Мертвые бабочки запорхали

Разве можно объяснить кому-то другому то, что не удается объяснить самому себе?

Утро наступило раньше, чем хотелось бы. Гермиона проснулась резко — не от звука, а от ощущения. Тонкого, тревожного, словно мир вокруг едва заметно дрогнул. Дискомфорт. Неестественность. Она не сразу поняла, в чём дело. Лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к вязкой, тяжёлой тишине подземелий. Здесь не было привычного шороха занавесок, приглушённых девичьих голосов, скрипа половиц. Лишь глухое каменное безмолвие и далёкое, почти водяное эхо — ведь за стенами медленно двигалась пучина Чёрного озера. Потом она почувствовала тело. Тяжёлое. Чужое. Слишком другое. Ощущения обрушились сразу — плотные, непривычные. Она поморщилась, едва заметно, от напряжения внизу живота, от чуждой телесности, которая не подчинялась её прежним ощущениям. Жар поднимался изнутри, растекался под кожей, делая воздух душным. Обычно она зябла всегда — куталась в одеяло, прятала нос в его край, сворачивалась клубком, спасая каждую каплю тепла. Но сейчас одеяло валялось в ногах, забытое, ненужное. А ей всё равно было жарко. Это было так невыносимо, что хотелось сбросить даже собственную кожу. Гермиона открыла глаза. Каменный потолок. Серый. Незнакомый. Она резко села и тут же пожалела об этом. Голова закружилась, мышцы откликнулись тянущей болью. Тренировки Малфоя напомнили о себе без малейшей деликатности. Его сердце билось иначе — ровно, тяжело, с непривычной, почти давящей силой. — Отлично, — тихо произнесла она. Его голосом... Звук вышел слишком спокойным. Почти уверенным. Она провела рукой по лицу — по чужому, мужскому лицу — и заставила себя вдохнуть снова. Медленно. Контролируемо. Соберись. Она привстала и взгляд тут же упёрся в откровенную выпуклость на его брюках. Вот оно что. Вот что значило это странное, давящее, чужеродное чувство внутри. Естество Малфоя оказалось… внушительным. Гермиона не нашла бы другого слова, даже если бы перерыла всю библиотеку Хогвартса. Оно упиралось в ткань белья, тёрлось о неё с каким-то мучительным, неудобным упрямством, и ей вдруг стало совершенно невозможно отвести взгляд. Она тупо пялилась вниз. Прямо на его пах. «Что мне с этим делать?» — пронеслось в голове паническим шёпотом. Почему он ничего не сказал?! Он что, думал, она сама догадается? Что это — проверка на проницательность? Жар ударил в лицо такой силы, что уши загорелись. Ей было стыдно. Стыдно до тошноты, до дрожи в пальцах, до желания провалиться сквозь кровать. Потому что она вдруг поняла — с унизительной, кристально ясной отчётливостью — что его телу нужно в уборную. Сейчас. Немедленно. И ей… ей придётся прикоснуться к этой штуке? Боже. Она не была готова к этому. Ни один учебник, ни одно заклинание, ни одна логическая цепочка не вели сюда. Она — Гермиона Джин Грейнджер, гордость Гриффиндора, лучшая ученица своего курса — просыпается в чужой спальне, в чужом теле, и у неё сейчас случится инфаркт от необходимости воспользоваться мужским туалетом. «Ты справилась с оборотнем, — сказала она себе голосом, который внутри неё прозвучал жалко. — Ты выжила в Запретном лесу. Ты обращалась с зельями, которые могли взорваться в любую секунду. Ты справишься и с этим». Она сжала зубы. В конце концов, это всего лишь физиология. Всего лишь тело. Пусть и не её. Пусть и с этим… придатком. «Ладно, Малфой, — прошептала она, обращаясь к нему — или к себе? — или в пустоту. — Надеюсь, ты оценишь ту жертву, на которую я иду ради твоего проклятого мочевого пузыря». Гермиона поднялась — осторожнее, чем в первый раз. Центр тяжести всё ещё казался смещённым, но уже не так резко, как вчера. Ноги слушались лучше. Пальцы — тоже. Прогресс. Она зашла в ванную (смежную со спальней комнатой) и закрыла за собой дверь. Щёлкнула задвижка — и мир сжался до размеров тесного уголка, кафеля под босыми ногами и этой… проблемы. Проблемы, которая существовала между ног и напоминала о себе с каждой секундой. Гермиона встала перед унитазом. Посмотрела вниз. Посмотрела на унитаз. Снова вниз. — Это просто тело, — прошептала