Мертвые бабочки запорхали

Человек всегда велик в намерениях. Но не в их выполнении.

Шаги за спиной она услышала не сразу — слишком громко колотилось сердце. Но когда звук повторился, настойчивый и не похожий на эхо удаляющегося Малфоя, Гермиона резко обернулась. Гарри стоял в десяти футах, взъерошенный, будто бежал через весь замок. Мантия-невидимка была небрежно перекинута через руку, очки съехали на нос. В правой руке он сжимал палочку, в левой — смятый пергамент, который она узнала бы из тысячи. Карта Мародёров. Он не произнёс ни слова. Просто смотрел — так, словно видел её впервые. — Гарри… — голос сорвался. Он поднял карту, развернув к ней лицом. Даже в полумраке коридора она различила два крошечных флажка: Гермиона Грейнджер и Драко Малфой. — Я не мог уснуть, — сказал он ровно, слишком ровно для человека, только что пробежавшего ползамка. — Решил проверить карту. С тех пор как мистера Уизли нашли в Министерстве… после того, что я видел… я теперь проверяю её каждую ночь. Ищу имена Пожирателей. Имена тех, кому здесь не место. Он шагнул ближе. Гермиона невольно отступила — не от страха, а от осознания, как это выглядит со стороны. — И знаешь, что я вижу? — в его голосе зазвенела сталь. — Мой лучший друг в тёмном коридоре с Драко Малфоем. Наедине. Без причины. Без свидетелей. — Он выдержал паузу. — Я подумал: может, он тебя заколдовал. Империус, шантаж — что угодно. Бежал сюда, готовый спасать. А вместо этого вижу… Он осёкся, снял очки, протёр о рукав — до боли знакомый жест — и снова надел. — Он держал тебя за плечо, Гермиона. Не хватал, не толкал. Держал так, будто ты ему не враг. И ты позволила. Я знаю тебя: ты бы ни за что не позволила врагу так к тебе прикоснуться. Что происходит? — Что происходит между тобой и Малфоем? — повторил он, и теперь в его голосе не было стали — только растерянность и страх. Гермиона открыла рот. Закрыла. Разум, всегда находивший ответы, впервые выдал звенящую пустоту. Она оглядела тёмный коридор и решительно вытащила палочку. — Идём со мной. Я расскажу, но не здесь. Наложив заглушающее шаги заклинание, она протянула руку к Мантии-невидимке. Гарри помедлил мгновение, затем накинул мантию на них обоих, и они молча двинулись к лестнице. Под мантией было тесно и тепло — как в старые времена, когда они втроём пробирались по замку ночами. Только теперь Рона с ними не было, и за пазухой таилась правда, которую Гермиона скрывала несколько месяцев. — Это началось в январе, — зашептала она, пока они поднимались. — Мы с Малфоем согласились участвовать в научной работе профессора Флитвика. Старый артефакт, парные кольца. Они активировались во время эксперимента, и мы… поменялись телами. На сутки. Гарри замер так резко, что мантия едва не соскользнула. — Вы — что? — Тише! — она поправила мантию. — Да, поменялись. Это было ужасно. Но потом мы вернулись в свои тела. Только кольца остались. Они снова пошли — медленно, мимо доспехов и спящих портретов. — Его кольцо соскользнуло на следующий же день, — продолжила она. — А моё — нет. Я не могу его снять. Оно невидимо под маскирующими чарами, но оно на мне постоянно. Мы с Малфоем ищем способ разорвать связь вместе с Флитвиком, параллельно изучая древнюю магию колец. А потом... — она запнулась. — Совсем недавно я начала… чувствовать его эмоции, он — мои. Гарри молчал, но она чувствовала, как напряглись его плечи под мантией. — Флитвик нашёл старый трактат. Там сказано, что кольцо не снимается, потому что связь скреплена чувством. Малфой... он делает вид, что всё это неправда. Но у него плохо получается. Я тоже уже не знаю, что чувствую. Это всё слишком запутанно. Они дошли до портрета Полной Дамы. Гарри стащил мантию с них обоих, назвал пароль и пропустил Гермиону вперёд. В общей гостиной было пусто — огонь в камине почти догорел, только угли тлели алым. Гарри опустился в кресло у камина и уставился на угли. Гермиона села напротив. — Значит, вы с Малфоем связаны, — медленно проговорил он. — И единственная причина, по которой кольцо всё ещё на тебе, — это то, что кто-то из вас что-то чувствует. Но... Гермиона, это же звучит абсурдно. — Я знаю, — тихо ответила