, будто рядом с ним лежало нечто хрупкое, способное рассыпаться от неловкого слова. Свет из высоких окон ложился на белую ткань ширмы мягкими золотистыми пятнами, и тени ветвей за стеклом медленно покачивались, словно кто-то осторожно листал страницы времени. Снаружи уже чувствовалось приближение зимы — воздух стал свежее и немного холоднее, и даже сюда, в больничное крыло, просачивался едва уловимый запах влажной земли и упавшей листвы. Пятый курс. Середина первого триместра. Он лежал на спине, глядя в потолок, и впервые за эти дни мысли не рассыпались, не рвались на обрывки. Они выстраивались — чётко, почти холодно. Почему именно сейчас? Он перебирал в памяти события пятого курса. Кто с кем в ссоре. Кто кому доверяет. Кто уже сделал роковую ошибку, а кто ещё только стоит на её пороге. До конца года еще не скоро. За это время ему нужно изменить траекторию, переписать целую главу жизни. И не только своей. Мысль пугала — и одновременно воодушевляла. Он больше не тот мальчишка, который слепо следует за чужими решениями. Он знает последствия. Знает, чем заканчиваются гордыня, страх, поспешные клятвы и неправильные союзы. Он видел разрушенные семьи. Видел, как люди ломаются под тяжестью выбора. Видел смерть. Информация — вот его главное преимущество. Он знает больше, чем должен. Но знание — это не просто сила. Это ответственность. Одно неверное слово — и будущее изменится так, что станет ещё хуже. Он прикрыл глаза и медленно выдохнул. Как помочь всем? Действовать импульсивно нельзя. Не геройствовать. Не пытаться спасти каждого слишком высокой ценой. Работать тонко. Любое резкое изменение привлечёт внимание. Он должен быть осторожным — особенно со Снейпом. Особенно с Дамблдором. Особенно… с Грейнджер. Драко решил, что прежде всего нужно укрепить связи, которые в прошлой версии жизни разрушил. Доверие — самая редкая валюта. Если он хочет изменить исход, ему нужны союзники. Настоящие, не из страха, не из расчёта. И главное — ему нужно сохранить себя. Не позволить страху сделать его инструментом чужой воли. Тревога поднималась волнами: а вдруг он не справится? А вдруг любое вмешательство только ускорит катастрофу? А вдруг его возвращение — ошибка? Он резко открыл глаза. Нет. Если судьба дала второй шанс — значит, он обязан его использовать. За тонкой ширмой больничного крыла было почти спокойно. Драко лежал, уставившись в складки ткани, когда тишину разрезал внезапный шум — быстрые шаги, сбивчивое дыхание, встревоженный голос. — Осторожно, пожалуйста… она просто упала, я не успела даже… — голос дрожал, но оставался собранным. Он замер. Сердце ударило так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. — Мисс Грейнджер, положите её сюда, — деловито отозвалась мадам Помфри. — Полумна просто побледнела и… — продолжала она, и в этих словах звучала тревога, забота. Её голос. Он не слышал его так давно, что уже почти забыл, каким он был на самом деле — не в воспоминаниях. Он узнал бы её интонацию из тысячи. Чёткую, чуть резкую, с едва заметной ноткой внутреннего пламени. Он понял, кто это, раньше, чем позволил себе назвать её имя. Гермиона. Сердце сделало странный, неуклюжий поворот, как если бы внутри него кто-то резко сменил направление движения. Мир за ширмой стал слишком тесным. Он медленно сел. Несколько секунд просто смотрел на ткань перед собой, как на границу между двумя измерениями. Если он отдёрнет её — всё станет окончательно реальным. Если нет — можно притвориться, что это очередной сон без сновидений. Он отдёрнул ширму. Ткань с тихим шорохом отъехала в сторону. Через палату, у соседней кровати, стояла она — растрёпанные каштановые волосы, чуть нахмуренные брови, сосредоточенный взгляд. Утренний свет из окна ложился на её лицо, делая кожу тёплой, живой. Гриффиндорка обернулась на звук. И замерла. — Малфой? — недоумённо произнесла она. — Ты чего? Он не ответил. Он просто смотрел. Смотрел так, будто пытался запомнить каждую деталь: изгиб её губ, лёгкий румянец на щеках, блеск глаз. Она была настоящей. Не воспоминанием. Не призраком, который растворяется, стоит протянуть руку. В груди разлилось тепло — непривычное, почти болезненное. Он вдруг понял, как долго был лишён этого ощущения. Как долго она существовала для него только в памяти, в сожалениях, в несбыточных мыслях. Ему захотелось подойти. Коснуться её руки. Убедиться, что кожа тёплая, что она дышит, что её сердце бьётся. Внутри у него что-то сжалось — но не от боли. От тепла. Странного, растерянного, почти пугающего. Драко вдруг понял, насколько отчаянно хотел увидеть её именно такой — живой, сердитой, слегка запыхавшейся, с этим вечным выражением готовности спорить со всем миром. Он знал её. Знал, как она морщит нос, когда недовольна. Как поджимает губы, когда обдумывает ответ. Знал, какой твёрдой может быть её рука, когда она хватается за палочку. И вместе с этим знанием пришло другое — тихое, неоспоримое. Он скучал. Мир вокруг стал слишком ярким. Свет из окна вдруг ударил по глазам, звуки усилились, словно кто-то подкрутил невидимый регулятор. — Малфой, ты… — начала Гермиона, делая шаг к нему. Он попытался вдохнуть — и воздух словно застрял где-то на полпути. Пол качнулся. Следующее мгновение рассыпалось. Свет стал ярче, чем должен был быть. Звуки — громче. Его собственное тело показалось чужим, как плохо настроенный инструмент. — Малфой… — в её голосе появилась тревога. Пол ускользнул из-под ног. Он не помнил, как упал. Только ощущение, будто его выключили — резко, без предупреждения. Тело свело судорогой, пальцы сжались, дыхание стало рваным, как у человека, который слишком долго бежал. — О боже! — вскрикнула Гермиона. — Как интересно, — тихо заметила Полумна, что уже успела прийти в себя, девушка уже через секунду присела рядом. Мадам Помфри возникла почти мгновенно, словно всё это время стояла за невидимой дверью. — Мисс Грейнджер, держите его голову. Осторожно. Мисс Лавгуд — ноги, пожалуйста. Да, вот так. Гермиона опустилась на колени и приподняла его голову. Его кожа оказалась холодной — неожиданно холодной, как если бы внутри него не хватало тепла, чтобы поддерживать себя. Она почувствовала под пальцами гладкость его лба, тонкую линию виска. Он выглядел хрупким. Не как человек, который привык прятаться за насмешкой. — Он совсем холодный, — сказала она тихо. — Нервная и магическая перегрузка, — ответила мадам Помфри, вливая ему в рот зелье. — Его организм реагирует на эмоциональные всплески слишком резко. Драко постепенно перестал дрожать. Судороги ослабли. Дыхание стало глубже. Гермиона всё ещё держала его. На секунду ей показалось странным, что мир может быть таким обычным — солнце за окном, запах настоев, Полумна рядом — и в то же время таким хрупким. Она посмотрела на его лицо и вспомнила, как он смотрел на неё несколько секунд назад — так, будто тоже видел тот странный сон, что приснился ей несколько дней назад.