она голосом Малфоя — низким, чужим, который всё ещё пугал её саму. — Просто биологический процесс. Ты знаешь теорию. Но жизнь не готовила её к тому, что придётся держать это. Направлять. Контролировать. Она замерла, пытаясь вспомнить, как это делают мальчишки. Мельком, в детстве, она видела — они просто подходили, расстёгивали… и всё. Без лишних размышлений. У них это было встроено куда-то в спинной мозг. Но у неё не было. Дрожащими пальцами — длинными, мужскими, с выступающими суставами, чужими до омерзения — Гермиона начала стягивать пижамные брюки. Она отвела ткань в сторону. Зажмурилась на секунду. Потом всё-таки открыла глаза — потому что вслепую было страшнее. «О боже, — пронеслось в голове. — О боже, оно действительно так выглядит. И оно… моё. Ненадолго. Но всё равно моё». Стыд обжигал щёки — его щёки, с едва пробивающейся щетиной, которую она чувствовала кожей, и это сводило с ума. Она, Гермиона Грейнджер, стояла здесь, держала в руке это и пыталась прицелиться. — Я никогда, — прошипела она сквозь зубы, — никогда никому об этом не расскажу. Даже под сывороткой правды. Даже под Круциатусом. Гермиона замерла, будто прислушиваясь к собственному телу — чужому, упрямому, живущему по каким-то своим, недоступным ей законам. Напряжение не исчезало — напротив, становилось только острее, почти болезненным, давящим изнутри. Она нахмурилась, пытаясь осмыслить происходящее не как смущённая девушка, а как ведьма, привыкшая искать причину. И причина была… очевидной. Она опустила взгляд — и тут же пожалела об этом. Тело Малфоя находилось в состоянии, которое делало задачу практически невыполнимой. — О, — тихо, с обречённым пониманием произнесла она. Физиология, о которой она читала лишь вскользь, сейчас безжалостно демонстрировала себя на практике: напряжение не просто мешало — оно буквально не позволяло телу выполнить элементарную функцию. Гермиона сжала переносицу пальцами, на мгновение закрыв глаза. — Разумеется, — пробормотала она. — Конечно. Почему бы не усложнить всё ещё больше. Она попыталась снова — осторожно, почти с научной отстранённостью, как будто экспериментировала с новым зельем. Но тело не поддавалось. Ни малейшего результата. Ни намёка на облегчение. Тогда она резко выдохнула и, стиснув зубы, опустилась на край унитаза. Это должно было сработать. Должно. Но и здесь её ждало лишь глухое, унизительное ничто. Минуты тянулись вязко, как патока. Попытки сменяли друг друга — стоя, сидя, чуть наклонившись вперёд, потом назад — но всё было тщетно. Тело оставалось непреклонным, словно издеваясь над её отчаянными усилиями. Раздражение вспыхнуло резко, почти спасительно, вытесняя смущение. — Да что не так с этой штуковиной?! — прошипела она, уже не заботясь о том, как звучит её — его — голос в замкнутом пространстве ванной. Ответа, разумеется, не последовало. Только всё то же напряжение. Та же нервозность. Гермиона застыла, тяжело дыша, и вдруг её взгляд скользнул в сторону душевой кабины. Она замерла. Решение было… примитивным. Почти варварским. Но, по крайней мере, оно не требовало точности. Не требовало контроля, которого у неё сейчас не было. Гриффиндорка медленно выпрямилась, провела рукой по лицу и коротко кивнула самой себе, словно подписывая негласный договор: — Это точно должно сработать. С этими словами она направилась к душевой, распахнула дверцу и шагнула внутрь. Холод плитки под ногами отрезвил, вернул ощущение реальности. Здесь, в ограниченном пространстве стеклянных стенок, всё казалось проще. Менее… требовательным. Она упёрлась ладонью в стену, закрыла глаза и впервые за всё это время перестала бороться. Перестала контролировать. И только тогда упрямое тело, наконец, уступило. Процесс занял вечность и три секунды. Шум воды из душа показался ей оглушительным — наверное, весь Слизерин слышал этот позор. Она закончила, кое-как всё убрала, натянула одежду обратно и выдохнула с облегчением. Гермиона подошла к раковине и посмотрела в зеркало. На неё смотрел Драко Малфой — красный как рак, с мокрым лбом и бешеными глазами. — Ты никогда не узнаешь об этом, — сказала