Мертвые бабочки запорхали

Быть человеком хорошим — значит быть в гармонии с собой. А кто вынужден быть в гармонии с другими, тот оказывается в разладе с самим собой.

Ночь в Хогвартсе дышала тяжело и влажно, как спящий тролль. Драко лежал с открытыми глазами с тех пор, как лег в постель. Сон не шёл, а мысли только разгоняли тревогу в груди. Шёлк пижамы прилип к спине — не от жары, а от нетерпения. Нотт, раскинувшись на соседней кровати, издавал ровный, скучный храп, похожий на жужжание толстого шмеля. Крэбб и Гойл, эти человеческие шкафы для хранения еды, даже не шевелились. Где-то около трех ночи Драко бесшумно спустил ноги на холодный каменный пол. Он действовал быстро, с той отточенной грацией, которой его учила мать: никогда не суетись, дорогой, суета — признак плебея. Мантия из чёрного бархата легла на плечи поверх пижамы, скрыв серебристую вышивку с инициалами. Волшебная палочка из боярышника — дюйм, дюйм с четвертью, гибкая, как змея, — скользнула в рукав. — DeLumino, — прошептал он, и воздух вокруг него сжался, проглотив все блики, все тени, сам факт его существования. Он скользнул в коридор, прижимаясь к стене, стараясь уподобиться тени. Пол был ледяным, но Малфой шёл, ставя ступню с пятки на носок — бесшумно, как кот, укравший канарейку. Фильч, этот жалкий сквиб с его Полтергейстом-недоноском, мог бы обнюхать каждый угол, но парень был невидим. Заброшенный кабинет зельеварения встретил его привычным запахом: варёная лягушка, столетняя плесень и что-то сладковато-гнилостное, что профессор Омнитус называл «ароматом истинного мастерства». Дверь в кабинет не была заперта — Малфой знал это. Он наведывался сюда в основном под покровом ночи, чтобы поговорить с Джеймсом о прошлом, о его мыслях и переживаниях, о чувствах, что теперь снова ожили внутри. Слизеринец присел на низком табурете у пыльных парт, наколдовав себе дюжину свечей, что по его желанию отправились освещать все уголки заброшенного помещения. Юноша долго молчал, сжимая побелевшими пальцами край дерева, и просто смотрел в огонь так, будто надеялся вычитать там ответ. Профессор Омнитус парил напротив, скрестив ноги по-турецки в воздухе, и его полупрозрачные пальцы размеренно поглаживали невидимую бороду. Он не торопил. Призракам, в конце концов, спешить незачем — вечность хорошо дисциплинирует. — Здравствуй, Драко, — сказал он наконец, и голос его прозвучал мягче обычного. — Я уж думал, ты совсем про меня забыл. Что-то стряслось? Драко поднял голову. Под глазами залегли синие тени — такие глубокие, что казались синяками. Он не спал одну ночь. Может, две. Слишком многое пришлось повторить перед сдачей экзаменов. — Да, — выдохнул он. Голос Драко дрогнул на одной ноте, как лёд, под которым пошла трещина. — Мне кажется, я начинаю терять свои прежние воспоминания. Омнитус не шелохнулся. Только звёзды, что недавно появились на его мантии мигнули — две погасли, одна зажглась снова. — Я даже воспользовался окклюменцией, — продолжал Драко. — Чтобы освежить в памяти, что прошлый «я» делал на этих зимних каникулах. Но когда начал взбираться по своему «дереву»... увидел нечто. Чего никак не могло быть. Он замолчал. Проглотил ком. Сделал над собой усилие, достойное настоящего слизеринца — не заплакать, не разжать зубы, не отвернуться. — Часть воспоминаний потрескались. Они расплывчаты и неточны. Некоторые детали я вообще не могу вспомнить, сколько бы ни пытался. — Он поднял на профессора серые глаза, в которых плескалось что-то очень похожее на страх. Настоящий, животный страх. Не перед тёмным лордом. Перед самим собой. — Это очень странно. Что происходит? Омнитус долго молчал. Так долго, что пламя в камине успело трижды чихнуть искрами, а где-то над потолком, в Большом зале, пробили полночные часы. Потом он медленно опустился на пол. Призраки не касаются камня — он прошёл сквозь него на дюйм, оставив