она. — Нет, ты не понимаешь. — Гарри поднял на неё взгляд. — Это не просто «странно». Это Малфой. Тот самый, который годами вытирал о тебя ноги. Тот, чей отец — Люциус Малфой, Пожиратель Смерти. Ты не можешь просто сказать мне, что ты «не знаешь, что чувствуешь», и оставить всё как есть. Как это вообще работает, эта ваша связь? Что именно ты чувствуешь от него? Гермиона сглотнула. Она ожидала гнева, но эта тихая, напряжённая настойчивость Гарри была почти хуже. — В основном тревогу, — честно ответила она. — И грусть. Очень глубокую. Он давит это окклюменцией, но по ночам прорывается. Я чувствую это, даже когда не хочу. — И ты уверена, что это не ловушка? Не симуляция? — Гарри, я анализировала это неделями. Окклюменция не подделывает эмоции, она их подавляет. То, что просачивается, — настоящее. Я знаю. Гарри потёр лицо ладонями. В гостиной повисла тишина, нарушаемая только треском догорающего полена. — Ладно, — сказал он наконец, и его голос прозвучал чуть спокойнее. — Допустим, магическая связь существует. Допустим, вы оба чувствуете то, что чувствуете. Но тогда ответь мне: что было там, у лестницы? Вы поссорились, я слышал голоса. Он пытался тебя в чём-то убедить. В чём? Пауза. Долгая. Гермиона смотрела на свои руки. — Он убеждал меня, что всё это — технический сбой. Что никаких чувств нет. Что древний трактат врёт, а Флитвик выдаёт поэзию за науку. — И что ты ему ответила? — Я сказала... что не буду притворяться, что ничего не происходит. — Гермиона запнулась, потом продолжила совсем тихо: — А до этого он случайно коснулся меня. Когда я резко остановилась. Он поймал меня за плечо и... не отпускал. Мы оба замерли. Гарри молчал. Когда он заговорил, его голос был хриплым: — Ты понимаешь, как это выглядит? Ты понимаешь, что я должен сейчас пойти и рассказать всё Рону? Или Дамблдору? Или... — Я понимаю, — перебила она. — Но я прошу тебя не делать этого. Пока. — Но почему? — в его голосе прорвалась искренняя, недоумевающая боль. — Почему ты вообще даёшь ему шанс? Что изменилось? Она подняла глаза — покрасневшие, но сухие. — Там, в его теле... я не просто побывала. Я прожила день, чувствуя то, что чувствует он. И там было не только презрение, Гарри. Там было одиночество, которого я никому не пожелаю. А потом связь подтвердила это. Я не оправдываю его. Я не забыла, кем он был. Но я не могу просто отмахнуться. Это было бы... неправдой. Гарри долго смотрел на неё. В его зелёных глазах — усталых, покрасневших от недосыпа — сменяли друг друга эмоции: недоверие, тревога, попытка понять и что-то очень похожее на сочувствие. — Я всё ещё думаю, что это может быть ошибкой, — сказал он наконец. — Но я знаю тебя. Ты не делаешь глупостей без причины. И если ты говоришь, что эта связь настоящая, что ты чувствуешь что-то подлинное, а не фальшивку, наведённую магией... — он тяжело вздохнул. — Я тебе верю. Пока. Рону мы не скажем — он не поймёт, не сейчас. Может, никогда не поймёт. — Спасибо, Гарри. — Подожди благодарить, — он подался вперёд, уперев локти в колени. — Я никому не скажу. Это твоя тайна, не моя. Но если Малфой хоть пальцем тебя тронет, если он посмеет обидеть тебя словом или делом — ты скажешь мне. Сразу. И я разберусь с ним, и плевать мне на магические кольца и древние трактаты. Ты можешь на меня рассчитывать, ясно? Гермиона почувствовала, как к глазам подступают слёзы — на этот раз от облегчения. — Хорошо. Гарри слабо улыбнулся — впервые за весь разговор. В камине треснуло полено, взметнув сноп искр. Её лучший друг поднялся и исчез на лестнице. Гермиона стояла неподвижно ещё долго после того, как стихли его шаги. Ей было пятнадцать, а она уже носила на пальце артефакт, связавший её с наследником рода Пожирателей, руководила подпольной армией и только что поставила под угрозу самую важную дружбу в своей жизни. Рука снова поднялась к плечу — туда, где всё ещё жило эхо чужих пальцев. Тёплых. Дрожащих. Настоящих. Сквозь кольцо, сквозь толщу окклюменционных стен, до неё донёсся слабый отголосок чужой эмоции. Малфой не спал. Он был встревожен. Он чувствовал то же, что и она. Страх. Одиночество. И тоску по касанию, которого не должно было случиться.