она его отражению. — Никогда. Она плеснула в лицо холодной водой, провела все гигиенические процедуры, включая бритье лица и укладку волос, растрёпанных после сна, благо она знала нужные заклинания. Затем она вытерлась его полотенцем и вышла. Уже в комнате её встретило зеркало в полный рост. Светлые волосы, холодные серые глаза. Чёткие скулы. И выражение — непривычное, чуждое его обычной надменности. Он был красивым, почти прозрачным. Гермиона задрала футболку, что надела вчера в полной темноте спальни, и забралась под одеяло, стараясь отделиться от тела и обстоятельства. Но теперь, когда в комнате никого не осталось и огромное зеркало словно само шептало ей, прося изучить его. Гриффиндорка прищурилась, наклонила голову, рассматривая отражение. Повернулась боком, затем спиной, медленно стягивая пижаму. Движения были осторожными, почти исследовательскими. Тело оказалось подтянутым, сильным. Чётко очерченные мышцы — результат регулярных тренировок. Всё в нём было выверено, собрано, словно создано для уверенности и контроля. Она остановилась, глядя на себя — на него — чуть дольше, чем следовало. Слишком внимательно. Его взгляд был таким прямым и изучающим. Нет. Слишком мягко. Она выпрямилась, расслабила лицо, убрала лишние эмоции. Пустота. Лёгкое превосходство. Сдержанность. — Терпимо, — пробормотала она. За дверью послышались шаги. Мужские голоса. Смех. Гермиона вздрогнула — реальность вернулась мгновенно. Она быстро оглядела комнату, пытаясь зацепиться за детали. Кровати. Тёмные ткани. Сундуки. Всё аккуратно, но без той строгой, почти педантичной системы, к которой она привыкла. Холод утреннего воздуха скользнул по обнажённой коже — коже Малфоя, — и это ощущение показалось ей почти чужим, будто она касалась не её, а кого-то другого, тоже жившего в этом теле. Лёгким движением палочки она призвала рубашку со шкафа, и та послушно сорвалась с вешалки, плавно скользя к ней по воздуху. Но прежде чем ткань коснулась её плеч, взгляд Гермионы зацепился за тонкую цепочку на шее. Кольцо. Оно покоилось на уровне ключиц, едва заметно покачиваясь, но в нём было нечто большее, чем простое украшение. Словно живая искра, заключённая в металл, оно источало тихое тепло — не обжигающее, а глубинное, проникающее внутрь. Магия в нём не просто жила — она дышала, текла, отзывалась на каждое движение, на каждый вдох. Гриффиндорка задержала дыхание, ощущая, как это тепло странным образом переплетается с её собственной магией, усиливая её, наполняя чем-то чуждым и древним. На долю секунды ей показалось, будто кольцо наблюдает за ней. Странная вещь. С усилием оторвав взгляд, она стряхнула наваждение и позволила рубашке опуститься на плечи. Ткань скрыла кожу, а вместе с ней — и тревожное ощущение чужой силы, которое, впрочем, не исчезло до конца. Когда она затянула галстук, на секунду замерла. Непривычно. Слишком… туго. Мантия легла на плечи тяжело, структурно. В этом теле всё ощущалось иначе — чётче, оформленнее, словно каждая деталь имела своё место и вес. Гермиона выдохнула. — Веди себя как он, — тихо напомнила себе. Она направилась к выходу, выверяя каждый шаг. Гостиная Слизерина была почти полной. Разговоры, приглушённый смех, шелест страниц. Но стоило ей появиться — воздух изменился. Не тишина. Внимание. Гермиона почувствовала это сразу — и не остановилась. Шаг — ровный. Взгляд — вперёд. Плечи — расслаблены. Уверенность — спокойная, почти холодная. С лёгкой примесью презрения. — Малфой. Она повернула голову. Пэнси Паркинсон, ну конечно. Девушка узнала её голос мгновенно. Та сидела на диване, закинув ногу на ногу, и смотрела внимательно — оценивающе, с лёгким оттенком собственничества. — Ты вчера так резко исчез, — протянула Пэнси. — Даже не попрощался. Гермиона выдержала паузу. Короткую. Достаточную. — Значит, не счёл нужным, — спокойно ответила она. Пэнси прищурилась. Секунда. Затем вторая. — Твоя раздражительность, Малфой, не даёт тебе права разговаривать со мной в таком тоне. Я не твоя личная груша для битья. Угомонись. Это уже опасно. Гермиона чуть наклонила голову. — Ты права, Пэнси. Ты