Мертвые бабочки запорхали

Свободен лишь тот, кто утратил всё, ради чего стоит жить.

В теплице номер три пахло сырой землёй и мятой. Гермиона пересаживала мандрагору — точнее, делала вид, что пересаживает. Её руки механически утрамбовывали почву, а взгляд был прикован к дальней стенке парника, где вьющийся плющ образовывал узор, подозрительно похожий на профиль слизеринского принца. После того дня в её теле Малфой изменился. Он избегал её. Отводил взгляд в Большом зале. Отвечал односложно на встречах с Флитвиком. Держал дистанцию, будто она была заразной. Почему? Если он хотел использовать её — логичнее было бы сблизиться, втереться в доверие. Если ему было всё равно — он бы вёл себя как обычно: язвил, насмехался, цеплялся к мелочам. Но он не делал ни того, ни другого. Он просто… исчез из её орбиты. Это не укладывалось ни в одну из её ментальных моделей Малфоя. Ей в голову приходили разные мысли. Не те, которые она записывала на пергамент — упорядоченные, логичные, аргументированные. Другие. Те, что живут в тенях между самыми запретными соображениями. Его лицо, когда кольцо соскользнуло с его пальца. Там, в кабинете, он смотрел на неё — и в этом взгляде не было ни торжества, ни облегчения. Там было что-то похожее на… замешательство? Будто он знал что-то важное и эта ситуация не принесла ему радости. И ещё — то, как он избегал её все эти дни, недели. Не просто холодность. Слишком тщательная, слишком выверенная безучастность. Луна стояла рядом и скармливала светлячков голодному Крикуну — растение довольно урчало, выпуская струйки фиолетового дыма. — Ты думаешь о том, почему некоторые существа притворяются мёртвыми, когда им страшно? — спросила Луна, не поднимая глаз от растения. — Опоссумы, например. Или садовые гномы, если их перевернуть вверх ногами. А люди — они притворяются, что им всё равно. Это намного сложнее, на мой взгляд. Гермиона вздрогнула и сжала стебель мандрагоры чуть сильнее, чем следовало. Растение обиженно пискнуло. — Я не думала об опоссумах, — осторожно ответила она. — Нет, — согласилась Луна, наконец поднимая на неё свои светлые, чуть расфокусированные глаза. — Ты думала о человеке, который задел тебя. Это гораздо интереснее опоссумов. Гермиона почувствовала, как щёки теплеют. С Луной было невозможно играть в «я в порядке». Луна не признавала социальных ширм — она видела их насквозь, как стеклянные стены теплицы. — Допустим, — медленно начала Гермиона, вытирая руки о фартук, — есть гипотетическая ситуация. Два человека... оказались ближе, чем планировали. Гораздо ближе. На уровне... эм... общего кровообращения. — Как сиамские близнецы? — уточнила Луна с искренним любопытством. — Скорее как... арендаторы одного тела. Только по очереди. Луна кивнула так, будто ей каждый день рассказывали о магическом переселении душ. — Они стали так близки, но потом разъехались по своим "домам". И теперь один из них делает вид, будто ничего не было. Очень тщательно избегает любых взаимодействий. — Он боится, — просто сказала Луна. Гермиона нахмурилась. — Это не выглядит как страх. — Самый страшный кошмар у парней редко выглядит так же, как у девушек, — мягко ответила Луна. — Он выглядит как контроль. Или отступление. Когда смотришь на кого-то слишком долго, можно увидеть не только то, что снаружи. Можно увидеть что-то внутри себя. А если там внутри окажется непорядок? Гермиона замерла. Мандрагора в её руках наконец успокоилась и довольно зарылась в свежий компост. — А что, если непорядок у обоих? — тихо спросила она. Луна улыбнулась своей знаменитой улыбкой — той, от которой профессор МакГонагалл начинала нервно поправлять очки, а Пивз почему-то замолкал. — Тогда это не беспорядок, Гермиона. Это — симметрия. А симметрия в природе встречается только в очень важных вещах. Крылья бабочек. Лепестки аконита. Глаза морщерогих кизляков, когда они влюблены. — Кизляки не влюбляются, Луна. Они