Мертвые бабочки запорхали

Фальшивый друг похож на тень, он с вами только в ясный день.

Утро после пробежки должно было принести привычную ясность, но вместо этого обернулось раздражающим беспорядком мыслей — и, разумеется, причиной снова оказалась Грейнджер. Она вылетела из замка так стремительно, словно в одиночку собиралась предотвратить катастрофу, о существовании которой знала лишь она, и в следующее мгновение врезалась прямо в него. Парень едва успел удержаться на месте. До сих пор было странно — почти невозможно — привыкнуть к тому, что теперь он действительно может ощущать её прикосновения. Гермиона отшатнулась не сразу. На короткое мгновение её тело оказалось прижато к его груди, а ладони — маленькие, прохладные — инстинктивно легли ему на грудь в защитном жесте. Слишком лёгкие. Слишком ощутимые даже сквозь ткань влажной футболки. Это сбивало с толку. Ему всё ещё казалось, что её ладони должны пройти насквозь, раствориться, оставить после себя лишь привычную пустоту. Но ничего не исчезало. А он просто не мог заставить себя прервать этот контакт, первый за много лет. Он заметил, как дрогнула её рука. И почти сразу — выражение её лица. Подняв взгляд, Гермиона посмотрела на него так, как никогда прежде. Не с привычной твёрдостью, не с готовностью немедленно возразить или нахмуриться в ответ на любую его реплику. Теперь в её глазах смешались смущение и растерянность, почти испуг. Румянец медленно поднимался по её щекам, окрашивал шею, и даже добрался до кончиков ушей. Драко заметил это слишком ясно. И, возможно, именно поэтому промолчал. Ни язвительного замечания, ни холодного приветствия — ничего. Лишь пару коротких фраз и он просто сделал шаг в сторону, освобождая ей дорогу. Она прошла мимо, быстро, почти не поднимая глаз, а он ещё несколько секунд смотрел ей вслед, испытывая раздражение, причины которого предпочёл бы не анализировать. Чуть позже, в тот же день, он стал размышлять и пришёл к выводу, что ему отчаянно не хватало рычагов воздействия. В этом времени у них с Грейнджер не было ничего общего — ни случайных разговоров, ни причин задерживаться рядом дольше необходимого. Она проходила мимо так, словно его присутствие не требовало даже реакции. Лишь иногда её взгляд задерживался на долю секунды дольше, чем следовало, и тогда в нём проступало знакомое холодное недоверие — выверенное, стойкое, давно ставшее привычкой. Грейнджер видела в нём лишь пустое место, а может, даже хуже: самовлюбленного выродка из чистокровной семьи, который годами не упускал случая чтобы задеть её. Как же ему подобраться к ней? Рождество неумолимо приближалось, предвещая его отъезд из Хогвартса в поместье Малфой. Пока он решил не торопить события с родителями, лишь осторожно готовя почву для грядущих манёвров. Главной задачей оставался захват колец Омнитуса. Как только они окажутся в его руках, и он разберется с их принципом действия, останется самое сложное — передать ей второе кольцо. Но как это сделать? Мысль сама по себе звучала неправдоподобно. Гриффиндорка не принимала от него ничего. Даже когда обстоятельства вынуждали пересекаться, между ними всегда сохранялось расстояние — не физическое, а куда более точное, почти выверенное. Как будто она бессознательно знала, где проходит граница, за которую ему нельзя. Кольцо нарушало эту границу одним своим существованием. Слишком личный предмет. Слишком заметный жест. Почти признание. Он отчетливо представлял, как она посмотрит на его руку, потом на его лицо, прежде чем удивиться и резко откажет, размышляя о том, что он наверное спятил. Возможно, стоило придумать совершенно иной план? Такой вариант тоже нельзя было исключать, ведь насколько сильным должно быть доверие, чтобы позволить другому человеку поменяться с тобой телами?