не груша. Ты — заноза. Которая любит поучать. Можешь не трогать меня сегодня? Пауза затянулась — тонкая, почти звенящая. Потом Пэнси усмехнулась. — Как скажешь. Только смотри первый не нарушь свою молчанку. И отвернулась к Дафне Гринграсс, с которой в это время вела диалог. Гермиона не стала ждать продолжения, просто развернулась и пошла к выходу, тяжело переступая полог гостиной, с руками, погружёнными в карманы его брюк. Он же так ходит? Сердце билось быстро, почти яростно. Но лицо оставалось спокойным. Первое испытание — пройдено. Она вышла из ледяного сумрака подземелий — наверх, к свету, который после серых каменных сводов казался почти резким, почти чужим. Большой зал уже наполнялся учениками. Шум голосов, звон посуды, движение — всё привычное, но сегодня искажённое её восприятием. Атмосфера, казалось, давила на всех присутствующих. В центре преподавательского стола, как неизменный кошмар, восседала Долорес Амбридж. Одного взгляда на неё хватало, чтобы аппетит исчезал без следа. Розовое пятно посреди зала, чуждое и липкое, словно нарочно портящее любое утро. Тусклый свет, пробивающийся сквозь высокие окна, только усиливал это ощущение. Гермионе показалось, что весь замок словно утонул в серой, вязкой усталости. Она, с внутренним усилием, направилась к слизеринскому столу. К его месту. Гриффиндорка знала, где он сидит. Но не знала — что он ест. И эта мелочь вдруг показалась опасной. Может ли именно она выдать её? Гермиона сдержанно опустилась на скамью рядом с Забини и коротко кивнула — сухо, почти лениво, как это сделал бы Малфой. Тот лишь хмыкнул в ответ, не поднимая глаз. Он неторопливо ел кашу с сухофруктами и одновременно пробегал взглядом письмо, только что доставленное совой. Идеально. Никакого лишнего внимания. С других сторон посыпались приветствия — короткие, небрежные. Несколько парней втянули её в лёгкий разговор. Гермиона отвечала спокойно, ровно, почти автоматически — и с облегчением поняла, что справляется. Но тело… Тело не разделяло её уверенности. Оно требовало еды. Гермиона едва заметно нахмурилась. Она и представить не могла, что у Малфоя такой аппетит. Это ощущение было почти навязчивым, как если бы само тело напоминало о себе, требуя подчинения. Не желая привлекать внимания, она потянулась к ближайшему подносу и взяла первый попавшийся сэндвич, а затем — тарелку тыквенной каши. Движения — уверенные. Внутри — напряжение. Ей казалось, что это видно, что все вокруг всё замечают. Что каждый взгляд — задерживается на ней на лишнюю секунду дольше. Что они видят: не Малфоя, а самозванку. Девчонку, застрявшую в теле высокомерного, холодного придурка. Она заставила себя жевать медленно, не спеша, как он. Подняла взгляд — лениво, с лёгкой скукой. И всё же… искала. Где он? Где Драко в её теле? Почему его нет? Опаздывает? Или… Не придёт? — Ты кого-то ищешь, дружище? Гермиона чуть повернула голову. Грэгори. Она выдержала короткую паузу — ровно настолько, чтобы это выглядело естественно. — Нет, — спокойно ответила она. — Просто осматриваюсь. И, чуть прищурившись, добавила: — С каких пор ты пялишься на меня во время еды, Грэг? Тот неловко усмехнулся. — Прости… просто ты сегодня какой-то молчаливый. — Такой же, как всегда, не понимаю, почему все сегодня норовят указывать мне, какой я. Девушка быстро схватила стакан с тыквенным соком, скрывая паузу за глотком, и позволила себе короткий, почти раздражённый выдох. Это сработало. Как и всё остальное до этого момента — сдержанность, холодность, едва заметная агрессия. Они принимали это. Принимали её за него. Но внутри всё дрожало. Она снова оглядела зал — уже осторожнее, исподтишка, как будто просто лениво скользя взглядом по лицам. Гриффиндорский стол был почти полностью заполнен. Рыжая макушка Рона. Гарри — ссутулившийся, как всегда, уткнувшийся в тарелку. И… Её. Малфой в её теле. Он сидел чуть в стороне, напряжённый, неестественно прямой. Его — её — плечи были слишком скованы. Спина — слишком ровной. Локти прижаты ближе, чем обычно. И взгляд… Он не ел. Просто смотрел в тарелку, будто не понимал, что с ней делать. Гермиона