размножаются спорами. — Это они так говорят. Но папа считает, что споры — это просто их способ не показывать смущения. Как у людей — язвительность. Гермиона нервно рассмеялась. Смех получился невесёлым, с хрипотцой. — То есть ты хочешь сказать, что его пренебрежение — это своего рода… признание? — Я хочу сказать, — Луна протянула ей горсть светлячков для следующего растения, — что гравитация работает в обе стороны. Если он прикладывает столько усилий, чтобы не вращаться вокруг тебя, значит, ты для него — очень большое небесное тело. Возможно, даже целое солнце. А на солнце, знаешь ли, больно смотреть. Повисла пауза. Крикун довольно рыгнул фиолетовым дымом. Где-то на заднем плане Невилл что-то уронил и тихо выругался. — Мне страшно, Луна, — призналась Гермиона почти шёпотом. — Мне страшно, потому что это неправильно. — Правильно, неправильно... — Луна пожала плечами и поправила серьгу в виде редиски. — Это слова, которые придумали люди, чтобы не разбираться в хаосе. А чувства — они как глизды в тумане. Их не видно, но они есть. И они ведут тебя куда-то. Иногда — прямо в топь. А иногда — к дому, о котором ты даже не знала, но он твой. — И как понять, куда ведут эти... глизды? — Никак, — Луна легко коснулась её руки. — Надо просто идти. И не притворяться опоссумом по дороге. Гермиона посмотрела на узор из плюща на стекле. Профиль всё ещё был там — острые скулы, линия подбородка. Или ей просто казалось. — Мне это не нравится, — призналась она. — Мне не нравится, что меня это… задевает. — Конечно, не нравится, — легко согласилась Луна. — Это же чувства. Они редко бывают удобными. — И ты предлагаешь… что? Просто подойти к нему и заговорить первой? Луна улыбнулась — не загадочно, а почти ободряюще. — Я предлагаю не прятаться, — сказала она. — Остальное обычно происходит само. Гриффиндорка фыркнула и принялась за работу. То, о чем они говорили, не имело ни малейшего смысла.

***

Гермиона уже почти заснула, когда это случилось впервые. Странное, чужое ощущение, будто где-то глубоко внутри, под рёбрами, шевелится что-то инородное. Эмоция. Но не её собственная — слишком тихая, слишком далёкая, будто доносится из-под толщи воды. Сначала она не поняла. Списала на усталость. На стресс. На всё что угодно. Но это стало происходить с ней каждый день. Иногда Гермиона просыпалась и не могла понять, чего боится. Это чувство пришло мягко — как дуновение ветра из приоткрытого окна. Тревога. Глухая, вязкая, беспредметная. Она заполнила грудь, заставила сердце биться быстрее без всякой причины. Она села, прижав ладонь к груди. Кольцо на пальце едва заметно потеплело. — Нет, — прошептала она. — Не может быть. Но доказательство пульсировало под кожей. Чужое чувство. Чужая эмоция. Донёсшаяся до неё через кольцо, словно сигнал по невидимому проводу. Малфой. Она замерла, прислушиваясь — теперь уже осознанно, как настройщик, ловящий нужную частоту. Тревога не уходила. Но за ней, глубже, она различила что-то ещё. Грусть. Не мимолётная печаль от плохой погоды или скучной лекции. Настоящая. Глубокая. Та, что живёт глубоко в сердце и не уходит даже во сне. Та, что похожа на старую рану, которая никогда не заживает до конца. И ещё — странная приглушённость. Будто эмоции доносились до неё сквозь толщу воды днём и пробивались только поздней ночью. Ей казалось, что кто-то накрыл их тяжёлым одеялом, придавливал, не давая прорваться наружу. Гермиона прислушивалась к нему несколько дней. Её разум — её главное оружие — включился мгновенно, вытесняя растерянность, анализируя все его чувства. Ей сразу показалось, что это она. Окклюменция. Она читала об этом. Способ защитить разум от внешнего проникновения, выстроить ментальные барьеры, спрятать эмоции и мысли за непроницаемыми стенами. Этому учили авроров. Гермиона была уверена — этому научили и Малфоя. Наверняка личный учитель, нанятый отцом, вбивал в него эту науку