Глава 24
3 апреля 2026 г., 21:21
И что бы с вами не случилось — ничего не принимайте близко к сердцу. Немногое на свете долго бывает важным.
С появлением Амбридж в Гермионе стала разрастаться холодная ярость. Это уже не было обычным школьным раздражением, а переросло в более глубокое чувство —неприятие несправедливости. Грейнджер становится жёстче, внимательнее, начиная просчитывать не только занятия, но и окружающих людей. Девушка плохо спала и с трудом соображала, поэтому всё чаще выпадала из происходящего — и на уроках, и даже во время перемен. Вечерние занятия Отряда Дамблдора съедали остатки сил, оставляя после себя усталость, которую уже не удавалось снять ни чаем, ни книгой, ни даже коротким вечером с Глотиком. Стоило остаться в тишине, как мысли снова возвращались туда, куда она предпочла бы их не пускать. Когда всё наконец начало складываться в ясный замысел, она почувствовала почти незаметное облегчение, будто внутри ослабла туго натянутая нить, которая держалась уже много недель. Если мир вокруг становился всё менее понятным, значит, следовало хотя бы в одном маленьком уголке создать собственный порядок, где каждое действие имело цель, а каждое правило — смысл. И от этого в груди впервые за долгое время становилось немного тише, словно даже страх соглашался ненадолго отступить. Грейнджер начала вставать раньше обычного — закончить дополнительные задания до завтрака, — и теперь всё чаще задерживалась на широком подоконнике в общей гостиной, машинально следя за фигурой на поле, что круг за кругом пересекает школьный двор. Светлое пятно его волос слишком легко различалось в предрассветной серости двора. После того странного приступа Малфой заметно изменился: реже искал поводов для ссор, больше не отпускал привычных колких замечаний и даже не подталкивал к этому своих неизменных спутников. На его лице всё чаще появлялось скучающее, почти отрешённое выражение, словно происходящее вокруг внезапно утратило для него всякий интерес. Через неделю Гермиона поймала себя на том, что уже ждёт этого короткого утреннего движения внизу, в тумане, среди едва проступающих башен замка. Он действительно бегал каждый день — до завтрака, пока над школьными лужайками лежал полумрак, и стены Хогвартса только начинали вырисовываться в сером свете рассвета. Это удивляло её. Совсем не вязалось с образом чистокровного «принца» — педантичного, безупречно аккуратного, того самого Малфоя, который, казалось, был способен заметить пылинку на идеально выглаженном рукаве собственной мантии и раздражённо стряхнуть её одним движением пальцев. Любопытство постепенно становилось сильнее. Ей захотелось застать его врасплох, увидеть самой, как он возвращается после тренировок, не делает ли что-то подозрительное, пока никто его не видит. И вот однажды она всё же решилась выйти, ничего об этом не говоря мальчикам, чтобы как раз повидаться утром с Хагридом. Девушка шла по коридору, напряжённо прислушиваясь к каждому шороху и то и дело бросая взгляд в сторону выхода из замка, опасаясь столкнуться с Филчем или, что ещё хуже, с директрисой Амбридж. Коридоры были ещё полутёмными. Каменные стены сохраняли ночной холод, факелы потрескивали тише обычного, и каждый её шаг отдавался подозрительно громким эхом. Сердце билось слишком громко, шаги казались подозрительно слышными, несмотря на все её попытки двигаться бесшумно. За поворотом у выхода она резко свернула и сразу же налетела на кого-то. Удар оказался неожиданно сильным. Она даже не успела понять, что произошло, прежде чем уткнулась лицом во влажную ткань футболки — прямо в грудь. На одно короткое, нелепое мгновение всё вокруг словно исчезло: только ощущение тёплой ткани под пальцами, сбившееся дыхание и чужое, слишком близкое присутствие. Гермиона резко вздёрнула голову вверх. Перед ней стоял Малфой. Он, очевидно, вернулся раньше обычного. Тяжело дыша, он смотрел на неё сверху