замерла. Вот и он. Секунда растянулась, превращаясь в минуту. Она увидела, как его пальцы — её пальцы — неуверенно сжали ложку. Как он чуть нахмурился. Как мельком, почти незаметно, бросил взгляд на соседей — и тут же отвёл его. Паника. Чистая, прозрачная паника, спрятанная под маской сосредоточенности. Гермиона резко отвела взгляд, прежде чем их глаза встретились. Сердце ударило в грудную клетку с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Он не справляется. Эта мысль вспыхнула ясно и холодно. И это… проблема. Большая. Она заставила себя продолжить есть, хотя вкус еды исчез полностью. Каждое движение теперь казалось удвоенно важным. Каждая мелочь — потенциальной угрозой. Он был заметен. По крайней мере, ей всё было понятно. — Передай джем, — лениво сказал Забини, не поднимая глаз от письма. Гермиона молча пододвинула к нему банку, стараясь, чтобы движение выглядело небрежным. — Благодарю, — отозвался он и, помедлив, добавил: — Удивительно, как быстро всё может испортиться из-за одной-единственной фразы. Гермиона бросила на него короткий взгляд. — Тебе стоило бы уточнить, — холодно заметила она. — Фраза была глупой или ты просто не вовремя её произнёс? Забини усмехнулся уголком губ. — Я сказал, что мне нравится, когда всё… просто. — Звучит очень в твоём стиле. — Вот это она и сказала, — спокойно кивнул он. — Только в гораздо менее вежливой форме. Слизеринцы рядом тихо фыркнули. Гермиона взяла чашку, делая вид, что её это едва интересует. — И что в этом такого? — спросила она. — Большинство людей предпочитает усложнять себе жизнь. — Видимо, — согласился Забини. — Она решила, что «просто» — это синоним «не серьезно». — А ты разве не этот смысл вкладываешь в это слово? Он пожал плечами, намазывая джем на тост. — Я просто считаю, что «драматично» для меня слишком утомительно. Гермиона едва заметно хмыкнула. — Смелое заявление. — Практичное, — поправил он. — Но, как выяснилось, не очень популярное. Пауза. — Ты ведь не собираешься извиняться? — добавила она. Забини наконец посмотрел на неё — спокойно, без нажима. — За правду? — он приподнял бровь. — Это было бы не в моём стиле. — Тогда не жалуйся, — сухо ответила Гермиона. — Я и не жалуюсь, — лениво протянул он. — Я анализирую последствия. — И к каким выводам пришёл? Он сделал глоток кофе. — Что тишина за завтраком иногда предпочтительнее общества. Гермиона откинулась чуть назад, позволяя себе лёгкую тень усмешки. — Наконец-то разумная мысль. — Не привыкай, — спокойно отозвался Забини. И вернулся к письму, как будто разговор для него уже был закрыт. Но в уголке его губ всё ещё держалась тень улыбки. Когда Гермиона вновь подняла взгляд, её — уже не её — тело заметно изменилось. Он расслабился. Драко сидел за гриффиндорским столом так, будто начинал понемногу вживаться в происходящее. Он ел — вполне уверенно, почти привычно: отрезал кусок оладьи, щедро политой сиропом, запивал чаем, не спеша, без прежней скованности. Его — её — взгляд скользил по лицам Поттера и Уизли, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем следовало. Уизли, как обычно, размахивал руками, увлечённо что-то доказывая, и Драко… слушал. Не просто делал вид. Иногда он даже отвечал — коротко, осторожно, но вовремя. Джинни, сидевшая слева, наклонялась к нему, что-то добавляла, и он кивал. Неуверенно, но уже не потерянно. Маска держалась. Неровно — но держалась. И всё же… было в нём что-то чужое. Лёгкая заминка перед ответом. Чуть более внимательный взгляд. И — самое странное — улыбка. Его улыбка. Гермиона замерла, не в силах отвести глаз. Это было… неправильно. Слишком мягко. Слишком открыто. Её губы — его губы — на мгновение изогнулись в тени искреннего интереса, и это зрелище будто выбило почву из-под ног. — Боже, Малфой, — лениво протянул рядом Забини, — ты хоть понимаешь, как это выглядит? Гермиона вздрогнула едва заметно, но тут же взяла себя в руки. — Ты о чём, — холодно отрезала она, не отрывая взгляда от стола напротив. — И, если уж на то пошло, разве ты не был занят своим письмом? — Уже некоторое время как нет, — спокойно ответил