***

Он сидел в библиотеке, уставившись в раскрытую книгу. Драко тяжело выдохнул, не отрывая взгляда от пожелтевших страниц, хотя уже несколько минут не читал ни строчки. Напротив, удобно откинувшись на спинку стула, расположился Блейз Забини, который, судя по всему, пришёл сюда вовсе не ради учёбы. За соседним столом устроилась его цель - симпатичная когтевранка, и, судя по тому, как часто она поднимала глаза от конспекта, его присутствие было замечено. Записка, сложенная вчетверо, скользнула по столу. Едва заметная улыбка подружек. Приглушённый смешок. Его друг выглядел слишком довольным собой, что не могло не раздражать Малфоя. Его бесило то, с какой легкостью у некоторых все происходило само собой. Негромкий девичий смех время от времени достигал слуха Драко, сбивая с мысли, которую тот безуспешно пытался удержать. Позже он стих, и его друг исчез куда-то вместе с ним. Мисс Пинс уже начала собирать книги, оставленные на столах с помощью заклинания, и с присущей ей сухостью напоминала, что до закрытия библиотеки осталось несколько минут. Её голос становился всё строже по мере того, как студенты неохотно начинали подниматься со своих мест. Драко поднялся, левитируя книги со стола и, направился между стеллажами, расставляя их по местам почти машинально. Тогда он и заметил её. Гермиона всё ещё сидела за дальним столом, склонившись над пергаментом. Перо двигалось быстро, нервно, будто мысль опережала руку. Время от времени она останавливалась, сверяясь с раскрытым перед ней текстом, затем снова писала, не замечая, как вокруг постепенно пустеет зал. Он задержался всего на секунду. Почти незаметно. Настолько, что сам бы не признал этого, если бы не тихий голос за спиной. — Мерлин… — Блейз возник рядом бесшумно. — Мне показалось, или ты только что смотрел на заучку Грейнджер? Драко даже не обернулся. — Тебе показалось, — ровно ответил он. — Идём. Пока Пинс не решила запереть нас здесь до утра. — Любопытно. Обычно люди так смотрят на запрещённый предмет, который, по всей видимости, собираются украсть. Драко громко фыркнул. — Если ты закончил высказывать свои наблюдения, можем идти. — Нет, подожди, — невозмутимо продолжил Блейз, скрестив руки. — Дай угадаю: ты пытаешься вспомнить, когда именно Грейнджер успела стать интереснее других девчонок? — Тебе определённо нечем заняться, — Малфой нервно убрал прядь, которая упала прямо на глаза. Ему было не по себе от этого разговора. Он и сам не знал зачем снова посмотрел на неё. — Напротив, — Блейз кивнул в сторону когтевранки, которая уже успела уйти. — У меня как раз всё складывается удивительно успешно. А вот ты выглядишь так, будто собираешься либо попросить у неё конспект, либо признаться в тяжком преступлении. Драко наконец поставил последнюю книгу на полку и холодно посмотрел на него. — Иногда я думаю, Забини, что ты родился исключительно для того, чтобы говорить лишнее. — Это семейный дар, — без тени смущения ответил Блейз. Они уже проходили мимо стола Гермионы, когда тишину библиотеки прорезал высокий приторный голос, от которого у Драко мгновенно напряглись плечи. Долорес Амбридж. Он развернулся раньше, чем успел это обдумать. Почти сразу. Инстинктивно. Уже делая шаг в сторону Грейнджер, он лишь краем сознания отметил, что Забини всё заметил. — О, — тихо прошептал Блейз у него за спиной. — Значит, я всё-таки был прав. В груди кольнуло досадой. Вечно Грейнджер несется по жизни, как взбесившийся книжный червь, даже когда нужно просто вовремя убраться, будто она специально ищет неприятности. Малфой сжал челюсть, наблюдая, как она лихорадочно хватает сумку и шмыгает между стеллажами. Паника у неё на лице была почти осязаемой. Он сделал шаг ей навстречу, специально сокращая дистанцию, и почувствовал, как она налетает спиной на него, а не на полку. От неожиданности она резко обернулась. В полумраке библиотеки её глаза — эти вечно возмущённые карие глаза — расширились, и Драко на мгновение почувствовал что-то вроде мрачного удовлетворения. Напугал. — Тихо, — прошептал Драко, почти не разжимая губ. Из угла за ними наблюдал Забини, притворяющийся, что изучает интересную книгу. Блейз всегда слишком много знал, но сейчас это было неважно. Драко навис над ней, специально заняв всё пространство, чтобы ограничить её движения. Он чувствовал, как его собственная мантия почти касается её, чувствовал запах — снова жасмин, но чуть горьковатый , наверное от старых страниц, и потому