Мертвые бабочки запорхали

В жизни побеждает только глупец. А умному везде чудятся одни лишь препятствия, и, не успев что-то начать, он уже потерял уверенность в себе.

Гермиона всегда считала, что знание — это порядок. Что любая тайна, если приложить достаточно усилий, поддаётся анализу, разложится на составляющие и станет понятной, почти безопасной. Но кольцо ей не поддавалось. Девушка перечитала всё, что смогла найти. Старые трактаты, заметки на полях, упоминания в сносках — крошечные, будто случайные. Магия, связанная с кольцами, упрямо ускользала от логики. Она не была линейной. Она не была… честной. Всё, что ей удалось вычленить: кольца не создают связь — они её закрепляют. Усиливают то, что уже существует. Или… искажают. Гриффиндорка сидела в библиотеке, склонившись над очередной книгой, но не читала. Пальцы сжимали край страницы так сильно, что бумага тихо хрустнула. Если древний артефакт действительно усиливает связь… То какую именно связь они с Малфоем задели? Допустим, между ними действительно существует некое "переплетение". Но какого рода? Симпатия? А если это ненависть? Этого тоже нельзя исключать, ведь это тоже очень сильное чувство. Если вторая версия верна, то пазл складывается — его неприязнь просто оказалась сильнее её собственной. Достаточно концентрированной, чтобы артефакт счёл её достойной закрепления. Она резко закрыла книгу. — Решение, решение... — пробормотала она вслух. Её разум словно без остановки выстраивал новые цепочки. Анализировал. Сопоставлял. Его поведение. Его взгляд. Его… безразличие. Слишком много странностей случилось между ними за короткий промежуток времени. И Гермиона, как бы ни пыталась сопротивляться, делала то, что делала всегда — искала истину. Встречи с Флитвиком становились всё реже — заваленный работой, он лишь изредка напоминал о себе короткими записками, присылаемыми совой. Гермиона понимала: декан занят. Орден, школа, инспекция Амбридж — всё смешалось в один бесконечный водоворот, и крошечная проблема одной гриффиндорки не могла быть приоритетом. Она понимала это разумом. Но кольцо на пальце продолжало жить своей тихой, непонятной жизнью, и с каждым днём вопросов становилось только больше. Тогда она решилась написать Макгонагалл. Это был тщательно продуманный шаг — письмо она составляла два дня, переписывая его в голове во время уроков, за едой и перед сном. С одной стороны, хотелось изложить всё — и кольцо, и связь, и тревожные сны, — чтобы получить наконец авторитетное мнение. С другой — инстинкт самосохранения, тот самый, что заставлял её прятать кольцо под мантией, нашёптывал: не всё. Пока не всё. В итоге она написала сдержанно: «Уважаемая профессор Макгонагалл, я хотела бы попросить у Вас личной консультации касательно одного вопроса из области магических артефактов, который выходит за рамки школьной программы. Я не могу обсуждать его на занятиях по причинам, которые объясню при встрече». Ответ пришёл на следующий день — короткая, почти телеграфная записка: «Мисс Грейнджер, будучи исполняющей обязанности директора во время отстранения профессора Дамблдора, я вынуждена перераспределить всё своё время на поддержание порядка в школе и противодействие решениям Генерального инспектора, с которыми я категорически не согласна. Если Ваш вопрос может подождать до возвращения профессора Дамблдора, настоятельно рекомендую отложить его. М. М.» Гермиона перечитала записку трижды. Поджатые губы, скупая подпись «М. М.» вместо полного имени, даже чернила — словно высохшие на полуслове — всё выдавало крайнюю степень усталости. И всё же что-то внутри неё сжалось: она не привыкла, чтобы Макгонагалл — справедливая, дотошная, всегда готовая выслушать — отвечала отказом. Это было неправильно. Это не укладывалось в голове. Она написала снова, через неделю. На этот раз — чуть более прямо. «Я понимаю Вашу занятость, но мой вопрос касается безопасности, и я не уверена, что могу ждать возвращения профессора Дамблдора». Это было смелее, чем ей самой хотелось, но правда уже просачивалась сквозь осторожные формулировки. Второй ответ пришёл не сразу — прошло четыре дня. И был ещё короче: «Мисс Грейнджер. Ценю Вашу настойчивость. Свяжитесь с профессором Флитвиком. Это приказ. М. М.» Гермиона, ещё недавно терявшая баллы за одну лишь неправильно застёгнутую мантию, замерла с пергаментом в руке. Макгонагалл никогда не отмахивалась от учеников. Никогда. Что бы ни творилось в школе — драконья оспа, василиск, Турнир Трёх Волшебников, — она всегда находила время для того, кто просил о помощи. Что же такого делала Амбридж, если даже декан Гриффиндора оказалась прижатой к стене настолько, что перестала быть собой? Она попыталась представить, что творится в кабинете директора. Как Макгонагалл сидит над кипами декретов — один нелепее другого, — и каждый день отвоёвывает крохи свободы для преподавателей и студентов. Как она спорит с Амбридж, чей сладкий голосок не заглушить никакими разумными доводами. Как она проверяет отчёты, подписывает протоколы допросов, читает доносы Инспекционной дружины на собственных гриффиндорцев — и ничего не может сделать. Гермиона попыталась представить — и не смогла. Масштаб был слишком велик. Слишком чужд. Макгонагалл была занята — это правда. Но была и другая правда, которую Гермиона не позволяла себе додумать до конца: взрослые не всесильны. Даже лучшие из них. И иногда — чаще, чем хотелось бы, — рассчитывать приходится только на себя. Друзья и школьные заботы на время вытесняли навязчивые мысли, не давая им окончательно овладеть её разумом. Гриффиндорка постепенно переключила всё своё внимание на Гарри — на его тревожные сновидения, на ту пугающую, почти осязаемую связь, что тянулась между ним и Волан-де-Мортом, словно тонкая, но неразрывная нить. После знакомства с братом Хагрида время словно ускорилось, ускользая сквозь пальцы. Его и без того катастрофически не хватало. А затем всё рухнуло окончательно. Когда Амбридж начала свои допросы, методично выискивая участников Отряда Дамблдора, когда Мариэтта оказалась опоена и невольно выдала их — Гермиона будто провалилась в бесконечный кошмар, от которого невозможно было проснуться. То, что происходило с ней в те дни, выжигало изнутри, вытягивало все силы, оставляя лишь глухую усталость и страх. Но даже тогда, на грани, она цеплялась за одну-единственную мысль: они обязаны выжить. И обязаны справиться. Любой ценой.