Забини. Гермиона нехотя перевела на него взгляд. Он смотрел прямо. Внимательно. С тем самым ленивым любопытством, за которым всегда скрывалось больше, чем казалось. — У тебя снова был этот взгляд, — добавил он негромко. — Какой ещё взгляд? Забини едва заметно усмехнулся. — Такой, будто она принадлежит тебе. Слова повисли в воздухе. Гермиона не сразу поняла их смысл. А когда поняла — внутри что-то резко, болезненно сжалось. Секунда тишины растянулась, становясь почти ощутимой. — …снова? — переспросила она, медленно поворачивая к нему голову. — О, не надо, — мягко протянул Забини, чуть качнув головой. — Не притворяйся, что забыл. Он откинулся назад, не сводя с неё взгляда. — Мы уже говорили об этом, Малфой. Ты тогда объяснил всё своим обычным… раздражением. Его губы дрогнули в тени усмешки. — Но, должен признать, — добавил он, чуть тише, — сегодня это выглядело совсем иначе. Он сделал паузу, позволяя словам осесть. — В прошлый раз ты заявил, что это просто раздражение, — добавил он, чуть склонив голову. — Что она действует тебе на нервы. Гермиона едва заметно сжала челюсть. — И разве это могло измениться? — спросила она сухо. — Вот это мне и интересно, — мягко ответил Забини. Он снова взялся за чашку, но взгляд не отвёл. — Потому что сейчас это не похоже на раздражение. Гермиона заставила себя усмехнуться — легко, почти пренебрежительно. — Ты слишком много думаешь, Забини. — Возможно, — согласился он без спора. — Но, как правило, не без причины. Он сделал глоток и добавил, уже почти рассеянно: — Особенно когда дело касается тебя. Пауза. Гермиона отвела взгляд первой — нарочито лениво, будто разговор окончательно потерял для неё всякий интерес. Но внутри мысли уже сплетались в тугой узел. Забини заметил. Конечно, заметил. Боже. Драко её убьёт. Мысль вспыхнула в сознании резко, почти болезненно — как заклинание, сорвавшееся с кончика палочки. Ясная, неотвратимая, лишённая всякой надежды на опровержение. Он. Её. Убьёт. Гермиона заставила себя сохранять неподвижность, хотя внутри всё уже сжималось в тугой узел. Одной неосторожной секундой, одним взглядом она запустила цепочку, которую теперь невозможно было остановить. Из-за её неосторожности его друг теперь думает, что Малфою она нравится. Гермиона медленно вдохнула, стараясь удержать лицо в той же холодной, безразличной маске. Но мысли уже бились одна о другую, беспорядочно, отчаянно. Как это исправить? Как вернуть всё назад? Она не могла просто отмахнуться — Забини не из тех, кто забывает подобные детали. Он наблюдает. Запоминает. Складывает мелочи в цельную картину, которую потом невозможно разрушить одной небрежной фразой. А значит, любая ошибка сейчас — смертельна. Гермиона опустила взгляд в тарелку, хотя аппетит исчез окончательно. Нужно было действовать. Быстро. Холодно. Как он. Но в голове — впервые за всё утро — не было ни одной чёткой стратегии. Только нарастающее, глухое осознание: она зашла слишком далеко. И теперь ей придётся либо убедить Забини в обратном… …либо жить с тем, что он уже начал догадываться. Гермиона стиснула зубы, чувствуя, как поднимается знакомое упрямство. Нет. Она не позволит этому выйти из-под контроля. Не сейчас. Точно — не из-за одного взгляда. Гермиона подняла на него взгляд — резче, чем следовало. — Ты серьёзно сейчас? — холодно бросила она. Забини чуть склонил голову, не сводя с неё глаз. — Вполне. Гермиона усмехнулась — коротко, почти презрительно. — Забини, — произнесла она негромко, — если тебе вдруг стало нечем заняться, это не повод придумывать обо мне всякий бред. Я и Грейнджер — это же даже звучит омерзительно. Он не отвёл глаз. — Я ничего не придумываю, приятель. Ты просто взгляда своего со стороны не видел. — Тогда у тебя явно проблемы со зрением, — отрезала она. Она не повысила голос — и именно поэтому слова прозвучали жёстче. Забини чуть усмехнулся. — Значит, мне показалось? Гермиона склонила голову, рассматривая его так, будто он только что сказал нечто утомительно глупое. — Мерлин, Забини, ты сейчас звучишь как Пэнси. Это задело. Едва заметно — но задело. — Осторожнее, — протянул