Мертвые бабочки запорхали

Два пути расходились в лесу, и я — я выбрал тот, что менее был хож, и в этом вся беда.

Гермиона сидела на трансфигурации рядом с Гарри, перо быстро бегало по пергаменту, выписывая аккуратные строки. Профессор Макгонагалл объясняла теорию частичной анимации предметов — обычно Гермиона ловила каждое слово, раскладывая всё по полочкам, где у каждой причины было следствие. Но сегодня слова, как назло, ускользали. Чернила легли чуть гуще, чем нужно. Она даже не заметила, как Гарри покосился на её конспект, потом перевёл взгляд на её лицо. Перед глазами снова и снова возникала сцена в больничном крыле: отдёрнутая ширма, резкое движение, его взгляд. Малфой смотрел на неё так, будто увидел привидение. И это было странно. Хорёк всегда смотрел на неё иначе — высокомерно, насмешливо, с привычной примесью презрения. Даже когда злился, в его взгляде было что-то острое, контролируемое. А там было… изумление. И ещё что-то. Похожее на боль. Она нахмурилась, глядя на доску. Магическое истощение, значит. Мадам Помфри произнесла это как диагноз, но причин не объяснила. Полное опустошение магических центров. Резкая реакция на эмоции. Приступ. Гермиона знала, что такое бывает после долгого использования сложных заклинаний или после сильного магического шока. Но Малфой не участвовал ни в каких дуэлях. Не попадал под проклятия. По крайней мере, об этом никто не слышал. Тогда что могло произойти? В его лице было что-то от человека, который слишком долго оставался один на один с тем, о чём лучше молчать. — Мисс Грейнджер? Голос профессора заставил её моргнуть. — Да, профессор? — она мгновенно выпрямилась. — Повторите, пожалуйста, последний принцип обратимой трансфигурации. Она ответила без запинки. Механически. Слова прозвучали правильно, но мысль всё равно оставалась где-то в другом месте. Почему он так отреагировал? Может, он что-то задумал? Эта мысль была, пожалуй, самой тревожной. И самой правдоподобной. Малфой готовит какую-то пакость и потерпел неудачу? Обычно он язвил, спорил, нападал — но никогда не выглядел так. Она вспомнила, как его голова лежала у неё на коленях, какой холодной была его кожа. Как беспомощно он выглядел. Это ощущение не давало покоя. Пальцы сами собой сжали перо. Любопытство — это одно. Но здесь было что-то большее. Инстинкт. Предчувствие, что за внешней стороной событий скрывается что-то важное. Колокол возвестил об окончании занятия. Ученики зашуршали пергаментами, засобирались, загудели. Гермиона аккуратно сложила конспект, но задержалась на месте на несколько секунд дольше остальных. Как только Малфой выйдет из больничного крыла, она об этом узнает. В Хогвартсе слухи расходятся быстро. Особенно если речь о слизеринском наследнике с загадочным диагнозом. Она не собиралась вмешиваться. Не собиралась задавать прямых вопросов. Но наблюдать — да. Украдкой. Осторожно. Так, чтобы он не заметил. Если с ним действительно происходит что-то опасное — она должна это понять. А если это просто очередная слизеринская игра — она тоже узнает. Гермиона поднялась и направилась к выходу, чувствуя странную смесь решимости и беспокойства.