вниз с тем странным выражением, в котором смешались усталость и едва заметное удивление. Светлые волосы потемнели от влаги и прилипли ко лбу; по виску скатилась тонкая капля пота. На нём были обычные маггловские спортивные штаны и тёмная футболка, насквозь влажная после бега. И почему-то именно это выглядело особенно непривычно. Слишком живо. Так не похоже на привычного слизеринца в идеально застёгнутой форме. Он выглядел почти неузнаваемым — таким простым и чужим без школьной формы. Гермиона вдруг поняла, что всё ещё слишком близко стоит. И что дыхание у неё сбилось не только от неожиданности. От него пахло холодным утренним воздухом, влажной травой и чем-то тёплым, почти обжигающим после пробежки. Гриффиндорка отпрянула так резко, словно спасалась от опасности, которую сама не могла назвать, два быстрых шага назад дались почти машинально, и теперь между ними стояла тишина, такая напряжённая, что, казалось, ещё мгновение — и она треснет. Страх холодком пробежал по коже, а странное, почти болезненное притяжение удерживало её на месте. Малфой заметил её замешательство почти сразу. Уголок его губ едва заметно дрогнул. Не привычная насмешка — скорее короткое, почти ленивое понимание того, что она сама не знает, куда теперь смотреть. А он, наоборот, наблюдал за ней дольше, чем требовала случайность. — Осторожнее, Грейнджер, — тихо сказал он, и голос после пробежки звучал ниже обычного. Она почувствовала, как предательски вспыхнули щёки. Ответить сразу не получилось. Потому что в этот момент он чуть сдвинулся в сторону — совсем немного, из-за чего ей пришлось пройти почти вплотную, чтобы выйти к двери. — Мерлин, ты напугал меня, Малфой. Его рука коснулась каменной стены рядом с её плечом раньше, чем она успела сделать шаг. Парень почти сразу убрал её и коротким жестом указал на выход. Словно пропускал её вперёд. Словно ничего особенного не произошло. Пульсирующее беспокойство ещё долго не отпускало, отдаваясь глухими толчками где-то в груди, будто сердце никак не могло вернуться к привычному ритму. Воздух был прохладным, свежим, с тонким запахом влажной земли и хвои, тянувшимся со стороны Запретного лес. Зима в этом году стояла необычно мягкая: шарф, плотнее затянутый вокруг шеи, и несколько согревающих чар вполне спасали от холода, пока Гермиона Грейнджер шагала по узкой тропе к домику лесничего. Под ногами тихо хрустела подмёрзшая трава, и этот ровный звук обычно помогал привести мысли в порядок, но не сегодня. Какого чёрта вообще произошло? Она почти раздражённо сжала пальцы в карманах мантии, будто пытаясь физически вытолкнуть из памяти недавнюю сцену. Несколько минут назад она — совершенно осознанно, без малейшей причины и вопреки здравому смыслу — задержала взгляд на торсе Драко Малфоя. Осознание этого неприятно кольнуло где-то под рёбрами. Слишком отчётливо вспоминалась светлая кожа его рук, резкий контур плеч, случайное движение, которое почему-то отпечаталось в памяти с раздражающей ясностью. Это было нелепо. Совершенно неуместно. И потому раздражало ещё сильнее, что никак не выходило из головы. Драко Малфой был последним человеком, чьё присутствие должно было вызывать у неё подобную внутреннюю неустойчивость. Последним. За столько лет вражды его лицо давно стало частью привычного фона: высокомерный взгляд, безупречно уложенные светлые волосы, неизменная интонация превосходства в каждом слове. Всё в нём вызывало предсказуемое раздражение, почти автоматическое, отточенное годами. Может быть, виновата была усталость. Недосып. Постоянное напряжение последних недель. Или то странное состояние, когда привычные реакции вдруг дают сбой без всякого предупреждения. Она крепче запахнула мантию, словно пытаясь вернуть себе ощущение внутреннего порядка. Из трубы домика лесничего уже поднимался тонкий дым; впереди мерцал тёплый свет окон. Обычная картина, знакомая до мелочей, обычно приносившая спокойствие. — Соберись, — едва слышно произнесла она самой себе, прежде чем подняться по ступенькам. Словно одно слово действительно могло вернуть всё на прежние места.***