***

Каменная кладка подземелий холодила спину даже сквозь шерстяную мантию. Драко стоял, привалившись к серой стене, и смотрел в темноту коридора. В гостиную идти не хотелось. Никуда не хотелось. Хотелось провалиться сквозь этот проклятый пол, сквозь фундамент Хогвартса, сквозь земную кору — и оказаться где-нибудь, где нет ничего. Он поднёс левую руку к лицу. Пальцы всё ещё подрагивали. Те самые - что несколько минут назад лежали на её шее. Он сжал ладонь в кулак. Сильно. До хруста. Бесполезно — воспоминание уже впечаталось в нервные окончания. Грейнджер права. Он испугался. Не того, что прикоснулся к ней — в конце концов, в её теле он жил целые сутки, и это было бы лицемерием. Он испугался того, что не хотел отпускать. Перед глазами всё ещё стояло её лицо. То, как она смотрела на него, когда сказала: «Я почувствовала тебя». Словно он был не набором характеристик, не фамилией, не ролью, которую ему назначили с рождения. Словно он был просто Драко. Он почти поверил ей в тот момент. Слизеринец отлепился от стены и медленно побрёл к подземельям. У входа в гостиную замер. Пароль вертелся на языке, но он медлил. Ему не хотелось возвращаться — в мир обязательств, меток, тёмных решений. Он прислонился лбом к холодному камню и закрыл глаза. Кто он такой, чтобы желать Гермиону Грейнджер? Сын человека, который хотел бы видеть таких, как она, мёртвыми. Наследник рода, веками культивировавшего чистоту крови. Будущий Пожиратель Смерти — хочет он того или нет, метка на предплечье уже почти реальность, будущее, которое он отчаянно пытался изменить. Он — воплощение всего, что она презирает. И она права в своей ненависти. Абсолютно права. И вдруг — резкая вспышка. Её эмоции, до этого приглушённые и почти спокойные, сменились острым, как лезвие, страхом. Драко замер. Сердце пропустило удар — и он не сразу понял, чьё: её или его собственное. Страх был резким, внезапным — не за себя. Скорее... Страх быть застуканной? Да, пожалуй. Он прислушался, затаив дыхание. Чужая тревога пульсировала где-то на границе сознания, и он пытался разобрать её оттенки, как настройщик пытается уловить тончайший диссонанс в звучании инструмента. Страх... узнавание... а потом — странно — облегчение. Она узнала того, кто её нашёл. Не Филч, не Амбридж, не кто-то из Инспекционной дружины — тогда страх не сменился бы облегчением так быстро. Кто-то свой. Поттер? Уизли? Он склонился к первому варианту — интуиция подсказывала, что Уизли устроил бы скандал, а отголоски скандала Драко наверняка бы почувствовал. Сейчас же эмоции Грейнджер, хоть и оставались напряжёнными, не были окрашены возмущением или гневом. Скорее — виноватой решимостью. Так чувствует себя человек, который вынужден признаться в чём-то, что скрывал долгое время. Она рассказывала. О кольцах. О связи. О нём. Драко стоял неподвижно, ожидая волны ярости — если не от неё, то от того, кому она сейчас выкладывала правду. Но вместо неё пришло что-то, что он не сразу сумел опознать: тёплая, почти мягкая эмоция. Благодарность? Облегчение? Неужели Поттер её не осудил? Он не мог знать наверняка. Связь передавала лишь отголоски, тени чувств, а не слова и не мысли. Но общий тон её эмоций изменился — напряжение спало, страх уступил место усталому, вымученному покою. Разговор закончился. И, кажется, закончился не катастрофой. Идиот, — подумал Драко без злобы. — Кто бы ты ни был — Поттер или Уизли, — ты должен был пойти к Дамблдору, к МакГонагалл, к кому угодно. Ты должен был спасти её от меня. Но этого не произошло. Потому что тот, кто её нашёл, доверял ей. Потому что видел то же, что видел он сам: Гермиона Грейнджер не нуждалась в спасении. Она нуждалась в том, чтобы кто-то поверил в её право решать. Драко сглотнул. Теперь её лучший друг знал. Возможно, даже знал о чувствах — её наблюдательности хватило бы, чтобы заметить трещины в его броне. Поттер будет следить за ним, ждать ошибки. И это правильно — она заслуживала того, чтобы кто-то оберегал её. Даже от него. Особенно от него. Он мог бы снова выстроить стены окклюменции. Запереть сегодняшний вечер в самый глубокий подвал сознания. Технически он это умел. Но впервые за долгое время он не хотел этого делать. Потому что там, за стенами, было пусто и стерильно. А здесь, в этом хаосе, где её эмоции пульсировали