между собой и полом тонкую ледяную прослойку. — Думаю, — сказал он тихо, и в этом шёпоте не было ни насмешки, ни менторства, — всё это является нормой. Драко. Для того, кто пытается переписать время. — Нормой? — Драко дёрнулся, как от удара. — Мои воспоминания рассыпаются на куски, а вы называете это нормой⁈ — Я называю это ценой. — Омнитус поднял прозрачный палец. — Вы сейчас переписываете свои старые воспоминания. Каждое ваше новое решение, каждый другой выбор — и прошлое меняется, как песок под ногами. Оно ускользает, Драко. Меняется. Трещины, о которых вы говорите — это швы от вашей собственной работы. Драко побелел ещё сильнее. — То будущее, которым вы жили... — профессор посмотрел на него почти с жалостью, и от этого взгляда стало ещё страшнее. — Оно начинает покрываться плёнкой. Как зеркало, которым давно не пользовались. Отражения тускнеют, а потом исчезают совсем. — Насовсем? — прошептал Драко. — Есть вариант, что вы можете совсем о нём забыть. — Омнитус развёл руками. — Весь ваш другой мир. Другую жизнь. Другого себя. Всё, что вы сделали, всё, что видели — сгинет без следа, как будто вы просто... проснулись. В кабинете всегда было тихо и спокойно. Словно дух профессора отгонял любые звуки извне, то же самое касалось и вторжения в его скромную обитель. — Но я полагаю, есть и другой вариант, — добавил профессор чуть мягче. — Всё так и останется. Просто расплывчатыми обрывками, как из полузабытого сна. Кто его знает... Он замолчал, глядя, как Драко судорожно сжимает переносицу, пытаясь взять себя в руки. У мальчишки тряслись пальцы. — Я не хочу забывать, — сказал Драко глухо, сквозь стиснутые зубы. — Я там... я там был другим. — Знаю, — ответил Омнитус. — Именно поэтому вы сейчас здесь, а не в спальне с Краббом и Гойлом. Вы платите за свой новый путь старыми воспоминаниями. Вопрос только — согласны ли вы платить дальше? Драко молчал долго. Так долго, что огонь в камине догорел почти дотла, оставив только алые угли, похожие на россыпь драгоценных камней. Потом он поднял голову. В глазах его не было страха. Только холодная, тяжёлая решимость — та самая, что отличает настоящих слизеринцев от просто умных мальчиков в зелёных галстуках. — Плачу, — сказал он. — И буду платить. Сколько потребуется. Омнитус кивнул — медленно, торжественно, как судья, утверждающий приговор.

***

Дом встречал Драко тем же холодным величием, что и каждый год: длинные коридоры с высокими потолками, в которых звук шагов терялся ещё до того, как успевал стать эхом; тяжёлые гобелены, приглушающие свет каминов; окна, за которыми лежал неподвижный зимний парк. Менялись гости, оттенки мантии у матери, меню ужина, количество свечей в парадной столовой — но сама атмосфера оставалась неизменной: торжественная, безукоризненная и чуть холоднее, чем следовало бы дому, где собираются праздновать. Уже с порога его встретил знакомый запах воска, хвои и старого камня. Высокие окна отражали серое зимнее небо, камины горели ровно, без треска, словно даже огонь здесь соблюдал правила приличия. За тёмными стеклами медленно кружил снег, ложась на статуи в саду и чёрные ветви старых деревьев. По аллее, как всегда, расхаживали белые павлины — неторопливо, важно, будто сторожили границы фамильного достоинства не хуже заклинаний. Внутри всё уже было готово к приёму. Домовые эльфы двигались почти бесшумно; серебро на длинном столе сверкало так ярко, что слепило глаза. К вечеру начали прибывать гости. Одни и те же лица, знакомые с детства: холодные рукопожатия, одинаково сдержанные улыбки, осторожные разговоры, в которых любая фраза значила немного больше, чем звучала. Нарцисса Малфой, как всегда, держалась так, будто весь вечер был заранее выверен до мелочей: ни одного лишнего жеста, ни одного случайного взгляда. Люциус же говорил мало, но достаточно, чтобы вокруг него сохранялась привычная