***

В библиотеке было тихо — то самое густое, уютное молчание, которое нарушалось только шелестом страниц да редким покашливанием мадам Пинс. За высокими окнами медленно сгущались сумерки, и свет ламп ложился на столы мягкими золотистыми пятнами. Гермиона сидела за дальним столом у стеллажей по гербологии. Перед ней громоздилась внушительная стопка книг, пергаменты были разложены по темам, а перо двигалось быстро и уверенно. Напротив устроился Невилл, осторожно перелистывая иллюстрированный том с крупными зелёными буквами на обложке: «Редкие паразитические растения Британских островов». — Я всё ещё думаю, что про симбиотические свойства жаброслей было бы проще, — пробормотал он, хмуро разглядывая рисунок растения с подозрительно зубастыми листьями. — Проще — да, — не поднимая глаз, ответила Гермиона. — Но профессор Стебль явно намекала на что-то более… экспериментальное. «Влияние паразитических магических растений на энергетические поля волшебников» звучит куда интереснее. Невилл нервно хмыкнул. — «Интереснее» — это в твоём понимании «сложнее в три раза». Она всё-таки улыбнулась. — Зато мы можем рассмотреть конкретные случаи магического истощения при длительном контакте с растениями вроде чёрной цепколистной лианы. В книге говорится, что она постепенно вытягивает магическую энергию, если не использовать защитные перчатки. — Да, и превращает руки в нечто вроде древесной коры, — мрачно добавил Невилл. — Очень вдохновляет. Гермиона сделала пометку на полях. — Мы добавим раздел о мерах предосторожности. Профессору понравится. Некоторое время они работали молча. Перо Невилла поскрипывало, страницы перелистывались. Всё было привычно, спокойно. И всё же мысли Гермионы упорно ускользали. Слова мадам Помфри снова всплыли в памяти. — Гермиона? — Невилл поднял голову. — Ты уже третий раз пишешь одно и то же. Она моргнула и посмотрела на пергамент. И правда — фраза «энергетический дисбаланс» повторялась трижды подряд. — Прости, — тихо сказала она. — Задумалась. — О чём, если не секрет? — удивился Невилл. Гермиона вздохнула. — Я просто пытаюсь понять, что случилось с Малфоем. Ты же слышал — он в больничном крыле уже больше недели. Помфри говорит, он очень слаб, магическое ядро сильно истощено. Я не понимаю, что могло к этому привести. Невилл задумчиво постучал пером по столу. — Магическое истощение бывает после сильного заклинания. Или если кто-то долго использует магию без отдыха. Или… — он замялся, — после серьёзного потрясения. Она вспомнила его взгляд. Он никогда не смотрел на неё так, как в тот раз. — Я сейчас вернусь, — сказала она вдруг. — Куда это ты? — удивился Невилл. — В раздел по теоретической магии. Нам это может пригодиться для доклада. Если энергетическое истощение связано не только с растениями, но и с эмоциональными перегрузками, это расширит тему. Это прозвучало достаточно убедительно? Она направилась к дальним стеллажам. Пальцы быстро пробегали по корешкам: «Структура магического ядра», «Теория потоков и резервов», «Последствия чрезмерного использования заклинаний высшей сложности». Первые две книги оказались бесполезны: одна говорила о боевых проклятиях, другая — о магических ожогах. Третья, почти в середине главы о нестабильности ядра, наконец выдала нужное. Наконец она вытащила тяжёлый том «Магическое истощение: причины и восстановление». Вернувшись за стол, открыла и быстро пробежала глазами первые страницы. Причины: длительное применение заклинаний высокой мощности; насильственное вмешательство в магическое ядро; воздействие проклятий; сильнейший эмоциональный выброс, сопровождающийся неконтролируемым расходом энергии… Она остановилась. Симптомы: бледность, холодная кожа, гипервентиляция, судороги, потеря сознания. В тяжёлых случаях — временная гиперчувствительность нервной системы. Гермиона медленно перевернула страницу. Гиперчувствительность. Она вспомнила, как мадам Помфри говорила о нестабильности. Как резко он отреагировал на… неё. Это не укладывалось в привычную картину. — Нашла что-нибудь полезное? — спросил Невилл, наклоняясь ближе. — Возможно, — тихо ответила она. — Оказывается, сильный эмоциональный всплеск может буквально опустошить магическое ядро, если оно уже ослаблено. — Думаешь, с ним такое случилось? Она не ответила сразу. — Я не знаю, — наконец сказала она честно. — Но если это так… значит, дело куда серьёзнее, чем кажется. Она снова уткнулась в книгу, но теперь читала внимательнее. Не как студент ради оценки. А как исследователь, который пытается понять причины. И чем больше она читала, тем отчётливее чувствовала: история Малфоя не ограничивается простым диагнозом. Прошло, по ощущениям Невилла, не меньше трёх учебных эпох. Стопка книг перед Гермионой разрослась до угрожающих размеров, пергаменты были исписаны мелким аккуратным почерком, а на полях красовались пометки, стрелочки и ссылки на дополнительные источники. Невилл выглядел так, будто только что лично пережил нападение плотоядной герани. — Если профессор Стебль скажет, что наш доклад «можно было бы расширить», — мрачно произнёс он, — я начну подозревать её в тайном сговоре с этими лианами. — Она будет в восторге, — уверенно ответила Гермиона, не отрываясь от книги. — Мы включили раздел о воздействии паразитических растений на магическое ядро, исторические примеры и профилактические меры. Это более чем достаточно. — «Более чем» в твоём словаре означает «в два раза больше нормы», — вздохнул Невилл. В этот момент между стеллажами мелькнула знакомая фигура в очках. — Я так и знал, что вы здесь, — сказал Гарри, появляясь из-за полки. Волосы его торчали во все стороны сильнее обычного, а мантия была перепачкана травой. Следом за ним вышел Рон, таща метлу на плече, как военный трофей, и Джинни — румяная, с сияющими глазами. — Вы всё ещё занимаетесь? — удивилась Джинни. — Мы только что закончили тренировку, а вы, похоже, поселились здесь. — У нас доклад, — строго сказала Гермиона, но губы её дрогнули в улыбке. Рон окинул взглядом книги. — Это доклад или подготовка к экзамену? — Мы исследуем влияние паразитических растений на магические резервы волшебников, — пояснил Невилл с таким видом, будто это всё объясняло. — Звучит бодряще, — заметил Гарри. — Пойдёте ужинать? Я готов съесть что угодно, включая паразитические растения. Мадам Пинс подозрительно посмотрела на них поверх очков, и Гермиона поспешно начала собирать книги. — Только тихо, — прошептала она. Через несколько минут они уже шагали по коридору. Каменные стены ещё хранили дневное тепло, но в замке ощущалась вечерняя прохлада. За окнами темнело, небо становилось фиолетовым. — Джинни сегодня обошла меня на виражах, — сообщил Гарри, слегка запыхавшись. — Дважды, — с удовлетворением уточнила Джинни. — Один раз был нечестный! — возразил он. — Меня отвлекли. — Если ты отвлекаешься на крики трибун, это не моя вина, — парировала она. Рон фыркнул. — А слизеринские загонщики чуть не сбили меня с метлы. Нарочно, между прочим. — Это называется «игра», Рон, — заметила Джинни. — Это называется «заговор», — буркнул он. Гарри поравнялся с Гермионой. — Ты была в больничном крыле, да? — спросил он тише. Она кивнула. — Полумна в порядке. Просто переутомилась. — А Малфой? — вмешался Рон, скривившись. Гермиона помедлила. — У него магическое истощение. Рон фыркнул. — Это ещё что? Он что, переутомился от самодовольства? — Рон! — резко сказала она. — Что? — он развёл руками. — Я просто не понимаю, как можно «истощить» магию. Это же не котёл с супом. — На самом деле, — спокойно вставила Гермиона, — магическое ядро действительно можно перегрузить. Особенно при сильных эмоциональных всплесках или чрезмерном использовании заклинаний. Гарри нахмурился. — Он выглядел плохо, когда я его видел. Очень бледный. — А ещё очень холодный, — тихо добавила Гермиона, прежде чем успела остановиться. Рон удивлённо посмотрел на неё. — Ты что, проверяла? — Он упал в обморок, Рон, — раздражённо ответила она. — Пришлось держать его голову, чтобы не ударился. Джинни бросила на Гермиону внимательный взгляд, но ничего не сказала. — И что ты думаешь? — спросил Гарри. Гермиона чуть замедлила шаг. — Думаю, это не просто усталость. Такое не происходит без причины. Они подошли к лестнице, ведущей в Большой зал. Снизу уже доносился шум голосов и звон посуды. — Если он во что-то ввязался… — начал Гарри. — То, скорее всего, это что-то неприятное, — закончил Рон. Гермиона не ответила. Она смотрела вперёд, но мысли были далеко. — Идёшь? — окликнула Джинни. Гермиона моргнула и поспешила к друзьям. — Да, конечно.