на границе его сознания, как далёкий свет маяка, — здесь было невыносимо больно. Но здесь он был жив. — Уроборос, — произнёс он пароль. В гостиной было полутемно — младшекурсники у камина, Забини с книгой. Никаких вопросов, никаких взглядов. Драко прошёл в спальню, задёрнул полог и лёг, не раздеваясь. Где-то далеко, на границе восприятия, её тревога окончательно сменилась покоем. Она заснула. Он закрыл глаза. Завтра он снова наденет маску. Снова будет холодным, язвительным, отстранённым. Он справится... Малфой ворочался в постели, сбивая простыни в беспорядочный ком. Он резко перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку, будто надеялся задушить в ней собственные мысли. Какое невыносимое, жгучее унижение. Зачем только он позволил этим словам сорваться с губ, зачем обнажил свои мысли вслух? «Не трогай». Хватило ли ей проницательности осознать истинный мотив этого запрета? Лихорадочный жар опалял кончики его ушей, когда он, тяжело дыша, приподнялся на локтях и оторвал лицо от подушки.  Он хотел, чтобы это прикосновение осталось на ней. Как невидимый след, как тихое напоминание о том, что произошло — и о том, что не должно было значить ничего. И с этой мыслью — опасной, почти смертельной, но странно тёплой — он провалился в сон.

***

Следующие дни Драко запомнил как череду бесконечных, выматывающих попыток собрать себя заново — по кускам, по жалким, дрожащим обрывкам самообладания, которые он некогда считал несокрушимыми. Он просыпался затемно, ещё до того, как в подземельях начинали шуршать домовые эльфы, и первым делом проверял стены. Окклюменция — его единственное убежище — требовала теперь ежечасного внимания, словно плотина, которую неустанно подтачивала невидимая вода. Трещина шла за трещиной, и латать их становилось всё труднее. Сквозь бреши сочилась она. Грейнджер. Её эмоции — яркие, живые, нестерпимо настоящие — пульсировали на границе его сознания, как далёкий маяк, который он отчаянно пытался не замечать. Теперь в груди было необычайно странно: он никогда в жизни столько не испытывал, и иногда ему начинало казаться, что девушки вообще проживают чересчур много эмоций — откуда в них столько? И среди этих чувств были — радость, надежда, тепло. То, чего у него самого не было так давно, что он почти забыл вкус. Через связь они проникали в него — осторожно, словно солнечный свет сквозь закрытые ставни. И он, сам того не ожидая, начал оттаивать. Раньше его дни были наполнены только тревогой и злостью — на отца, на Поттера, на весь мир. Теперь по утрам, когда она только просыпалась, он чувствовал сонную, тёплую негу, от которой у него самого сладко ныло в груди. Днём — всплески раздражения на Рона, сосредоточенное упорство на уроках, острые уколы страха за Поттера. А по вечерам — тихая, глубокая задумчивость, которая всё чаще была обращена к нему. Он знал это. Чувствовал, как её мысли снова и снова возвращаются к тому моменту в коридоре, к его пальцам на её плече, к его словам, которые он не сумел удержать. И от этого его собственные стены трещали ещё громче. Малфой начал избегать её с удвоенным рвением. Если раньше он просто отводил взгляд, то теперь предпринимал тактические манёвры, достойные военного стратега. Он знал её расписание с той же дотошностью, с какой когда-то изучал продвинутые зелья. Знал, в какие часы она ходит в библиотеку, и появлялся там только тогда, когда её гарантированно не было. Знал, какой дорогой она возвращается с занятий по нумерологии, — и выбирал противоположный коридор, даже если тот удлинял его путь вдвое. За обедом он садился спиной к гриффиндорскому столу и не поворачивался, как бы громко ни смеялись её друзья. Драко превратил своё существование в череду просчитанных отсутствий, в непрерывное, изматывающее упражнение по самоконтролю. Но легче не становилось... На третий день после их разговора поймал себя на том, что стоит в гостиной Слизерина у окна и бессмысленно смотрит на зелёную воду Чёрного озера. За спиной Крэбб с Гойлом играли в плюй-камни, переругиваясь вполголоса, а он не слышал ни слова. Всё его внимание было там — на поверхности сознания, где пульсировало чужое, но такое знакомое тепло. Она думала о нём. Опять. Слизеринец зажмурился и с силой вонзил ноготь в ладонь — грубый, варварский способ вернуть себя