настороженная дистанция. Драко отвечал, когда к нему обращались, и почти не слушал. Чужие голоса смешивались в ровный фон. Ему всё чаще казалось, что каждый такой разговор он уже когда-то слышал — возможно, не раз, просто с другими именами и в другом порядке. После ужина, когда часть гостей ещё оставалась в гостиной, мать остановила его у двери. В её руках была длинная тёмная коробка. — Думаю, это хотя бы немного тебя заинтересует. Он поднял крышку. Внутри лежал старый французский том по артефакторике — издание, которое он безуспешно пытался найти последние месяцы. — Ты всё-таки нашла его. — Это заняло больше времени, чем должно было, — спокойно ответила мать. — Продавец оказался удивительно жадным человеком. — Значит, ему повезло пережить переговоры, — сухо заметил Драко. Уголок её губ дрогнул. Из кресла у камина отец поднял взгляд: — Надеюсь, книга стоит тех усилий, которые вокруг неё устроили. Драко перелистнул несколько страниц. Старые схемы артефактов, рукописные пометки на полях, почти исчезнувшие от времени. — По крайней мере, она честнее большинства сегодняшних разговоров. Отец коротко усмехнулся — почти незаметно. — Праздничное настроение, как вижу, в полном порядке. — Оно никогда не было моей сильной стороной. Позже он поднялся к себе. Комната встретила тишиной и спокойствием. Он скучал по ней. После того как они с матерью разрушат всё в этом крыле, Малфой и не мечтал снова оказаться здесь. В камине медленно тлели поленья, но даже тепло не помогало избавиться от ощущения внутренней пустоты, которая последние недели только становилась отчётливее. Он поставил книгу на стол, но так и не открыл её. Вместо этого подошёл к окну. Сад внизу был почти чёрным, только снег серебрился в лунном свете. Собственное отражение в стекле казалось чужим: слишком бледное лицо, слишком усталый взгляд. Он долго смотрел наружу, будто надеялся увидеть там ответ на вопрос, который всё чаще возникал без приглашения: почему, когда всё наконец стало спокойно, внутри по-прежнему будто чего-то не хватало? Никакой опасности. Никакого давления. Никаких решений, от которых зависит больше, чем хотелось бы. И всё же покой не приносил облегчения. Он присел на краю кровати, не включая люстру. Серебряные змейки на столбиках балдахина тускло поблёскивали в полумраке, их рубиновые глаза казались крошечными каплями засохшей крови. Зелёный шёлк стен — тот самый, который Нарцисса заказывала у гоблинов-ткачей ещё до его рождения — в темноте терял свою роскошь и становился просто чёрным. Как и всё в этой комнате. Как и всё в его жизни последние несколько лет. Драко провёл рукой по прохладной простыне. Шёлк. Всё время шёлк. Мать не выносила хлопка. «Слишком грубо для кожи, мой дракон», — говорила она. Он помнил это. Помнил, как в детстве она заворачивала его в эти же простыни, напевая колыбельную на парселтанге. Следующие дни прошли почти одинаково. Поздние завтраки. Короткие разговоры. Редкие визиты знакомых семей. Чтение, которое не удерживало внимания дольше нескольких страниц. К четвёртому вечеру он почувствовал почти физическую необходимость выбраться из дома. За ужином он отложил вилку и сказал: — Я ненадолго зайду к Забини. Мать подняла глаза: — Сегодня? — Да. — Вернёшься к полуночи. Это прозвучало не как вопрос. — Разумеется. Отец лишь кивнул, не отрываясь от бокала. Через несколько минут тяжёлые двери поместья закрылись за ним. За воротами он сразу аппарировал. Холод оказался резким и сухим. Французская деревушка встретила его безмолвием. Несколько домов стояли полузаваленными, крыши местами провалились, в окнах не было света. Снег забивался в трещины каменных стен, ветер тянулся по пустой улице, поднимая мелкую ледяную пыль. Дом профессора нашёлся у самого края деревни. Если бы он не знал, где искать, прошёл бы мимо: полуразрушенный фасад, перекошенная дверь, часть крыши