***

Большой зал постепенно пустел после ужина. За преподавательским столом сидела Долорес Амбридж, аккуратно поправляя свою розовую мантию. Взгляд её медленно скользил по ученикам — казалось, она уже прикидывала, кто из них может нарушить новое правило. Гарри почувствовал это почти физически. — Она за всеми следит, — тихо сказал он. — Конечно следит, — ответила Гермиона. — Именно для этого её сюда и прислали. В коридорах Хогвартса стояла непривычная тишина. После назначения Амбридж Верховным Инквизитором школа словно стала другой. На стенах появились новые декреты — аккуратно приколотые листы пергамента с розовой печатью Министерства. Каждый добавлял ещё одно правило, ещё одно ограничение. Ученики переглядывались, проходя мимо доски объявлений. Шёпотом обсуждали новые запреты и наказания. — Она не может контролировать всё, — Рон скрестил руки на груди. — Это же уже смешно. Гермиона только покачала головой. — Именно поэтому мы должны что-то сделать. Гарри смотрел на длинный ряд розовых декретов и чувствовал знакомое желание сопротивляться. Чем больше правил появлялось, тем сильнее становилось ощущение, что в школе начинается тихое брожение. И где-то в глубине Хогвартса уже зарождалась идея, которая вскоре объединит учеников против власти Амбридж.