К концу декабря замок словно выдыхал вместе с учениками: коридоры становились шумнее, повсюду слышались разговоры о подарках, о поезде домой и о том, кто останется на Рождество. За высокими окнами уже с полудня темнело, и снег, липнувший к стеклу, делал Большой зал похожим на аквариум, наполненный серым зимним светом. Прошло уже несколько дней после того неловкого эпизода с Малфоем, и за это время Гермиона успела десятки раз мысленно разобрать собственную реакцию, пытаясь найти ей разумное объяснение. В конце концов она остановилась на самом очевидном. Ничего необычного не произошло — просто раньше ей никогда не приходилось оказываться рядом с ним настолько близко, да ещё в настолько неформальной, почти случайной обстановке. Именно поэтому она так резко отреагировала на короткий физический контакт: обычная растерянность, вызванная неожиданностью. Не более того. Никакого другого объяснения и быть не могло. Она всего лишь растерялась из-за того, к чему оказалась совершенно не готова. На этом, казалось бы, можно было поставить точку. Но именно тогда судьба словно решила проявить особое чувство юмора. В последующие дни Малфой начал попадаться ей слишком часто. Настолько часто, что это уже невозможно было считать случайностью. На занятиях по зельеварению и нумерологии он весь семестр умудрялся держаться в стороне, обходя её так последовательно, будто между ними существовала невидимая борьба. И теперь, когда Гермиона наконец обратила на это внимание, его поведение стало раздражать почти так же сильно, как и само его присутствие. Ещё не хватало тратить мысли на этого хорька. В библиотеке он вдруг повадился заниматься со своими слизеринскими приятелями за столом непозволительно близко к её любимому месту. Настолько близко, что светлая макушка постоянно мелькала в поле зрения, не давая сосредоточиться на тексте. Что раздражало особенно сильно — он больше не пытался её задеть. Ни одной колкости. Ни одного привычного ядовитого замечания. Хотя возможностей у него было предостаточно. Он вполне мог, как прежде, с холодной усмешкой напомнить, что Грейнджер — грязнокровка, которая несколько минут беззастенчиво смотрела на него после пробежки. Но он будто намеренно вычеркнул тот случай из памяти. Он даже не смотрел в её сторону. Гермиона несколько раз ловила себя на почти абсурдном желании перехватить его взгляд — хотя бы случайный, мимолётный, любой. Чтобы увидеть привычный холод и неприязнь, чтобы всё встало на свои места. Но каждый раз он либо действительно не замечал её, либо слишком искусно делал вид, что не замечает.***
После ужина Гермиона поднялась в гостиную одной из последних. Она задержалась у доски объявлений, где кто-то прикрепил список учеников, остающихся в школе на Рождество, и дважды перечитала его, хотя знала заранее, что увидит там имя Гарри. Портрет Полной дамы распахнулся неохотно — она была занята спором с соседним рыцарем о правильной мелодии старинного рождественского гимна — и в гостиной сразу ударило жаром от камина. Большинство кресел уже были заняты. Первокурсники сидели прямо на ковре, раскладывая карточки из шоколадных лягушек, кто-то возле окна пытался привязать золотую ленту к ветке маленькой ели, которую Фред с Джорджем каким-то образом притащили неизвестно откуда. Гарри и Рон нашлись у дальнего стола под лестницей. Рон склонился над шахматной доской с таким выражением лица, словно решалась судьба школы, а Гарри, опершись подбородком на ладонь, явно больше смотрел в огонь, чем на фигуры. — Ты опять ходила забрать книги в библиотеку? — спросил Рон, даже не подняв головы, когда Гермиона подошла. — Ага, — сказала она, снимая шарф. — На этот раз я принесла их сюда, чтобы никто не сказал, будто я специально исчезаю на весь