годами, превращая разум в крепость. И теперь он применял её не для защиты от атак Легилименции, а для того, чтобы заглушить самого себя. Всю свою боль, весь страх, всю эту непрошеную связь с ней он, должно быть, воспринимал как враждебное вторжение, требующее защиты. Парадокс заключался в том, что чем сильнее он пытался подавить всё это, тем сильнее, вероятно, становился внутренний напор, и именно поэтому самые сильные эмоции — тревога и печаль — всё равно просачивались сквозь его барьеры. Это были те чувства, которые он не мог запереть полностью, как бы ни старался. Гермиона медленно выдохнула, сидя на подоконнике в небольшом закутке левого крыла замка, пытаясь уложить новую информацию в уже существующую картину. Но ей мешала сосредоточиться глубокая, почти физически ощутимая печаль, которая не уходила ни на минуту. Она была фоном, постоянным, неотступным — как боль, к которой привыкаешь, но которая никогда не проходит до конца. Будто ему разбили сердце. Она столько раз убеждала себя, что он холодный. Расчётливый. Что ему плевать. Что вся его жизнь — игра, манипуляция, способ добиться своего. Но это… это не было игрой. Не было расчётом. И самым страшным было то, что он скрывал это даже от самого себя. Гермиона опустила руку с кольцом на колени и долго смотрела на него в темноте. — Что же ты делаешь с собой, Малфой? — прошептала она. Девушка направилась в свою спальню, тяжёлая тренировка вынудила почти всех лечь пораньше, но к ней сон не шёл. Она лежала, прислушиваясь к чужой боли, и впервые за долгое время не пыталась отгородиться. Не пыталась убежать. Просто была рядом. Даже если он об этом никогда не узнает.

***

Март в Хогвартсе был сырым и ветреным. Снег уже сошёл, но тепло не спешило приходить — коридоры замка по-прежнему пробирало сквозняками, а окна в старом кабинете чар запотевали от дыхания за считанные минуты. Гермиона пришла первой. Она всегда приходила первой — пунктуальность была её способом сохранять контроль в ситуации, где контроля почти не осталось. Кольцо на пальце, скрытое маскирующими чарами, привычно холодило кожу. Она уже не пыталась его снять — после того вечера, когда чуть не лишилась пальца, Флитвик взял с неё слово не применять к артефакту силу. Она дала слово. Но это не значило, что она смирилась. Дверь открылась. Вошёл Малфой — как всегда, ровно минута в минуту, ни раньше, ни позже. Кивнул профессору, сел на своё место напротив, достал блокнот с записями и сложил руки на столе. На неё не посмотрел. За все эти недели он ни разу не посмотрел на неё первым — только отвечал на взгляды, если она смотрела слишком долго, и то коротко, холодно, будто она была Горгоной. Гермиона привыкла к его новой версии. Ну почти… Флитвик, как обычно, начал с организационных вопросов: как продвигаются записи, нет ли новых наблюдений, не изменилось ли что-то в ощущениях от колец. Он задавал эти вопросы каждые две недели, и каждые две недели получал один и тот же ответ: ничего нового. Но сегодня всё было иначе. Сидя в полумраке старого кабинета, глядя на его сжатые кулаки и каменное лицо, она приняла решение. — Мисс Грейнджер? — Флитвик оторвался от своих записей. — Вы сегодня какая-то особенно задумчивая. Есть что-то, о чём вы хотели бы сообщить? Малфой не шевельнулся. Его взгляд был прикован к собственным рукам — он, кажется, даже дышать стал тише, будто надеялся слиться с тенями в углу. Гермиона медленно выдохнула. — Да, профессор. Есть. Она почувствовала, как Малфой замер. Не увидела — почувствовала. Через кольцо, через ту самую связь, о которой собиралась говорить, до неё долетел короткий, острый импульс — страх? удивление? — и тут же погас, задавленный окклюменцией. — Я начала чувствовать его эмоции, — сказала Гермиона ровно, глядя на Флитвика, но краем глаза улавливая, как побелели костяшки пальцев Малфоя. — Не мысли. Именно эмоции. Его настроение. Сначала это было едва заметно, я