***

Приходить в себя после очередного приступа стало почти привычным. Когда Драко открыл глаза спустя двенадцать часов беспробудного сна, мир встретил его тихим шелестом занавесок и знакомым запахом настоев. Мадам Помфри появилась почти сразу, будто ждала, когда он всплывёт на поверхность. Говорила она спокойно и сухо: приступ оказался серьёзнее, чем думали; магические центры по-прежнему нестабильны; срок в больничном крыле увеличивается. Ещё зелья. Ещё покой. Ещё недели осторожности. Он не возражал. Более того — был благодарен. Малфой ещё не привык снова чувствовать. Всё внутри отзывалось слишком остро: свет — болезненно, голоса — слишком близко, собственные мысли — громче обычного. Нужно было одиночество, чтобы собрать себя заново, как разбросанные по полу осколки. И всё же в глубине души жила другая потребность — выйти из этой комнаты, пройти по коридорам, убедиться, что мир не рассыпался. Что за дверями всё так же шумят лестницы, спорят ученики, скрипят портреты. Что на занятиях сидит Грейнджер — с идеально прямой спиной, с сосредоточенным взглядом. Живая. Эта мысль всё ещё казалась невероятной. Значит, его существование не было окончательно разрушено. Он оказался в начальной точке, там, где ещё можно выбирать. Драко столько раз думал о том, кем мог бы стать, если бы не обстоятельства, если бы не страх, если бы не чужая воля, нависшая над ним с детства. Какие поступки он никогда не хотел бы совершать. Какие слова — не произносить. Где-то глубоко, под слоями гордости и упрямства, он всегда знал, каким человеком не хочет быть. Мечтал, чтобы родители могли гордиться им — не из чувства долга, не из высокомерия, а по-настоящему. Хотел однажды посмотреть в зеркало и увидеть человека, которого можно уважать. Но сейчас в отражении был лишь тот, кого презирают за тёмное прошлое — и кто сам себя не уважает. Малфой понимал, как легко всё может пойти по-старому. Как быстро можно снова стать тем, на кого потом возложат убийство директора. Он видел, как это разрушает не только его, но и мать. Её тихий кризис, её страхи, её бессонные ночи — всё это ещё не случилось. И если у него получится изменить ход событий, возможно, ей не придётся этого пережить. Что касается Люциуса… Он медленно выдохнул. Отец всегда казался несгибаемым. Но Драко знал, каким может быть падение. Если есть хоть малейший шанс переиграть уже сделанные ходы, он должен попытаться. Даже если для этого придётся стать сильнее, чем он когда-либо был. Многим ли выпадает возможность вернуться и переписать судьбу? Перед тем как отправиться в это «путешествие», он много думал — скорее, мечтал — о том, что сумел бы спасти их всех. Тогда это казалось далёкой фантазией, последним утешением человека, который уже ничего не может изменить. А теперь возможность была реальной. Он не должен ошибиться. Ни в словах. Ни в союзах. Ни в выборе стороны. На этот раз он не будет действовать из страха. Не будет прятаться за фамилией. Не позволит обстоятельствам решать за него. Впереди был целый учебный год — и, возможно, целая новая жизнь. И он собирался прожить её иначе.