кажущийся совершенно чужим, в этом затхлом воздухе. — Мадам Пинс, — раздалось из-за стеллажа, и голос Амбридж скользнул по нервам, как лезвие ножа. — Я решила лично проверить, соблюдается ли новый распорядок. Зубы свело от злости. Он прижал палец к губам, глядя на Грейнджер сверху вниз. Её рука нервно стиснула ремень сумки. Она кивнула. Они двинулись вдоль стеллажей — он впереди, Забини замыкающим. Драко крался бесшумно, как привык за последние месяцы. В соседнем проходе шаги раздались слишком внезапно, и время словно спрессовалось. Драко действовал на рефлексе. Резко схватил её за локоть — кости тонкие, неожиданно хрупкие под пальцами — и потянул вниз. Они почти упали в узкое пространство у пола, и он успел заметить, как Забини растворился в тени книжный стеллажей. Его ладонь легла на её рот раньше, чем она успела сделать вдох. Тепло губ обожгло кожу. Всё внутри сжалось до размеров крошечной, болезненной точки. Гермиона замерла. Он чувствовал, как колотится её сердце, как часто и рвано она дышит через нос. Это было неправильно. Всё это было абсолютно, чертовски неправильно. Он ненавидел тесноту, ненавидел запах её духов, смешавшийся с запахом пыли, ненавидел то, как близко она находилась. Но тело отказывалось повиноваться приказам рассудка. Она была непокорной и мягкой одновременно. Её плечо врезалось ему в грудь, колено касалось его ноги. Даже сквозь плотную ткань мантии он чувствовал, как напряжена каждая её мышца. Как и его собственные. Он прислушивался к голосу Амбридж, но слышал только шум собственной крови. Грейнджер прижималась к нему, потому что деваться было некуда. Его рука всё ещё обнимала её за плечи, и он не убирал её. Не потому, что не мог. А потому что не хотел двигаться. Боялся, что любое движение выдаст то, что происходило у него внутри: странную, зудящую пустоту, которую это безумное соседство заполняло. За соседним стеллажом голос Амбридж прозвучал совсем близко. — После отбоя ученики должны находиться в гостиных. Надеюсь, мне не придётся обнаружить здесь нарушителей. Драко задержал дыхание. В тесном пространстве он чувствовал, как её грудь поднимается и опускается всё медленнее, синхронно с его. Только когда шаги окончательно стихли, он позволил себе убрать руку. Отстранился, но не полностью. Его ладонь скользнула по её мантии, и он сжал пальцы в кулак, чтобы не чувствовать этого предательского тепла. Гермиона сразу отстранилась насколько позволяла теснота и зло прошептала: — Если ещё раз закроешь мне рот, Малфой, я сломаю тебе пальцы. Теперь всё окончательно вернулось на свои места. — Для человека, которого только что не поймали, ты удивительно неблагодарна. — Для человека, который сам здесь после отбоя, ты удивительно разговорчив. Он едва заметно усмехнулся. — Если не собираешься нарушать правила, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и холодно, — хотя бы следи за временем. Она шумно выдохнула, и её взгляд был полон злости. Он уже приготовился к обычной перепалке, но звук шагов мадам Пинс заставил её замолчать. — Ты всегда так шумно паникуешь, Грейнджер? — прошептал он, чувствуя, как его губы почти касаются её волос. Это была ошибка. Слишком близко. — А ты, значит, здесь образец для подражания? Он усмехнулся, хотя внутри всё ещё было неспокойно. Когда они поднялись, Драко заметил, как тщательно она поправляет мантию. Её пальцы дрожали. Он хотел что-то сказать — очередную колкость, чтобы стереть с её лица это растерянное выражение, но слова застряли в горле. Он пропустил её вперёд, оставляя между ними слишком много пустоты, которая казалась неестественной после той тесноты. В коридоре их нагнал Блейз, бесшумный и насмешливый. После обмена колкостями его друг свернул к лестнице, и на несколько мгновений они с Грейнджер остались одни в тусклом свете факелов. Девушка резко развернулась в сторону Гриффиндорской башни и ускорила шаг. Драко смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди разрастается странная, пустая тяжесть. Он должен был что-то сказать. Должен был бросить ей вдогонку очередное оскорбление, унизить, поставить на место. Но язык будто прилип к нёбу. Она скрылась за поворотом, и только тогда Драко позволил себе выдохнуть. Он сунул руки в карманы мантии и медленно двинулся в сторону подземелий. В ушах всё ещё звучало её дыхание, на ладони горело чужое тепло, а в голове пульсировала одна-единственная, абсолютно идиотская мысль: Почему она не отстранилась?