списывала на усталость. Но теперь… теперь я уверена. В кабинете повисла тишина. Такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Флитвик замер с пером в руке. Его глаза — обычно живые, искрящиеся научным азартом — расширились. Он перевёл взгляд с Гермионы на Малфоя и обратно, будто надеясь, что кто-то из них скажет, что это шутка. — Эмоции? — переспросил он наконец. — Вы уверены, мисс Грейнджер? — Абсолютно. Она позволила себе короткий взгляд в сторону Малфоя. Он сидел неподвижно, уставившись на свои сжатые кулаки так, будто они были самым интересным зрелищем в мире. Лицо — маска. Дыхание — ровное. Но Гермиона чувствовала: под этой маской происходило землетрясение. Она не могла бы объяснить, откуда знала, — просто знала. Кольцо на пальце едва заметно потеплело, подтверждая догадку. — Мистер Малфой? — Флитвик повернулся к нему. — Вы что-нибудь подобное замечали? Пауза. Долгая. Слишком долгая для человека, которому нечего скрывать. — Да, — ответил Малфой. Голос ровный, как линия на пергаменте. — Я тоже чувствую все её эмоции. Гермиона на мгновение прикрыла глаза. Она наивно полагала, что эта функция доступна только ей. Поскольку кольцо не пожелало покидать именно её тело, она надеялась, что оно дало этот маленький бонус именно ей. Но она ошиблась. Это было обоюдно. Как и всё в этой проклятой связи. Флитвик тем временем пришёл в движение. Он спрыгнул со своей стопки книг и заметался по кабинету, выхватывая с полок то один фолиант, то другой, бормоча себе под нос обрывки фраз. — Эмоциональная связь без прямого обмена… Латентная фаза… Резонанс ядер… Нет-нет-нет, это всё не то… Где же… Я видел это где-то… Он листал страницы с такой скоростью, что пергамент трещал. Гермиона молча наблюдала. Малфой сверлил взглядом стол перед ними. — Профессор, — позвала она, когда пауза затянулась. — Прежде чем вы продолжите поиски, могу я кое-что уточнить? Флитвик поднял на неё рассеянный взгляд. — Да-да, конечно, мисс Грейнджер. — Если обмен телами был разовым, и мы давно находимся в собственных телах, почему трансфер эмоций происходит именно сейчас, а не сразу после возвращения? И почему он вообще происходит, если мы снова в себе? Флитвик замер на месте, словно наткнувшись на невидимую стену. Его глаза загорелись тем самым научным огнём, который обычно предвещал поток гипотез. — Блестящий вопрос! — пропищал он. — У меня есть несколько рабочих версий. Первая: «эффект накопления». Само перемещение было лишь катализатором. Пока вы находились в телах друг друга, ваша магия начала настраиваться на одну частоту, но процесс не завершился мгновенно — как зелье, которому нужно настояться. Эмоциональный резонанс мог проявиться только спустя время, когда частота ваших ядер синхронизировалась окончательно. Он начал расхаживать взад-вперёд, постукивая пальцем по подбородку. — Вторая гипотеза — «принцип остаточного слепка». Во время обмена каждое кольцо считало не только магический отпечаток, но и нейронную карту другого человека, включая центры эмоций. Теперь, когда вы вернулись в свои тела, кольца продолжают обмениваться этой информацией на очень тонком уровне, как два артефакта, всё ещё принимающих сигнал друг от друга. — Как уоки-токи, которые забыли выключить? — тихо спросила Гермиона. Флитвик просиял. — Великолепная аналогия из мира маглов! Именно, очень похоже на своего рода рацию! И третья, самая спекулятивная гипотеза — «порог эмпатического доступа». Кольца изначально были настроены на обмен не только телами, но и сознанием. Возможно, полный обмен телами включал бы и полный обмен эмоциями, но поскольку вы провели в телах друг друга непродолжительное время, сработал лишь частичный протокол. А сейчас он активировался, потому что... — профессор замялся, бросив осторожный взгляд на Малфоя, — ...