обрушилась внутрь. Он поднял палочку. — Homenum revelio. Тишина. — Specialis revelio. Над дальней комнатой вспыхнула тонкая серебристая сеть. Спальня. Пол под ногами скрипел так, будто собирался провалиться в любой момент. Кровать всё ещё стояла у стены, перекошенная, с почти ушедшей вниз одной ножкой. Ниша над изголовьем выглядела совершенно пустой. Слишком подозрительно. Он шагнул ближе и сразу почувствовал магию — тонкую, старую, многослойную. Защита, о которой говорил Омнитус. Не грубая и не очевидная, а именно такая, какую ставят люди, привыкшие, что ищущий должен понимать, что делает. — Finite clausura. Ничего. — Dissolvo sigillum. По воздуху прошла рябь. Третье заклинание далось тяжелее: — Aperio arcanum. На этот раз защита отозвалась резким холодом. В нише что-то щёлкнуло. Перед ним появилась маленькая тёмная коробка. Он осторожно достал её, левитируя в воздухе перед глазами. Ещё пара диагностических заклинаний, чтобы убедиться что он может их коснуться. Всё было чисто. Драко раскрыл коробку, внутри лежали два кольца. Тонкие, почти невесомые, они переливались матовым серебром. Каждое состояло из трех вращающихся сегментов, напоминающих чешуйчатую кожу змеи, свернувшейся в кольцо. Достаточно было прокрутить их в правильном порядке — и ты больше не ты. Он повернул первую. Затем вторую. Потом третью. Механизм двигался почти бесшумно. Профессор не солгал: три поворота — и души носителей меняются местами. Кольца выглядели слишком простыми для такой магии. Даже странно — почти как обручальные. Эта мысль мелькнула и тут же вызвала раздражение. Он проверил остатки защитных чар ещё раз, убрал коробку во внутренний карман мантии и быстро оглянулся. Дом снова замолчал. Снаружи ветер ударил сильнее, поднимая снежинки крутиться в зимнем танце. Теперь они были у него. Впервые за последние дни внутри возникло нечто похожее на удовлетворение. Чёткое, ясное, почти холодное. Наконец — цель, напротив которой он поставил галочку. Он аппарировал прочь, уже думая о следующем шаге.

***

Очередной зимний вечер в Малфой-мэноре всегда был делом отлаженным, как часовой механизм. В камине пылал огонь, а эльфы подали к ужину трюфеля, доставленные из Франции специальным порталом. Гостиная, убранная серебром и чёрным деревом, дышала вековым спокойствием: свечи в хрустальных люстрах горели ровно, а высокие окна были затянуты морозными узорами, сквозь которые не проникал ни единый звук извне. Драко сидел в кресле с высокой спинкой, тыквенный сок в его бокале давно стал комнатной температуры и не приносил ему никакого удовольствия. Он смотрел на родителей — Люциус Малфой отложил «Ежедневный пророк» с таким видом, будто газета оскорбила его лично. Его длинные платиновые волосы блестели в свете свечей, а палец в серебряном кольце-печатке мерно постукивал по подлокотнику. — Драко. — Голос отца сочился ледяным спокойствием, под которым чувствовалось растущее раздражение. — Ты уже третий вечер сидишь как погребённая банши. Если у тебя есть какие-то проблемы с учебой, я уверен, Северус... — Зачем ты сразу переводишь все стрелки на Северуса? Я вполне способен справиться со своими проблемами самостоятельно,— сказал Драко. Нарцисса, сидевшая с идеально прямой спиной на диване напротив, подняла глаза от вышивания. Её длинные светлые волосы были убраны в безупречную прическу, но Драко заметил, как дрогнула её рука с магической иглой. — Мой милый, ты и правда такой бледный в последние дни, — мягко сказала она. — Может быть, тебя кто-то расстроил в школе? Это грязнокровка Грейнджер и Гарри Поттер? — Дело не в этом, мама. Драко поднялся. Он чувствовал себя так, будто стоит на краю обрыва, и позади него — руины всего, что он когда-либо знал. Где-то глубоко внутри шепотом звучал голос того, другого Драко — того, кто стоял в этом же доме через два года, с черной меткой на предплечье, и смотрел, как