вечер. Она поставила на стол стопку пергаментов. Рон поморщился. — Ты специально кладёшь их поближе ко мне, чтобы я чувствовал вину? — Если бы чувство вины действительно работало, ты бы уже давно закончил эссе по защите. Гарри наконец посмотрел на неё. — Амбридж сегодня опять спрашивала, кто остаётся на каникулы. Гермиона нахмурилась, устраиваясь на стуле. — Она интересуется слишком многим, что её не касается. Рон передвинул ладью. — Может, ей просто скучно. Нужно придумать ей дополнительное хобби, помимо коллекционирования предметов розового цвета. — Нет, — резко сказала Гермиона. — Когда Амбридж действительно скучно, она придумывает новый дурацкий указ. Несколько секунд слышалось только потрескивание дров. Потом от камина донёсся громкий смех: Лаванда что-то рассказывала Парвати, размахивая руками так энергично, что едва не опрокинула чашку. Гермиона машинально достала из сумки вязание — серую шерсть, клубок которой постоянно пытался укатиться под стол. — Ты всё ещё это делаешь? — спросил Рон, покосившись. — Да. — Но они же всё равно их не носят… — Потому что вы с Гарри пугаете домовиков, — отрезала Гермиона. Гарри чуть улыбнулся, хотя устало. За окном снег падал уже густо, крупными хлопьями, и чёрное стекло отражало комнату так ясно, будто за ним была ещё одна гостиная — только без людей. С верхней лестницы спустился Невилл, держа в руках письмо. — Тебе сова, Гарри. Он взял конверт и сразу узнал почерк. Лицо его изменилось едва заметно — только взгляд стал напряжённее. Гермиона заметила это мгновенно, как видела теперь почти всё, что касалось его настроения. — Хорошие новости? — осторожно спросила она. — Не знаю, — ответил Гарри и вскрыл письмо. Рон тем временем проиграл слона и тихо выругался. Пока Гарри читал, Гермиона продолжала считать петли, хотя дважды сбилась. В гостиной кто-то уже начал спорить, когда лучше идти вниз за горячим шоколадом, и Полная дама громко требовала не хлопать портретом. Обычный вечер. Почти обычный. Когда Гарри сложил письмо, она не стала спрашивать сразу. Он сам поднял голову через минуту. — Сириус пишет, что в Лондоне всё спокойно. Рон фыркнул: — Если Сириус пишет “спокойно”, это обычно значит, что всё как раз наоборот? На этот раз даже Гарри усмехнулся. Его крестный действительно заботился о нём, это было видно. И только тогда Гермиона позволила себе немного расслабить плечи и снова посмотреть на огонь. Потому что иногда достаточно было одного короткого спокойного вечера, чтобы следующий день казался чуть менее тяжёлым.***
Поздний вечер в Библиотеке Хогвартса всегда наступал обманчиво незаметно. Совсем скоро промежуточные экзамены, поэтому перед отъездом домой гриффиндорка занималась дольше обычного. Сначала рядом с Гермионой сидела Полумна Лавгуд, лениво перелистывая потрёпанный том и время от времени произнося что-то вполголоса о существах, которые, по её мнению, особенно любят селиться в старых книгах. Гермиона кивала почти машинально, не отрываясь от длинного свитка по нумерологии, пока Полумна наконец не поднялась, мягко пожелав ей доброй ночи, и бесшумно исчезла между стеллажами. После её ухода тишина стала почти осязаемой. Только скрип пера, шелест страниц и редкое покашливание Мадам Пинс у стойки нарушали привычный библиотечный покой. Гермиона настолько ушла в работу, что, когда случайно подняла взгляд на часы, сердце у неё мгновенно ухнуло вниз. До отбоя оставалось пятнадцать минут. — Нет… — едва слышно выдохнула она и тут же лихорадочно потянулась к книгам. Паника вспыхнула мгновенно. Гермиона подхватила сумку и поспешно скрылась между высокими стеллажами, но, сделав ещё шаг, неожиданно натолкнулась спиной на кого-то. Она резко обернулась — и встретилась взглядом с Малфоем. Карие глаза расширились; в них мелькнуло раздражение, за ним — узнавание, и только потом привычное упрямство. В углу, прислонившись плечом к полке, стоял Забини, держа в руках