он. — Или что? — спокойно парировала она. Пауза. Короткая. Натянутая. Гермиона подалась вперёд, понизив голос: — Хочешь совет? Не приписывай мне того, что тебе самому интересно. Забини прищурился. — Это уже обвинение. — Это наблюдение, — холодно сказала она. — И, в отличие от твоих, оно точное. Он смотрел на неё ещё мгновение. Затем выдохнул — почти тихо. — Как скажешь, Малфой. Гермиона не сомневалась — за всей этой сценой наблюдали. И прежде всего — он. Она почти физически ощущала этот взгляд с гриффиндорского стола. Внимательный. Острый. Узнающий. Малфой в её теле вряд ли упустил хоть слово, хоть жест — а значит, уже сделал выводы. И, судя по всему, не самые приятные. От этой мысли внутри неприятно кольнуло. Не давая себе времени на сомнения, Гермиона резко потянулась к ближайшему блюду, схватила яблоко и поднялась. — Увидимся, — бросила она небрежно, почти не глядя ни на кого. Короткий кивок — ровно настолько, чтобы это выглядело привычно. Сумка легла на плечо уверенно, как будто это движение было отработано годами. Она развернулась и направилась к выходу, не ускоряя шаг, но и не позволяя себе замедлиться. Главное — не оглядываться. Ни в коем случае. Она чувствовала его где-то позади — не глазами, нет, чем-то глубже, почти инстинктивно. Как будто между ними натянулась невидимая нить, которую невозможно было оборвать, сколько ни пытайся. Только когда тяжёлые двери закрылись за её спиной, она позволила себе вдохнуть глубже. Коридоры встретили её прохладой и относительной пустотой. Шаги гулко отдавались по камню. Он пойдёт за ней. Он должен. Если в нём есть хоть капля здравого смысла. Гермиона свернула в боковой коридор — менее людный, ведущий к лестницам. Замедлилась. Остановилась у окна, делая вид, что просто смотрит наружу. Секунды тянулись. Одна. Две. Три — — Грейнджер. Её собственный голос в его интонации прозвучал жёстко. Резче, чем когда-либо звучал у неё самой. Она обернулась медленно — слишком медленно, будто каждая секунда давала шанс передумать, сбежать, сделать вид, что этого не происходит. Он стоял напротив — в её теле, в её лице, в её коже — и выглядел… неправильно. Слишком напряжённый, будто даже встревоженный. — Малфой. И тишина между ними сразу стала тяжёлой. Почти осязаемой. Как перед бурей. Он смотрел на неё — не отрываясь. Почти не моргая. И в этом взгляде было слишком много. Гнев. Раздражение. И… что-то ещё. Что-то, что она не хотела распознавать. — Ты что творишь? — тихо спросил он. Не крик. Хуже. Гермиона чуть приподняла подбородок. — Ты о чём? Он коротко усмехнулся. Без веселья. — Ты только что устроила сцену на глазах у половины факультета. — Это ты называешь сценой? — Я называю это вниманием, — резко перебил он. — Лишним вниманием. Которое нам сейчас смертельно противопоказано. Ещё шаг. Теперь они стояли слишком близко. — Забини заметил, — добавил он тише. — И не просто заметил. Гермиона сжала пальцы в кулак в кармане. — Я разберусь. — Нет, — отрезал он. — Ничего не делай. Я сам всё улажу когда вернусь в свое тело. Пауза. Он запрокинул голову, всматриваясь в неё — пристально, почти болезненно внимательно. — Ты смотрела на меня, — повторил он, теперь ещё тише. — Не так, как я бы смотрел. И не так, как смотрят на своего врага. Гермиона почувствовала, как кровь прилила к лицу — к его лицу, с его бледной кожей, на которой это, наверное, выглядело особенно заметно. Проклятье. — Я просто… проверяла, как ты справляешься. — Проверяла? — Он шагнул ещё ближе — опасно близко, теперь их разделяло не больше фута. В её теле это выглядело почти абсурдно: она, Гермиона, была ниже Малфоя сантиметров на десять, и сейчас он смотрел на неё снизу вверх, но взгляд оставался его — тяжёлым, давящим, насмешливым. — И как, довольна результатами? Гермиона почувствовала, как внутри поднимается раздражение. — Ты тоже на меня смотрел, — парировала она. — И, если уж на то пошло, вполне естественно, что я хочу убедиться, что ты ничего не натворил, находясь в моём теле. Малфой закатил глаза — её глазами, что выглядело почти оскорбительно. — О, разумеется. Ты действовала