отец уходит в Азкабан. — Я хочу поговорить о... о наших планах. Люциус приподнял бровь. — Наши планы всегда были ясны, Драко. Ты заканчиваешь Хогвартс с достойными отметками, мы подыскиваем тебе подходящую партию... — Я не о женитьбе. — Голос Малфоя младшего прозвучал резче, чем он планировал. Он сделал глубокий вдох. — Я о... о том, кого вы ждете. Тишина в гостиной стала осязаемой. Она повисла в воздухе, тяжёлая, как штора в тронном зале. Нарцисса замерла с иглой на полпути к канве. Люциус медленно повернул голову к сыну, и его лицо, обычно непроницаемое, на секунду исказилось — Драко не разобрал, гневом или страхом. — Я знаю, что он вернулся, — сказал Драко. Он слышал свой голос словно со стороны — чужой, слишком взрослый, слишком усталый. — Знаю, что прошлым летом ты был на встрече. Знаю, что ты снова надел маску. Нарцисса уронила вышивание. Бледно-голубая нитка потянулась за иглой, упавшей на ковёр, и никто не сделал движения поднять её. — Драко, — голос матери дрогнул, — откуда тебе... — Это не важно, мама, — сказал Драко сверля родителей непокорным взглядом. Они должны поговорить с ним об этом. На этот раз пауза длилась ещё дольше. Люциус поднялся без спешки. Его движения были плавными и излучали силу и спокойствие. Именно это и было хуже всего. Он подошёл к камину, встал спиной к огню, и тень от него легла на ковёр длинной тёмной полосой. — Скажи это ещё раз, — произнёс он, — и очень внимательно выбери слова. Драко выдержал взгляд. — Я точно знаю, что он вернулся. Тонкие губы Люциуса едва заметно дрогнули. От гнева и холодного раздражения. — Кто дал тебе право повторять чужие разговоры так, словно ты понимаешь их смысл? — Мне не нужно твоё разрешение, чтобы озвучивать свои мысли. Теперь уже отец заметно напрягся. Драко надеялся что он сможет держать себя в руках. И впервые в голосе появилось что-то новое. Не только злость, подозрение. — Объясни. Драко почувствовал, как внутри поднимается знакомое ледяное напряжение. Тот самый момент, где ошибка будет стоить слишком дорого. — Если он снова соберёт вокруг себя прежних людей, — сказал он осторожнее, — никто из них не останется в безопасности. Даже те, кто думает иначе. — Это ты решил сам? Или тебе помогли? — мягко спросил Люциус. Слишком мягко. Опасность в нём теперь ощущалась почти физически. — Северус? Дамблдор? Или, может быть, твои новые школьные наблюдения внезапно сделали тебя политиком? — Мне не нужен никто, чтобы видеть очевидное, отец. Люциус подошёл ближе. Теперь между ними оставалось меньше шага. — Очевидное? — почти шёпотом повторил он. — Очевидное, Драко, в этом доме определяю я. Он остановился так близко, что Драко увидел собственное отражение в холодных серых глазах отца. — А теперь ты объяснишь мне, почему говоришь так, будто присутствовал там, где тебя быть не могло. Нарцисса резко поднялась. — Люциус… — Нет. Он даже не посмотрел на неё. Пальцы Люциуса поднялись к подбородку сына и чуть сильнее, чем требовалось, заставили повернуть лицо к свету. Жест почти спокойный. Но унизительный. Контроль. — Последние недели ты говоришь иначе. Смотришь иначе. Даже молчишь иначе. Пауза. — И мне не нравится, когда в моём доме появляются вещи, которых я не понимаю. Драко выдержал это прикосновение. Хотя сердце билось слишком быстро. — Тогда пойми главное, — сказал он тихо. — Если ты снова станешь ему нужен, это будет не честь. В глазах Люциуса впервые мелькнуло настоящее раздражение. — Осторожнее. — Это будет начало конца. Рука на подбородке исчезла. Очень медленно. Люциус сделал шаг назад. Но это не означало, что напряжение спало. Наоборот. Теперь он смотрел так, будто мысленно уже проверял десяток вариантов: одержимость, ложь, влияние, заклинание, предательство. — Ты произносишь опасные слова с удивительной уверенностью, — сказал он. — Да ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — голос