раскрытую книгу, будто всё происходящее его откровенно забавляло. Драко стоял слишком близко, почти сливаясь с полумраком между книжными рядами. — Малфой. — Помолчи. — Он сказал это почти шёпотом. В полумраке его лицо казалось почти нереально чётким: светлые волосы, внимательный взгляд, едва заметно напряжённая линия губ. От него исходил едва уловимый запах — прохладный, свежий, с лёгкими цитрусовыми и хвойными нотами, неожиданно резкий в неподвижном библиотечном воздухе. — Мадам Пинс, — раздался знакомый приторно-вежливый голос Долорес Амбридж, — я решила лично проверить, соблюдается ли новый распорядок. Малфой лишь коротко прищурился, приложил указательный палец к губам и жестом указал в сторону выхода. Девушка стиснула ремень сумки и молча кивнула. Трое студентов двинулись вдоль стеллажей медленно, стараясь не издать ни звука. Где-то совсем рядом звучал голос Амбридж, за ним — сухие ответы мадам Пинс. Казалось, ещё немного — и они успеют. Но в соседнем проходе внезапно раздались шаги. Слишком близко. — Мадам Пинс, мне кажется, некоторые ученики всё ещё не усвоили значение слова «дисциплина». Забини шагнул за высокий стеллаж и скрылся в темноте. Малфой тоже среагировал мгновенно: резко схватил её за локоть и потянул вниз. Они почти одновременно опустились между нижними полками, скрываясь в узком пространстве у самого пола. Гермиона едва успела вдохнуть, когда его ладонь закрыла ей рот, предупреждая любой возможный звук. От неожиданности всё внутри будто коротко замкнуло. Она замерла, чувствуя, как напряжение пронзает тело тонкой, почти болезненной волной. Всё внутри вспыхнуло, будто напряжение, копившееся весь вечер, внезапно нашло выход и ударило током под кожу. Это было неудобно. Слишком близко. И вместе с тем — странно невозможно отстраниться. От его пальцев исходила сила и напряжение. Ей было физически неприятно, словно под кожу попал песок. Она чувствовала каждую деталь слишком отчётливо: тяжесть его рук, тепло сквозь ткань мантии, собственное сбившееся дыхание. Это ощущение напоминало ей случай из детства: когда расчёсываешь комариный укус до крови, прекрасно понимая, что утром будет только хуже. Но в тот момент, где-то между болью и облегчением, открывалась дверь в другую реальность — удовольствия. Так же и тут: его прикосновения были неправильными, но такими... Его колено касалось её ноги. Плечо упиралось в грудь. Даже сквозь ткань мантии ощущалось, как напряжено его тело — так, будто он и сам прислушивался к каждому звуку за полками. Слизеринец сидел, прислонившись спиной к стене, обхватив Грейнджер за плечи, а она крепко прижималась к его груди. В такой позе, не произнеся ни слова, они просидели в объятиях друг у друга несколько долгих минут. За соседним стеллажом голос Амбридж прозвучал особенно близко: — После отбоя ученики должны находиться в гостиных. Надеюсь, мне не придётся обнаружить здесь нарушителей. Гермиона задержала дыхание. В тесном пространстве любое движение ощущалось слишком отчётливо. Только когда шаги начали удаляться, Малфой медленно убрал руку и слегка отстранился. Девушка раздражённо поправила рукав, потому что не знала, куда деть руки. — Если не собираешься нарушать правила, — едва слышно произнёс он, — хотя бы следи за временем. Она шумно выдохнула и злобно покосилась на него, собираясь спросить почему он тоже до сих пор тут. Звук удаляющихся шагов мадам Пинс остановил её. — Ты всегда так шумно паникуешь, Грейнджер? — прошептал он почти у самого её виска. — А ты, значит, здесь образец для подражания? — Очевидно, да. Иначе нас бы уже поймали. Их слова звучали почти привычно язвительно. И именно это неожиданно помогло вернуть ощущение нормальности. Хотя, когда они поднялись, Гермиона почему-то слишком тщательно поправила свою мантию, прежде чем сделать первый шаг к выходу. А Малфой, как назло, пропустил её вперёд, оставив слишком много пространства там, где секунду