потому что между вами изменилась эмоциональная дистанция. Малфой издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок. — То есть вы предполагаете, что мы сблизились? — его голос сочился ядом. — Профессор, мы даже не разговариваем. — Близость, мистер Малфой, — мягко поправил Флитвик, — не всегда измеряется количеством диалогов. Иногда достаточно одного дня в чужой шкуре, чтобы узнать человека лучше, чем за семь лет учёбы. Малфой ничего не ответил, но его челюсти сжались так, что на скулах проступили желваки. Гермиона снова обратилась к профессору: — Значит, это могло произойти по чисто техническим причинам? Без... без вмешательства чувств? Она сама не знала, зачем спросила. Может быть, чтобы дать ему — им обоим — путь к отступлению. Чтобы подтвердить: это всё магия, просто магия, ничего личного. — Чисто техническим? — Флитвик покачал головой. — Боюсь, что нет, мисс Грейнджер. Древняя магия редко бывает «чисто технической». Особенно та, что работает с такими субстанциями, как душа и тело. Но да, теоретически, тут может идти речь об усилении сигнала из-за внешних факторов — стресса, близкого нахождения в замке, совместной работы. Это не обязательно требует... романтической подоплёки. Слово «романтической» повисло в воздухе, как ядовитый газ. Никто не решался его вдохнуть. Все эти месяцы они искали ответ на один вопрос. Почему кольцо не снимается с её пальца, но легко соскальзывает с его? Флитвик выдвигал гипотезы — одна фантастичнее другой. Магическая несовместимость, родовое проклятие, особенности её крови — от этой версии Малфой тогда дёрнулся, но промолчал. И однажды, глубокой ночью, когда они втроём засиделись допоздна, разбирая архивы Хогвартса, профессор зачитал вслух строчку из старого трактата: — «И не снимет кольцо тот, к кому обращено сердце другого. Ибо связь сия — не магией единой, но чувством скреплена». Тогда они все замолчали. Гермиона почувствовала, как краска заливает щёки. Малфой отвёл взгляд первым. Флитвик кашлянул и быстро перевернул страницу, бормоча что-то о «поэтических преувеличениях древних авторов». Никто не стал развивать эту тему. Потому что это означало бы признать невозможное: что Малфой испытывает к ней чувства. Флитвик наконец нашёл то, что искал. Он замер над раскрытой книгой, и его лицо — обычно такое живое — стало медленно бледнеть. — О, — прошептал он. — Что там? — спросила Гермиона. Профессор поднял глаза. В них плескался страх — самый настоящий, не прикрытый научным азартом. — Здесь сказано… — он осёкся, прокашлялся и начал читать: — «И когда связь достигает глубины чувств, обмен телами становится излишним. Ибо души уже соприкоснулись, и магия их течёт единым потоком. С этого момента кольца более не служат инструментом — они становятся якорем». Тишина. Гермиона медленно перевела взгляд на Малфоя. Он больше не смотрел на свои кулаки. Он смотрел на неё — впервые за много недель прямо, без стены, без маски. И в его серых глазах она увидела то, чего не ожидала. Не злость. Не насмешку. Ужас. Человек, который только что услышал, что его самая тщательно охраняемая тайна только что была зачитана вслух в присутствии той, о ком эта тайна была. — Это… — голос Флитвика дрогнул. — Это означает, что связь уже не разорвать. По крайней мере, не сейчас. Пока… — он осёкся, не решаясь закончить. — Пока чувства не изменятся. Гермиона смотрела на Малфоя. Драко смотрел на неё. И впервые за всё время их странного, мучительного знакомства она не знала, что сказать. Флитвик что-то говорил — о дальнейших исследованиях, о необходимости фиксировать наблюдения, о том, что это «невероятный научный прорыв». Но ни один из них не слушал. Они просто сидели друг напротив друга, связанные древней магией, которую не могли понять до конца, и молчали. Профессор отпустил их после часа неловкого чтения вслух — то ли заметил повисшее в воздухе напряжение, то ли сам нуждался в передышке, чтобы переварить масштаб магической аномалии. — На сегодня достаточно, — пропищал он, нервно захлопывая фолиант