в реальность, которому его никто не учил. Боль отрезвила. На пару секунд. — Ты жалок, Малфой, — прошептал он в темноту. — Ты ничтожен. Ты — всё то дерьмо, чем она тебя считала. На следующий день он намеренно пропустил завтрак. Вместо этого он отправился в заброшенный класс, где когда-то тренировался с друзьями, и в одиночестве принялся отрабатывать дуэльные заклинания — до тех пор, пока рука не онемела, а магический резерв не истощился настолько, что даже Люмос давался с трудом. Физическое истощение помогало. Когда он, мокрый от пота, опустился на холодный пол и прислонился спиной к стене, его собственное сознание наконец-то было почти пустым. Никаких эмоций — только глухая, равномерная усталость. Он закрыл лицо ладонями и глухо рассмеялся. Смех вышел невесёлым — скорее хриплым, ломаным, почти безумным. — Ты даже не знаешь, — прошептал он, обращаясь к ней сквозь толщу камня, сквозь мили и мили подземелий. — Ты даже не знаешь, что я все это ради тебя делаю. Что я собираюсь сделать. И тут же осёкся. Потому что это была ложь. Он делал это не ради неё. Вернее, не только ради неё. Он делал это ради себя — ради того, чтобы однажды, когда всё закончится, суметь посмотреть в зеркало и не отвернуться. Ради того, чтобы искупить то, что ещё не совершил. Ради того, чтобы доказать — себе, миру, проклятому Люциусу, — что он способен быть лучше, чем от него ожидают. Но она была центром этого. Она была причиной, по которой он вообще начал верить, что искупление возможно. Он поднялся на ноги, пошатываясь. Мышцы ныли, в висках стучало, перед глазами плыли тёмные пятна. Он должен был пойти к мадам Помфри и попросить восстанавливающее зелье, иначе завтра он просто не сможет встать с постели. Но вместо этого он снова развернулся к манекену и поднял палочку. — Ступефай, — прохрипел он. Луч ударил в манекен с такой силой, что тот отлетел к стене и треснул. — Конфринго, — ещё раз. И ещё. Трещины на манекене множились. Так же как и трещины в его собственных стенах. Но он продолжал, потому что это было единственное, что он ещё мог контролировать.

***

На пятый день Драко сдался — не ей, себе. Он признал то, что отказывался признавать с самого начала их связи: окклюменция не поможет. Не сейчас. Не с ней. Не когда его собственное магическое ядро, его собственная душа настроены на неё, как камертон на единственно верную ноту. Слизеринец начал замечать то, чего не видел раньше: как ветер колышет траву у Чёрного озера, как смешно Забини морщит лоб, когда пытается сосредоточиться, как вкусен тыквенный сок после тренировки. Мелочи. Но из них, оказывается, и состояла жизнь. Он стоял у окна в библиотеке, глядя, как дождь хлещет по стёклам, и чувствовал, как всё, что он пытался запереть, медленно, неумолимо заполняет его изнутри. Тёплое. Светлое. Её. — Ты не сможешь это остановить, — произнёс знакомый голос за спиной. Драко не обернулся. Он знал, кто это. Омнитус появлялся всегда, когда Драко был на грани. — Я должен, — ответил он глухо. — Должен — кому? — призрак подплыл ближе и завис у его плеча. — Ей? Себе? Своему отцу? — Всем, — Драко сжал пальцами подоконник. — Если я позволю себе это чувствовать, я потеряю контроль. А если я потеряю контроль, я не смогу её защитить. — А если ты не позволишь себе это чувствовать, — возразил Омнитус тихо, — ты потеряешь себя. И тогда ты тоже не сможешь её защитить. Драко закрыл глаза. — Вы не понимаете. Я не могу... не могу быть с ней. Я — всё, что она ненавидит. Я — всё, что должно быть уничтожено, когда эта война закончится. Омнитус помолчал. — Ты когда-нибудь спрашивал её, что именно она ненавидит? — Мне не нужно спрашивать. Я знаю. — Ты знаешь, что она ненавидела в тебе год назад, — поправил призрак. — Но ты не знаешь, что она видит сейчас. И, судя по тому, что я наблюдаю за вами обоими, ты боишься узнать это куда больше, чем боишься её ненависти. Драко резко развернулся. — Что вы видели? — Многое, — спокойно ответил Омнитус. — Например, то, как она смотрит на твоё пустое место за столом. То, как она задерживается у выхода из класса, когда ты уходишь первым. То, как она касается того места на плече, где были твои пальцы. Она не просто анализирует связь, Драко. Она её чувствует. И она не пытается от неё убежать. Драко пошатнулся. Эмоции Гермионы, всегда такие устойчивые и тёплые, вдруг показались ему оглушительными. Он тонул в них — и не хотел выплывать. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу дать ей эту надежду. Потому что если что-то пойдёт не так... если я не смогу её спасти... — То ты разобьёшь ей сердце раньше, чем это сделает смерть? — закончил за него Омнитус. — Знакомая логика. Я сам жил по ней триста лет. Он помолчал, давая словам осесть, и добавил уже мягче: — Но я не стал счастливее от того, что был прав. Я стал только более одиноким. Драко долго стоял не двигаясь. Дождь за окном стихал, превращаясь в мелкую, почти невидимую морось. Где-то далеко, на границе восприятия, она снова думала о нём — он знал это так же ясно, как знал собственное имя. — Я не сниму кольцо, — сказал он наконец. — Но и не подойду к ней. Это всё, что я могу. Омнитус тихо вздохнул. — Тогда давай хотя бы убедимся, что твоя жертва не напрасна. Расскажи мне о своём плане. О том, что ты собираешься сделать летом. И Драко заговорил. Впервые за долгое время — подробно, без прикрас, без бравады. Профессор слушал, не перебивая, и только в конце едва заметно улыбнулся своей призрачной, горькой улыбкой. — Я прожил триста лет, Драко, и видел многое. Но такого глупого и одновременно великодушного сердца я не встречал, пожалуй, со времён своей юности. Ты справишься. — Откуда вы знаете? — Потому что любовь, которая готова отпустить, сильнее той, что пытается удержать. Ты уже сильнее, чем думаешь. Омнитус растворился в воздухе, оставив Драко одного в пустом закоулке библиотеки. Тот ещё долго стоял, глядя в тёмное окно, и считал про себя удары её сердца — размеренные, спокойные, живые.

***

В кабинете зельеварения было темно и тихо — только тусклое пламя под остывающим котлом отбрасывало на каменные стены дрожащие тени, да где-то в банках с заспиртованными ингредиентами тускло поблёскивали мёртвые глаза. Северус Снейп, к его удивлению, стал куда более терпеливым наставником — или просто более заинтересованным в результате. На одной из тренировок по окклюменции он обронил: «Твои настоящие воспоминания теперь почти неотличимы от подделок». И после паузы: «Этого достаточно, чтобы обмануть большинство. Но не всех». Драко знал, о ком речь. Профессор уже отпустил его — тренировка по окклюменции закончилась, — но Драко не спешил уходить. Он стоял, прислонившись спиной к парте, и вертел в пальцах палочку с тем праздным видом, который обычно предшествовал чему-то совершенно не праздному. — Вы ещё здесь, Малфой? — процедил Снейп, не оборачиваясь. Его пальцы неторопливо перебирали флаконы, расставляя их в одному ему ведомом порядке. — Должно быть, я недостаточно ясно дал понять, что урок окончен. — Вы никогда ничего не объясняете недостаточно ясно, сэр, — отозвался Драко. — Просто иногда… не всё говорите. Снейп замер. Его рука с флаконом на мгновение зависла в воздухе, а потом продолжила движение — плавно, безупречно контролируемо. — Начинаю подозревать, что окклюменция нанесла вашему мозгу непоправимый ущерб, — произнёс он, всё ещё не оборачиваясь. — Вы стали выражаться ещё туманнее, чем обычно. Драко чуть склонил голову. — Я всего лишь подумал, — сказал он негромко, — что некоторые люди годами носят маски. И делают это так хорошо, что никто не догадывается, что под ними на самом деле. Снейп медленно обернулся. Его лицо напоминало застывшую маску — ту самую, о которой только что говорил Драко. Чёрные глаза впились в него с холодной, почти осязаемой угрозой. — Если вы пытаетесь блеснуть метафорой, Малфой, то выбрали для этого крайне неудачное время и место. — Разве? — Драко выдержал его взгляд. — Мне казалось, подземелья Слизерина — самое подходящее место для разговоров о масках. Пауза, последовавшая за этими словами, была долгой. Снейп шагнул ближе — бесшумно, как хищник, и остановился в нескольких футах от него. — Как интересно, — протянул он, и голос его сочился ледяным сарказмом. — Мой крестник внезапно проникся любовью к иносказаниям. Позвольте полюбопытствовать: вы упражняетесь в риторике или просто тянете время, чтобы не возвращаться в гостиную? — Я думаю о будущем, — ответил Драко. — О том, что скоро многое изменится. И некоторым людям — тем, кто привык ходить по лезвию — придётся выбирать. Или делать вид, что выбирают. Чёрные глаза