назад его почти не было. Они вышли в коридор почти одновременно. Блейз выскользнул из угла, нагнав их почти бесшумно. Дверь библиотеки за их спинами закрылась мягко, почти беззвучно, и тишина замка сразу показалась другой — более пустой, настороженной. Коридор встретил их привычной ночной прохладой. Факелы вдоль стены горели ровно, отбрасывая на каменный пол длинные полосы света. Несколько шагов они шли рядом — скорее по инерции, чем осознанно. После тесного пространства между стеллажами даже этот обычный коридор казался слишком открытым. Где-то вдалеке гулко хлопнула дверь, затем всё снова стихло. Директор Амбридж была всё ещё где-то поблизости, они слышали приглушённые шаги и голоса в мрачной тишине коридоров. Потом Забини первым нарушил тишину: — Никогда не думал, что увижу, как ты добровольно делишь укрытие с Грейнджер, — лениво заметил он. — Исчезни, Забини, — спокойно сказал Малфой. — Уже ухожу. Оставлю вас наслаждаться взаимной неприязнью без свидетелей. Он свернул первым к лестнице, оставляя их рядом ещё на несколько шагов. Гермиона повернулась в сторону башни Гриффиндор и ускорила свой шаг, намереваясь как можно быстрее оказаться в безопасности. Малфой тоже тихо проскользнул в сторону выхода в подземелья, она видела боковым зрением его удаляющуюся фигуру. Очень быстро его шаги растворились в тишине. Почему он больше ничего ей не сказал? Гермиона ещё несколько секунд стояла на месте, глядя в пустой коридор, где только что мелькала тень его мантии. Потом медленно выдохнула и продолжила свой путь. Теперь, когда рядом больше никого не было, тишина стала ощущаться иначе — будто всё, что в библиотеке удавалось удерживать под контролем, постепенно возвращалось вместе с каждым шагом. Слишком многое за этот вечер вызывало вопросы и сомнения. Самое главное — то, как естественно всё это выглядело. Без привычной враждебности. Без напряжённого ожидания колкости. Словно между ними случайно возникло пространство, в котором не нужно было ничего доказывать. Объяснить такое было труднее, чем случайное прикосновение или неловкость. У входа в гостиную она задержалась чуть дольше обычного, пока портрет недовольно отъезжал в сторону. Внутри было почти пусто: несколько догорающих углей в камине, чьи-то забытые учебники на столе, мягкий полумрак и пару старшекурсников. Гермиона поднялась в спальню, стараясь не шуметь. Остальные уже разбрелись по кроватям, кто-то тихо шептался, стараясь сильно не шуметь. Она тоже села на свою, распуская волосы медленнее обычного, потом так же медленно складывала книги, хотя в этом давно не было необходимости. Шаги рядом с кроватью она услышала не сразу. Полог чуть отодвинулся, и в щели показалась Джинни. — Ты так поздно пришла, — негромко сказала Уизли, присев на край кровати. — Я проснулась, когда ты заходила. Где ты была? Гермиона моргнула, будто вопрос пришлось сначала догнать. — В библиотеке. — До самого отбоя? — Почти. Джинни посмотрела внимательнее. — Всё нормально? Вопрос прозвучал просто, без нажима, но слишком вовремя. Гермиона отвела взгляд к окну. — Да. Просто засиделась. Джинни чуть склонила голову, будто прикидывая, насколько стоит верить именно такой версии. — У тебя вид такой, будто что-то случилось. На секунду Гермиона даже усмехнулась. — Да нет, всё нормально, просто пришлось прятаться за стеллажами, пока Амбридж не уйдёт. Меня не поймали после отбоя так что всё хорошо. — Если врёшь, то хотя бы завтра выгляди убедительнее. Несколько секунд между ними повисла тишина. — Всё правда нормально, — сказала Гермиона уже мягче. — Просто устала. Ложись спать. Джинни зевнула и пожелала ей спокойной ночи. Стоило девушке закрыть глаза, как в памяти снова возникала мысль о нем, но она тут же прогнала его образ, пообещав себе подумать об этом потом. В конце концов усталость взяла своё. Сон пришёл почти сразу — тяжёлый, неясный, слишком связный для обычной ночной путаницы.