и поднимая облачко пыли. — Идите. И ради Мерлина, постарайтесь не... не навредить друг другу до следующей встречи. Древние трактаты не всегда бывают точны, поэтому не будем опираться только на них. Гермиона вышла первой. Каменный пол коридора гудел под ногами, но она слышала лишь гулкий стук собственного сердца. Шаги Малфоя за спиной звучали рвано, не в такт её собственным. Он не пытался обогнать её, как делал обычно, чтобы побыстрее скрыться в подземельях. Он просто шёл сзади. Девушке казалось, что он погрузился в размышления так сильно, что перестал слышать и видеть происходящее вокруг. Она резко замерла у поворота к лестнице, словно наткнулась на невидимую преграду, и настороженно прислушалась — не раздастся ли где-то в темноте шорох запоздалых студентов. Это движение было таким внезапным, почти хищным, что он не успел даже сообразить, что происходит. Мир сузился до одного короткого, оглушительного касания. Малфой врезался в неё со спины. Носок его ботинка задел её пятку, и по инерции его грудь в печаталась в её лопатки. Гермиона покачнулась вперёд, теряя равновесие, и его рука — чисто рефлекторно, как у всякого человека, взметнулась вверх. Его пальцы сжались на её плече. Не на мантии. Не на предплечье. На голом участке шеи — там, где край школьной рубашки уходил под воротник свитера, где кожа была особенно тонкой и незащищенной. Его ладонь была горячей. Немыслимо, обжигающе горячей для человека, который всегда казался высеченным из льда. Тепло растеклось от точки соприкосновения вниз по позвоночнику, ударило в солнечное сплетение и замерло где-то в животе вязкой, тянущей болью. В ту же секунду кольцо на её пальце отозвалось глухой, ноющей вибрацией, словно её прошибает током. Гермиона замерла, боясь дышать. Его пальцы не разжались. Она чувствовала подушечку его большого пальца — он лежал прямо над выступающей косточкой ключицы, почти у основания шеи. Через тонкую ткань рубашки она ощущала твердые костяшки его сжатых пальцев — он держал её так, будто она была единственной точкой опоры в разверзшейся под ногами бездне. В голове помутилось. Она перестала понимать, где заканчивается её тело и начинается его прикосновение. Это было слишком — и в то же время катастрофически недостаточно. Её собственное сердце колотилось где-то в горле, заглушая все разумные мысли, которые обычно держали её в узде. Она забыла, где они. Забыла, кто они. Осталось только это давление горячих пальцев на голой коже, его дыхание где-то у затылка, и пульс, грохочущий в ушах. Она медленно, словно под водой, повернула голову. Теперь его пальцы переместились. Большой палец скользнул по выступу ключицы вверх, почти к основанию шеи, где кожа была особенно чувствительной. Указательный палец коснулся завитка волос за ухом — случайно, едва-едва, легче пуха чертополоха. Гермиона прикрыла глаза. Это прикосновение было почти невыносимым по своей нежности, по контрасту со всем, чем они были друг для друга. Её разум кричал, что нужно отстраниться, но тело будто приросло к месту, впитывая это ощущение. — Малфой, — выдохнула она. Голос сорвался на шепот. Она не узнала своего голоса. Только тогда он отдернул руку. Резко, словно коснулся раскаленного котла на зельях. Гермиона увидела, как он сжимает эту руку в кулак, пряча её в карман мантии. Слизеринец отступил на полшага. Всего на полшага, но в этом коридоре с низкими сводами расстояние показалось пропастью. Пряди волос, растрепавшиеся от резкого движения, упали ему на лоб, и он не поправил их. Он стоял, вжавшись спиной в холодную каменную кладку стены, и смотрел куда-то в район её подбородка — только не в глаза. Воздух между ними дрожал. Гермиона видела, как на его виске, прямо над скулой, бьётся тонкая голубая жилка. Слишком часто. — Ты... — начала она, поднимая руку к собственному плечу, туда, где всё ещё горел отпечаток его ладони. Собственные пальцы показались ей ледяными