исключительно из любопытства. — Именно так, — отрезала она. — Я настоятельно прошу тебя больше не устраивать ничего подобного, — раздражённо произнёс Малфой её голосом. — Нам нужно как-то дожить до конца дня, не привлекая к себе лишнего внимания. Гермиона вскинула подбородок. Он коротко усмехнулся и покачал головой. — Грейнджер… Грейнджер, Грейнджер, Грейнджер. Она нахмурилась. — Что? Он чуть подался вперёд, понижая голос: — Кстати об этом… Понравилось? — Я не… Что? Вопрос повис в воздухе, как удар хлыстом. Гермиона уставилась на него, не веря своим ушам. — Спрашиваю, — он подошёл ещё на полшага, теперь между ними не осталось почти ничего, и она чувствовала запах своих волос — её шампунь, её кожа — но исходило это от него, и это было до жути странно, — тебе понравилось? Прикасаться ко мне? Разглядывать? Гермиона отшатнулась так резко, будто он ударил её. — Ты в своём уме? — прошипела она. Но голос предательски дрогнул. Малфой это заметил. Конечно, заметил. Его взгляд потемнел — не насмешка, не привычное превосходство. Что-то острее. Точнее. — Значит, нет? — тихо уточнил он. — Прекрати, — отрезала она. — Немедленно. — Я всего лишь задал вопрос. — Который ты не имел права задавать. Он чуть склонил голову, не отводя взгляда. Щёки вспыхнули ещё сильнее. — Это было необходимо, я просто делала, что должна. — Разумеется, — сухо отозвался он. — Жизненно важно, я бы сказал. Она нахмурилась. — Тогда в чём проблема? Он смотрел на неё — пристально, почти неподвижно. — В том, — медленно произнёс он, — как ты на это смотрела. Тишина снова сгустилась между ними. — Хочешь правду? — её голос стал холодным, почти режущим. — Прекрасно, сам напросился. Она даже не отвела взгляда. — Это было мерзко, Малфой. Не неловко, не «странно» — именно мерзко. И дело не в ситуации, а в тебе. Лёгкий, почти презрительный вдох. — Если ты вдруг вообразил, что в этом было хоть что-то… заслуживающее интереса — разочарую. Это было чисто необходимое зло, от которого я с радостью избавлюсь при первой же возможности. Она чуть наклонила голову, будто подражая ему, и в этом жесте было больше холода, чем в словах. — И поверь, мысль о том, что совсем скоро мне больше не придётся иметь дело ни с твоим телом, ни с тобой — единственное, что делает этот день хоть сколько-нибудь терпимым. Он рассмеялся. Коротко, тихо — почти неестественно. Смех вышел сухим, будто застрял где-то на полпути и так и не стал настоящим. Гермиона невольно замерла. Потому что в следующую секунду она это увидела. Не в голосе и не в словах. В её же глазах. Мгновение — и там мелькнуло что-то чуждое привычному Малфою. Глухая, едва уловимая тень… и тут же исчезла. Словно её и не было. Он моргнул — и всё вернулось на место. Холод. Контроль. Прежний Малфой. — Надо же, — протянул он лениво, будто ничего не произошло. — Ты, оказывается, способна на столь… страстные речи. Его губы тронула тонкая, ядовитая усмешка. — И всё это — ради того, что ей «омерзительно». Впечатляет. Пауза. Он чуть склонил голову, разглядывая её с холодным интересом. — В следующий раз, пожалуй, ограничься более краткими формулировками. Это будет… убедительнее. Слова звучали ровно, почти без эмоций. И от этого — ещё холоднее. Он выпрямился. — У нас урок, — бросил он через плечо. И, не дожидаясь ответа, зашагал вперёд — быстро, уверенно, будто ничего из сказанного не имело значения. Гермиона застыла в тесном углу коридора, будто загнанная в ловушку, вдали от чужих глаз. Слова, сказанные Малфоем, всё ещё звенели в её голове, отзываясь неприятным холодом. Как он вообще посмел… Она сжала пальцы, заставляя себя собраться. Нужно продержаться. Всего лишь день. У него четыре занятия — а после обеда зелья с Гриффиндором. Девушка в теле слизеринца направилась к кабинету, не оглядываясь. Она не позволит этому выбить её из равновесия. Решение держаться в стороне и не вступать в разговоры без необходимости было самым логичным в сложившейся ситуации. На её пальце мягко сверкнуло кольцо, и этот холодный отблеск показался ей почти насмешливым — словно напоминание о том, что всё уже зашло слишком далеко.