***

В воздухе витал долгожданный запах приближающихся рождественских каникул. Драко шел по коридору замка, направляясь в гостиную Слизерина, в окружении своих верных друзей — Крэбба, Гойла и Пэнси Паркинсон. Завтра был Сочельник, и вечер обещал быть бурным — празднование конца учебной четверти и начало долгожданных каникул. Тяжелые дубовые двери с портретом отворились, впуская четверых пятикурсников, от которых все еще пахло пергаментом, чернилами и той особенной усталостью, что приносит больше радости, чем дискомфорта. — Ну наконец-то! — Забини первым рухнул в обитое зеленым бархатом кресло, закидывая ноги на низкий столик. — Если бы мне ещё раз пришлось описывать двадцать пунктов различий между сывороткой правды и амортенцией, моя голова просто рассыпалась бы на составные части. Пэнси уже колдовала над бутылками сливочного пива, которые предусмотрительно припрятала еще на прошлой неделе. Кто-то из младших курсов — Драко не удосужился разглядеть кто — запустил в камин заклинание, и языки пламени полыхнули изумрудным, отбрасывая пляшущие тени на стены с резными змеями. Гостиная жила своей привычной праздничной жизнью. У дальней стены компания шестикурсников играла в карты, ежеминутно проверяя, не вернулся ли их староста. В противоположном углу две девушки заворачивали подарки в серебристую бумагу, и их палочки оставляли на ленте крошечные сверкающие снежинки, которые таяли через секунду после того, как успевали родиться. Малфой опустился в центральное кресло — то самое, с высокой спинкой, напоминающее трон, — и принял из рук Пэнси теплую бутылку. — За каникулы, — подняла бутылку она, и остальные подхватили. Крэбб уже хлопнул третий бокал огневиски — для крепости, как он выразился. Гойл с сомнением нюхал свой, но пил следом, потому что не хотел выглядеть слабаком. Забини рассказывал какую-то историю про профессора Спраут и мандрагор, но Драко слушал только каждое пятое слово. Он сидел в самом сердце слизеринского веселья — под высокими потолками, сквозь которые проникал зелёноватый свет подводного озера, среди смеха, звонких бутылок и обещания свободы уже завтрашним утром, — и чувствовал себя так, будто смотрит на все это сквозь толстое стекло. Ему было почти тридцать лет, когда он нажал на спуск — нет, не нажал, не так, — когда он активировал артефакт профессора Джеймса Омнитуса. И вот результат: он здесь. В своем пятнадцатилетнем теле. За год до того, как Тёмный Лорд явится в Малфой-мэноре. За два года до того, как Дамблдор упадет с астрономической башни. Он поставил бутылку на стол и закрыл глаза. Вспомни, — приказал он себе. — Вспомни, что было потом. Первый шаг окклюменции всегда был самым легким: глубокий вдох, выдох, и сознание очищается, как гладь черного озера после шторма. Драко построил свой мысленный дворец еще в двадцать два, когда жизнь после войны превратилась в бесконечные судебные слушания и репутацию, которую приходилось собирать по кусочкам. Но сейчас он стал представлять дерево. Это был дуб — не такой, как в Запретном лесу, а ровный, величественный, с корнями, уходящими в самую глубину его сознания, и кроной, теряющейся в тумане. Каждая ветвь — воспоминание. Каждый лист — деталь. Он научился этому методу у целителя, который помогал ему во время экспериментов матери. «Представьте, что ваши воспоминания — это дерево, мистер Малфой. Вы можете забраться на него, изучить каждую ветку. Ничто не потеряно навсегда». Малфой начал подъем. Вот ветка, которую он помнил идеально: первый суд после войны. Он сидит на скамье подсудимых, и его мантия на два размера больше, потому что он потерял столько веса, что мать плакала, видя его. Он помнит, как скрипнуло кресло, когда Гарри Поттер поднялся давать показания. Помнит каждое слово, которое сказал тогда этот самодовольный герой. Но это было не то, что он искал. Выше. Ветка за веткой. Он искал то самое воспоминание — день, когда... когда что? Что происходило с ним в это самое время. Что-то, что должно было объяснить, почему он здесь и куда двигаться дальше. Первая размытая ветка. Драко остановился. Она была прямо перед ним — массивная, старая, покрытая корой, которая выглядела... нечеткой. Как будто кто-то плеснул водой на акварельный рисунок. Он протянул мысленную руку, коснулся ее, попытался ухватиться, но воспоминание не поддалось. Оно скользнуло прочь, оставив только ощущение — горечь во рту и холод где-то в груди. Он попробовал снова. Раз за разом. Ничего. Вторая размытая ветка оказалась еще более неуловимой. Драко чувствовал, что она ведет к чему-то огромному — возможно, к самой важной части его будущей жизни, — но когда он пытался взобраться по ней, кора превращалась в туман, листья рассыпались пеплом, и он проваливался в пустоту. — Драко? — голос Пэнси пробился сквозь туманную дымку. — Ты вообще с нами? Он открыл глаза. Веки казались тяжелыми, как свинцовые. — Что? Да. Конечно. — Я спросила, поедешь ли ты в Париж на рождественские распродажи? Нарцисса говорила, что вы с отцом планируете... — Посмотрим, — ответил он автоматически, но взгляд уже снова ускользал внутрь. Вокруг все шло своим чередом. Кто-то достал изумрудные украшения на елку — кто-то из старшекурсников стащил их из выручай-комнаты, наверное. Пламя в камине окрасилось в красный и золотой — пародия на Гриффиндор, и слизеринцы захохотали, когда Пэнси с брезгливым выражением лица вернула огню зеленый цвет. Адриан Пьюси раскупорил еще одну бутылку огневиски, и его тост за «провал всех экзаменов, которые не сдал бы даже сквиб» вызвал новый взрыв смеха. Малфой снова закрыл глаза. Третья ветка. Четвертая. Каждая новая оказывалась хуже предыдущей. Он поднимался все выше по своему мысленному древу, цепляясь за то, что еще помнил, и с ужасом понимая, что большая часть кроны теперь представляла собой сплошное мутное пятно. Закончил ли он школу? Да — это он помнил. Но выпускной был размытым. Получил ли он Н.И.Т.С.Ы.? Кажется, да. А сколько? И по каким предметам? Пятая ветка исчезла под пальцами, как только он к ней прикоснулся. Сердце заколотилось быстрее. Драко попытался взять себя в руки — окклюмент, мать твою, разве он не учился этому в Дурмстранге? — но паника была сильнее. Слизеринец вдруг понял, что не помнит имен своих профессоров в академии. Плохо помнит лица. Только ощущение — такое же неясное, как эти ветки, — что кто-то был близок с ним. Если память начнёт рушиться... — Драко? На этот раз голос был громче. Он открыл глаза и увидел, что Блейз склонился над ним, вглядываясь в лицо с непривычным для него беспокойством. — Ты как белая сова, приятель. Побледнел весь. Перебрал с огневиски? Мы думали, ты не пьешь эту дрянь. Крэбб и Гойл прекратили жевать. Пэнси замерла с бутылкой в руке. Даже пятикурсники за соседним столом притихли, косясь на их компанию. Драко выдавил улыбку — ту самую, над которой он работал годами в Министерстве, когда нужно было убедить коллег, что Малфои не держат змей в рукавах. — Всё в порядке, — сказал он. — Просто задумался. Экзамены вымотали. Пэнси протянула ему новую бутылку сливочного пива. Он взял, но пить не стал. Смотрел на пузырьки, поднимающиеся к горлышку, и чувствовал, как внутри него разрастается холодная, липкая пустота. Вокруг снова засмеялись — кто-то рассказал анекдот про министра магии, кто-то поджег салют в честь окончания семестра, и зеленые искры полетели под потолок, смешиваясь с отражением озерной воды. Гостиная Слизерина гудела жизнью, и никому не было дела до того, что в центральном кресле подросток с серыми глазами пытается вспомнить, кем он станет. — С Рождеством, — сказал он, поднимая бутылку, и голос его прозвучал ровно, холодно и абсолютно пусто. Остальные ответили хором, и звон стекла заглушил последнюю попытку ухватиться за ветку, которая таяла в сознании, как снег на ладони.