Снейпа превратились в щёлочки. — Вы чрезвычайно самонадеянны, если полагаете, что способны предсказывать будущее. — Я не предсказываю, — Драко чуть покачал головой. — Я наблюдаю. Этого достаточно. — И что же именно вы наблюдаете? Драко выдержал паузу — ровно настолько, чтобы она стала весомой. — Например, то, что преданность бывает разной, — сказал он тихо. — Одни клянутся в верности громко, при всех. Другие не произносят ни слова, но именно они остаются рядом, когда это действительно нужно. Снейп не шелохнулся. Но что-то в глубине его глаз дрогнуло — едва заметно, на долю секунды. — Вы рассуждаете о преданности с трогательной наивностью пятикурсника, — произнёс он наконец. — В реальном мире, Малфой, преданность — это чаще всего вопрос выживания, а не благородства. — Возможно, — согласился Драко. — Но иногда выживание тоже требует благородства. Просто никто об этом не знает. Снейп издал звук, подозрительно похожий на смешок, — короткий, сухой, лишённый веселья. — Вы читаете слишком много рыцарских романов. — Я вообще много читаю, сэр, — спокойно отозвался Драко. — В том числе и о людях, которые умеют ждать. Которые делают то, что должно, даже если это никто не ценит. — И вы, разумеется, полагаете, что знаете таких людей? — в голосе Снейпа сквозила откровенная насмешка, но Драко заметил, как его пальцы чуть крепче сжали флакон. — Одного — точно, — сказал Драко. — И я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Тишина, наступившая после этих слов, была ослепительной. Снейп застыл — не двигаясь, не дыша, не моргая, — и впервые за весь разговор на его лице промелькнуло нечто, чего Драко никогда раньше не видел. Не гнев. Не раздражение. Замешательство. Почти потрясение. — Вы лечиться не пробовали, Малфой? — спросил он наконец, но в его голосе не было привычного яда. Скорее, усталость. — Подобные сантименты — непозволительная роскошь для любого, кто носит вашу фамилию. — Я знаю, — Драко пожал плечами. — Но иногда фамилия — это ещё не всё. Снейп долго, очень долго смотрел на него — так, будто видел впервые. Будто мальчишка, которого он знал с пелёнок, внезапно превратился в кого-то другого. Потом его тонкие губы дрогнули. Не в усмешке — в чём-то ином. В чём-то, что могло бы показаться улыбкой, если бы принадлежало кому-то другому. Горькой. Едва заметной. Почти печальной. — Вы безнадёжны, крестник, — сказал он, и в этом слове — «крестник» — прозвучала странная, непривычная теплота, какой Снейп не позволял себе никогда и ни с кем. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и направился к двери. Мантия взметнулась за его спиной чёрным крылом. — Спокойной ночи, профессор, — сказал Драко ему вслед. Снейп остановился в дверях — всего на мгновение, даже не оборачиваясь. — Иногда вы напоминаете мне одного человека, Малфой, — произнёс он тихо. — Того, кто тоже полагал, что может кого-то спасти. Он помолчал. — И это ничем хорошим для него не закончилось. Дверь закрылась за ним с глухим стуком, и Драко остался в пустом кабинете один, глядя на остывающий очаг. Нужно было собраться. Чем ближе подступало лето, тем отчетливее его накрывал страх — липкий, всепоглощающий страх за всех, кто был ему дорог. Выстраивать ложный след в собственной голове оказалось самой кропотливой работой в его жизни. Это требовало многолетних тренировок и почти непрерывной внутренней медитации. Но сколько бы он ни старался сохранять холодную отрешенность, ничего не выходило. Грейнджер будто пропитала собой каждую клетку его тела — въелась под кожу, растворилась в крови. Малфой понимал: потребуется время, чтобы притерпеться, свыкнуться с этой связью, ставшей частью его самого. И всё же… он мог просто снять с неё кольцо. Снять своё — ведь она к нему ничего не испытывает — и продолжить жить, как будто ничего не было. Почему он этого не делал? Ответа у него не было. Или он просто не хотел его признавать…