по сравнению с его. Он перебил её. Голос был сиплым, чужим, будто он сорвал связки, пытаясь не закричать часом ранее: — Не трогай. — Я и не... — Не трогай плечо, Грейнджер. — В его голосе прорезалась знакомая сталь, но она была ржавой, ломкой. — Оно... просто не трогай. Гермиона опустила руку. Они стояли в тишине подземного перехода. Где-то наверху ухнул филин, пролетая через Астрономическую башню. Свет факела на стене дрогнул, и тень от его ресниц метнулась по скуле. Она поняла, что сейчас произошло. И поняла, что он тоже это понял. Через связь она чувствовала то же, что и он: оглушающий страх. Не перед ней. Перед тем, что он только что сделал — перед этим неконтролируемым, инстинктивным движением, когда его рука потянулась не ударить, не оттолкнуть, а удержать, коснуться. — Это был просто рефлекс, — тихо сказала она, делая крошечный шаг к нему. Просто констатация факта. — Ты не дал мне упасть. — О, разумеется, — протянул он с холодной насмешкой, наконец поднимая взгляд. — Героический поступок века. Спас Грейнджер от встречи с полом. Можешь вписать это в свою летопись достижений. Она не отступила. Даже не моргнула. — Я не об этом. — А о чём тогда? — его губы скривились. — О том, что я, видимо, внезапно потерял способность контролировать собственные руки? Поверь, это не так драматично, как тебе хочется думать. Он говорил быстро. Слишком быстро. Слова срывались, цеплялись друг за друга — не идеально выверенные, как обычно, а острые, неровные. Плечи инстинктивно расправились, подбородок вздёрнулся — за долю секунды на его лицо вернулась знакомая маска презрительного превосходства. Та самая, которую Гермиона видела годами в Большом зале, в коридорах, на уроках. Только сейчас она заметила то, чего не видела раньше: маска сидела криво. Чуть-чуть. Как картина, повешенная не по уровню. — Знаешь, Грейнджер, — его голос зазвучал громче, в нём прорезались знакомые язвительные нотки, — иногда я забываю, насколько вы, гриффиндорцы, падки на драматизм. Профессор Флитвик находит какую-то пыльную цитату в книге, которой тысяча лет, и ты уже готова поверить, что древний артефакт работает на «чувствах»? Он усмехнулся — коротко, зло, наигранно. — Мерлин, Грейнджер, ты же у нас умная. Лучшая на курсе. Неужели ты правда купилась на эту сентиментальную чушь? «Связь сия не магией единой, но чувством скреплена»? — он передразнил профессорский голос с отвратительной точностью. — Это поэзия, а не артефактология. Красивые слова для тех, кому скучно жить без мелодрам. Гермиона смотрела на него молча. Её голова всё ещё кружилась от недавней близости; кожа на плече горела, и это пламя мешало собраться с мыслями. Она была слишком остро, слишком болезненно настроена на него — каждое его слово, каждый жест пробивали броню её самообладания. Она не могла сейчас спорить, не могла выстраивать логические цепочки. Потому что её тело помнило, как его пальцы дрожали на её шее. Потому что он стоял в шаге от неё, и она чувствовала запах — немного пряный, немного хвойный, — и этот запах отключал её разум быстрее любого заклятия. Не перебивала. Не спорила. Просто смотрела — и видела то, что он отчаянно пытался спрятать за словами. Его пальцы, всё ещё сжатые в кармане мантии, дрожали. Она чувствовала это через ткань, через воздух, через проклятое кольцо, которое сейчас пульсировало тревогой — его тревогой. Адамово яблоко дёргалось после каждой фразы, будто слова застревали в горле и их приходилось проталкивать силой. И глаза. Серые, холодные, злые — но слишком широко распахнутые для человека, который говорит правду. Так смотрят, когда врут и боятся, что не поверят. — Кольцо не снимается с моего пальца, — тихо сказала она. Это был не спор. Просто констатация факта. Малфой дёрнул плечом — слишком резко, слишком небрежно для человека, которому действительно всё равно. — Магическая аномалия. Несовместимость артефакта с твоей… кровью. Флитвик