***

Две недели в больничном крыле научили Драко по-новому считать время. Не по урокам и не по визитам друзей, а по тому, насколько устойчиво держится мир, когда он открывает глаза. В это утро мир держался. Не кружился, не расплывался, не рассыпался на болезненные вспышки света. Потолок был просто потолком, занавески — занавесками, а ощущения внутри — тихими и послушными. Будто устали от собственных бурь. Мадам Помфри, появившись у его постели с привычной деловитостью, долго водила палочкой над его грудью, что-то бормоча себе под нос. — Пульс ровный. Магический фон стабилизировался. Наконец-то, — удовлетворённо сказала она. — Если не устроите мне ещё одного представления, мистер Малфой, скоро вернётесь к занятиям. Он коротко кивнул. Говорить не хотелось. К полудню в больничное крыло вошёл директор. Даже не поднимая головы, Драко понял, кто это. В воздухе будто появлялась особая тишина, когда в помещении оказывался Альбус Дамблдор. — Добрый день, Драко, — произнёс он мягко, подходя к кровати. — Рад видеть вас в вертикальном положении. Драко поспешно отвернулся к окну. Он не собирался позволять себе слабость — тем более перед директором. Но что-то в этом голосе — спокойном, почти доброжелательном — болезненно сжимало грудь. Он почувствовал, как к глазам подступает жжение, и резко моргнул. — Добрый день, сэр, — выдавил он, надеясь, что голос звучит достаточно ровно. Дамблдор присел на край соседней кровати. — Как вы себя чувствуете? Простой вопрос. Но Малфой знал: от ответа зависит больше, чем кажется. — Лучше, — коротко ответил он. — Намного лучше. — Чувства больше не… сопротивляются вам? Драко сжал пальцы на покрывале. Неужели от этого старика ничего не скроешь? Как ему быть? Что ответить? Он не хотел врать. Но и говорить откровенно не мог, хотя очень хотелось. — Нет, сэр. Они… — он поискал слово и, к собственному удивлению, нашёл честное: — стали терпимее. В голубых глазах за очками мелькнуло понимание. — Иногда, — задумчиво произнёс директор, — юные волшебники переживают периоды, когда их магия реагирует на внутренние перемены острее, чем они сами. Диссонанс, так сказать. Разлад между тем, кем мы были, и тем, кем собираемся стать. Драко ничего не ответил. Он по-прежнему смотрел в окно, на осеннее небо, будто оно могло подсказать правильную линию поведения. Дамблдор извлёк из мантии крошечный флакон. В нём золотисто мерцала густая жидкость. — Небольшая помощь, — пояснил он. — Слёзы феникса обладают редким свойством — они не только исцеляют тело, но и помогают магии вспомнить равновесие. Он капнул две капли на ложечку и протянул Драко. Тот помедлил лишь мгновение, затем принял лекарство. Вкус оказался неожиданно мягким — тёплым, почти солнечным. И почти сразу что-то изменилось. Тепло разлилось по груди, не обжигая, а заполняя пустоты. Будто невидимая трещина внутри медленно, осторожно сомкнулась. Он глубоко вдохнул — впервые за долгое время без боли. — Ну как? — мягко спросил Дамблдор. Драко повернулся к нему. — Лучше, сэр, — сказал он, и на этот раз это была чистая правда. Директор внимательно посмотрел на него — не с подозрением, не с допросом, а с тем странным вниманием, от которого чувствуешь себя одновременно разоблачённым и понятым. — В таком случае, думаю, мадам Помфри позволит вам вернуться к занятиям уже завтра. Постарайтесь не торопиться, мистер Малфой. Восстановление — это не гонка. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Бывает, что человек переживает нечто, что не укладывается в школьный распорядок дня. Драко не шелохнулся, но внутри что-то напряглось. Дамблдор слегка склонил голову. — В такие моменты особенно важно помнить: даже если вам кажется, что вы видели слишком много для своего возраста… вы всё ещё имеете право на ошибки. И на выбор. Он шагнул ближе, и голос стал почти доверительным. Лёгкая улыбка тронула его губы. — Если когда-нибудь вы почувствуете, что несёте груз, который трудно объяснить словами… знайте, что в этом замке найдётся хотя бы один человек, который не станет требовать объяснений. Он чуть кивнул, будто разговор был самым обычным, и направился к выходу. Когда директор ушёл, Драко остался сидеть неподвижно. Осознание от высказанного намёка вибрировало в ушах. Он осторожно сжал и разжал пальцы. Ни дрожи. Ни болезненной вспышки. Ощущения после дикой ломки пропали, рецепторы отзывались на стимулы спокойно — как если бы решили дать ему ещё один шанс. На следующее утро он вышел из больничного крыла. Коридоры встретили его привычным гулом голосов, топотом ног и эхом смеха. Всё было до странности обычным. Несколько учеников удивлённо оглянулись. Кто-то шепнул его имя. Драко расправил плечи и пошёл вперёд — медленно, уверенно. Он возвращался к занятиям. И, возможно, к чему-то гораздо большему.