отца был тих, и это было страшнее крика. — Ты вырос в тепле и сытости благодаря тому, что я делал правильные ставки. Благодаря тому, что я понимал, с кем иметь дело, а с кем — нет. Темный Лорд... — Он безумен, — перебил Драко, и его голос сорвался, выдав уже не шестнадцатилетнего мальчика, но что-то иное, за маской будущего. — Он уничтожит всё, что мы построили. Он сделает из нас... — голос дрогнул, — он сделает из нас рабов. Или мертвецов. Или хуже. — Нет, — холодно возразил Люциус. — Потому что кто-то внушил тебе, что страх можно выдавать за дальновидность. Нарцисса наконец подошла ближе и встала между ними — не полностью, но достаточно, чтобы нарушить линию удара. — Он наш сын. — Нет, он — жалкий, трусливый мальчишка! — прошипел он, и его дыхание обожгло щеку Драко. — Ты смеешь стоять здесь, в доме твоих предков, в доме, который я сберег для тебя, и читать мне лекции о чести? Ты... — Люциус! — Нарцисса вцепилась в руку мужа, пытаясь разжать его пальцы. — Ты делаешь ему больно! — Пусть будет больно! — рявкнул Люциус, но пальцы разжались. — Пусть поймет, что Малфои не бегут. Малфои не прячут голову в песок, когда наступают перемены. Малфои... — Малфои остаются в живых, — тихо сказал Драко. Он стоял прямо, хотя воротник мантии был помят, а на скуле горел красный след. — Малфои сохраняют свою семью. Малфои смотрят вперед и видят не гордость, а возможность выжить. Ты учил меня этому с детства, отец. Или я ошибаюсь? Люциус замер. Его рука медленно опустилась. Повисла тишина. Только дрова потрескивали в камине, да где-то далеко в коридоре эльф возился с рождественскими гирляндами. Нарцисса опустилась на колени перед сыном — она, леди Малфой, никогда не стоящая на коленях ни перед кем — и взяла его лицо в ладони. — Что случилось с тобой? — прошептала она, вглядываясь в его глаза, и в её голосе слышалась мольба, которую Драко никогда раньше не слышал. — Кто... что сделало тебя таким? Драко посмотрел на мать. На её тонкие пальцы, дрожащие у его щек. На отца, стоящего позади неё с потерянным видом человека, у которого вдруг разбилась любимая статуэтка. — Я просто понял, — сказал он медленно, подбирая слова, — что быть Малфоем — значит выбирать свою сторону. Не ту, что обещает власть, а ту, что оставит нас вместе. Он опустился на колени рядом с ней и взял её руки в свои. — Я не прошу идти к Поттеру. Я не прошу становиться кровными предателями. Я прошу только об одном — дайте нам шанс. Найдите причину отстраниться. Болезнь. Путешествие. Что угодно. Но не позволяйте ему забрать вас. Потому что если он позовет — мы потеряем всё. Люциус долго молчал. Его лицо, обычно безупречная маска аристократического превосходства, было странно открытым — и в нем читалась борьба. Борьба между всем, во что он верил всю жизнь, и тем, что он видел в глазах сына. Правдой, которая была страшнее любой лжи, которую он когда-либо произносил. Драко увидел: отец не поверил. Но услышал. А это уже было больше, чем в прошлой жизни. — Подумай об этом, — тихо сказал Драко, поднимаясь. — У нас есть время. Немного. Но оно есть. Он поцеловал мать в лоб, чувствуя, как её пальцы вцепились в его мантию, не желая отпускать. — Доброй ночи, мама. Доброй ночи, отец. Он вышел из гостиной, и дверь за ним закрылась с едва слышным щелчком. Нарцисса осталась стоять на коленях, прижимая платок к губам, чтобы не разрыдаться. Люциус смотрел на закрытую дверь, и его пальцы бессознательно сжимали перламутровую рукоять трости, которую он так и не взял. — Что это было? — прошептала Нарцисса. Люциус не ответил. Он смотрел на огонь, и впервые за много лет ему казалось, что он ничего не понимает. А главное — он не понимал, как его сын, его избалованный, капризный сын, смотрел на него так, будто уже не был ребенком. В камине прогорали последние поленья, и тени по стенам метались, как встревоженные дементоры.