сам это предполагал. Или ты забыла? А то, что мы чувствуем эмоции друг друга — побочный эффект. Резонанс магических ядер. Технический сбой, а не, — он скривил губы в усмешке, — признание в вечной любви. Последние два слова он буквально выплюнул, как отраву. Но Гермиона услышала, как на слове «любви» его голос дал микроскопическую трещину. Крошечную. Почти незаметную. Почти. Она отвела взгляд. Уставилась на каменную кладку стены, на пятно сырости, расползающееся у пола, на что угодно, только не на него. Ей вдруг стало стыдно. Не за него — за себя. За то, что всё происходящее — прикосновение, дрожь, эта невозможная, неуместная нежность в его пальцах — не было для неё чем-то отвратительным. Напротив. Она не хотела, чтобы он отпускал. И именно это пугало её больше всего. Малфой. Драко Малфой. Сын Люциуса. Тот, кто годами называл её грязнокровкой. Тот, кто желал ей смерти. Тот, кто смотрел на неё как на грязь под ногами. И всё же, когда он стоял так близко, что она чувствовала жар его тела, всё это куда-то исчезало, делалось неважным. Она не могла объяснить этого себе. Не могла рационализировать. Могла только стоять в полумраке коридора и чувствовать, как между ними пульсирует что-то, чему она не могла дать имени. — Ты прав, — сказала она наконец, и её голос прозвучал ровно. Почти безразлично. — Наверное, это просто резонанс. Технический сбой. Она посмотрела на него — коротко, мельком. Малфой всё ещё стоял, вжавшись спиной в стену, и смотрел на неё с тем же наигранным презрением. Но теперь, когда она сказала «ты прав», в его глазах на долю секунды промелькнуло что-то ещё. Облегчение? Разочарование? Она не успела понять — он моргнул, и маска вернулась на место. — Рад, что твой знаменитый мозг наконец включился, Грейнджер, — бросил он, отлепляясь от стены и поправляя мантию резким, дёрганым движением. — А теперь, если ты не против, я пойду. У меня есть дела поважнее, чем стоять в сыром коридоре и обсуждать с тобой сказки профессора чар. Он шагнул в сторону, собираясь обойти её и уйти в темноту подземелий. И вот тут Гермиона заметила то, что разрушило всю его тщательно выстроенную стену из язвительности. Он обходил её по дуге. Не по прямой — по дуге. Так, будто боялся подойти ближе, чем на фут. Так, будто пространство вокруг неё было заминировано. Его плечи были напряжены до предела, лопатки сведены, шаг — слишком быстрый для человека, которому «всё равно». — Тогда почему ты сказал мне не трогать плечо? Малфой замер. — Потому что ты имеешь отвратительную привычку драматизировать всё, к чему прикасаешься, — резко ответил он. — И я предпочёл бы избежать очередного анализа на три страницы о том, что именно ты там почувствовала. — Я почувствовала тебя, — тихо сказала Гермиона. Слова повисли в воздухе. Он рассмеялся. На этот раз — коротко и пусто. — Поздравляю. У нас, кажется, есть официальное подтверждение: связь работает. Профессор будет в восторге. — Ты испугался, — сказала она мягко. — Не того, что я упаду. Того, что ты… не отпустил сразу. — Думай что хочешь, — бросил он холодно. — Это не имеет значения. Он развернулся, собираясь уйти. — Малфой. Он снова остановился. Не оборачиваясь. Гермиона сжала пальцы, чувствуя, как кольцо снова тёплеет. — Я не собираюсь притворяться, что ничего не происходит. Тишина. — Это твой выбор, — ответил он, не поворачиваясь. Голос снова стал ровным. Почти безупречным. — Но не втягивай в это меня. Гермиона стояла и смотрела, как его силуэт растворяется в темноте коридора, ведущего в слизеринские подземелья. И где-то глубоко внутри, под грудой логики, аргументов и здравого смысла, билась неудобная, колючая мысль. Она осталась стоять, прижимая ладонь к тому месту на плече, где всё ещё пульсировало эхо его пальцев. Оно жгло кожу даже через рубашку. И девушка с ужасом и каким-то щемящим, запретным восторгом поняла, что не хочет, чтобы это ощущение проходило.