***

Летние каникулы надвигались неумолимо, и с каждым днём мысли о них занимали всё больше места, вытесняя даже бесконечную рефлексию о Грейнджер. Малфой-мэнор. Тёмный Лорд. Метка. Отец. Всё это требовало плана, а план требовал холодной, безупречной концентрации. У него не было времени на любовь. Так он себе говорил. А потом наступила ночь, которую он запомнил по чужой боли. Это началось внезапно — резкий, ослепительный всплеск страха, ударивший сквозь связь с такой силой, что Драко едва не выронил палочку посреди тренировки. Он замер. Крэбб что-то спросил — он не услышал. Всё его существо сосредоточилось на одном: Гермиона. Ей было страшно. Не так, как бывает перед экзаменом или после разговора с Амбридж. По-настоящему. До дрожи. До ужаса. Он отступил к стене и закрыл глаза. Поток эмоций был хаотичным, рваным, но сквозь него пробивались узнаваемые оттенки: решимость, отчаянная, гриффиндорская, граничащая с безрассудством; боль — не физическая, скорее, боль за кого-то другого; и поверх всего — леденящий, животный страх. Она была там, где не должна была находиться. Она была в опасности. Драко стиснул зубы и снова вонзил ногти в ладонь. Он не мог ничего сделать. Не мог вмешаться, не мог аппарировать в Лондон, не мог даже знать о том, что происходит. Ему оставалось только стоять и чувствовать, как её страх перетекает в него, заполняя лёгкие, сжимая сердце. Потом — вспышка. Яркая, почти физически ощутимая, как удар Круциатуса, только без боли. Отголосок чужого заклинания, чужого триумфа, чужой жестокости. И сразу за ней — волна отчаяния, такой сильной, что у Драко подкосились колени. Он почувствовал, как она оплакивает кого-то. И почти сразу понял — кого. Сириус Блэк. Он прислонился лбом к холодному камню стены и простоял так несколько минут, пытаясь отдышаться. Чужая скорбь захлёстывала его, не давая думать. Он знал, что это случится. Знал с самого начала. Но одно дело — помнить, и совсем другое — переживать через неё. Позже, уже глубокой ночью, когда связь притупилась от усталости и Гермиона, очевидно, погрузилась в тяжёлый, измученный сон, Драко сидел на краю своей кровати и смотрел в темноту. Отец. Это сделал его отец. Он точно знал это. Люциус Малфой был там, в Министерстве, среди Пожирателей. Его план с пророчеством провалился, и теперь всё покатится под откос совсем как в прошлой жизни. Страх за неё отступил, уступив место другому чувству — холодной, расчётливой ярости. На отца. На Тёмного Лорда. На самого себя — за то, что он всё ещё здесь, в безопасности, пока она... Он оборвал мысль. Сейчас не время. Сейчас нужно думать о лете. О том, как вытащить семью из-под удара. О том, как уберечь её — и всех остальных. На следующее утро замок гудел, как растрёвоженный улей. Новости о Министерстве распространились мгновенно: Поттер, Уизли, Грейнджер, Долгопупс и Лавгуд были там. Сражались с Пожирателями. Выжили. Сириус Блэк — мёртв. Его отец арестован. Драко сидел за слизеринским столом, уставившись в тарелку. Забини что-то обсуждал с Ноттом, Пэнси язвила по поводу гриффиндорского безрассудства, но он не слушал. Впервые за долгое время стены окклюменции были ему не нужны — эмоции Гермионы были настолько приглушёнными и далёкими, что он едва их различал. Она была опустошена. Раздавлена. И он ничего не мог с этим сделать. Он поднял глаза и посмотрел на гриффиндорский стол. Она сидела между Уизли и Поттером, бледная, с тёмными кругами под глазами. Не разговаривала. Не ела. Просто смотрела в одну точку. Поттер — ещё бледнее, с таким лицом, будто постарел на десять лет. Уизли держал её за руку. «Ничего. Скоро каникулы. Ты уедешь домой к родителям. Ты будешь в безопасности. А я буду делать то, что должен».

***

Последние дни перед отъездом тянулись вязко и бесцветно. Учебный год заканчивался — экзамены, которые Драко сдал с пугающей лёгкостью (знания двадцативосьмилетнего профессора зельеварения давали определённое преимущество), прощания, пустые коридоры Хогвартса, постепенно наполнявшиеся летней тишиной. С Гермионой они не обменялись ни словом. Только раз, в день отъезда, их взгляды пересеклись в Большом зале. Она смотрела на него устало, без прежнего вызова, без любопытства — просто смотрела. Словно хотела что-то понять. Он коротко кивнул — сухо, почти формально. Она ответила тем же. Поезд увозил её в Лондон, к семье. Поезд увозил его в Малфой-мэнор, к матери. Лето обещало быть долгим. Опасным. Решающим. В купе он сидел один, глядя на мелькающие за окном поля, и вертел в пальцах кольцо. Тонкое, серебристое, почти невесомое. Тёплое от её далёкого присутствия. «Я все исправлю, — мысленно пообещал он ей. — Обещаю, у меня получится. А пока — просто живи. Просто будь».