***

Тишина Министерства была обманчивой. Гермиона поняла это в ту же секунду, когда из мрака между стеллажами выступил Люциус Малфой с десятком Пожирателей смерти. Ловушка захлопнулась. Только горстка подростков, пыльные пророчества и холодная усмешка врага. Они бились отчаянно. Гермиона сражалась рядом с друзьями среди звона разбитых сфер, но силы были неравны. Проклятие Долохова ударило её в грудь, и она упала, задыхаясь, на грязный пол. Мир превратился в калейдоскоп боли и мелькающих теней. Сознание угасало, и последним, что она услышала, был ледяной голос Люциуса, цедивший сквозь зубы: «Отдай пророчество, Поттер». В этом до боли знакомом, надменном тембре, так похожем на голос его сына, звучало торжество хищника, загнавшего детей в угол. А потом — темнота. Очнулась Гермиона только в Больничном крыле Хогвартса. Мир возвращался урывками, сквозь плотную пелену зелий и боли, — сначала свет, потом голоса. Гарри, бледный и осунувшийся, рассказал ей обо всём. О том, как они отчаянно сражались в Атриуме. О том, как Сириус, на миг обернувшись к нему с улыбкой и крикнув «Отлично, Джеймс!», был сражён заклятием Беллатрисы и пролетел сквозь колышущуюся вуаль Арки Смерти, исчезнув за ней, не оставив даже тела. О том, что прибывшие министерские чиновники арестовали Люциуса Малфоя прямо там, в Атриуме, когда дуэль Дамблдора и Волан-де-Морта уже закончилась. Девушка слушала, чувствуя, как внутри разливается знакомая едкая горечь, смешанная с пустотой. Сириус погиб, спасая их от собственной глупой самонадеянности. Её эрудиция, планы и расчёты разбились вдребезги о реальность, где арест происходит уже после того, как герой исчезает за прозрачной завесой. Только эхо. И когда Гарри упомянул про арест Люциуса — про холодное, надменное лицо, такое похожее на лицо Драко, — что-то внутри неё сжалось. Не от ненависти. От тревоги. Кольцо на пальце слабо потеплело. Впервые за много дней — отчётливый, почти резкий сигнал. Он чувствовал. Он знал. И он… беспокоился? Гермиона понимала, что Малфой тяжело переживёт арест отца. Не видела этого, но знала — из обрывочных эмоций, просачивающихся даже сквозь его окклюменцию, как вода сквозь трещины в камне. Она ощущала его волнение и страх — они легонько вибрировали где-то в её животе, тошнотворные и чужие. Ей вдруг стало невыносимо одиноко. Лёжа за ширмой Больничного крыла, ощущая надвигающуюся бурю, она понимала: Драко попадёт в самый эпицентр. Она прижала руку с кольцом к лицу и закрыла глаза.

***

Шаги она услышала не сразу. Тихие, осторожные — кто-то явно не хотел шуметь, чтобы не потревожить спящих. Гермиона открыла глаза и увидела, как ширма чуть качнулась, а в щели показалось встревоженное лицо Невилла. — Ты не спишь? — прошептал он, явно колеблясь, стоит ли входить. — Уже нет. — Она попыталась улыбнуться, хотя улыбка вышла бледной. — Проходи. Невилл шагнул за ширму и остановился, явно не зная, куда деть руки. В одной он сжимал небольшой горшочек с каким-то цветком — кажется, анютиными глазками. — Это тебе, — сказал он, ставя горшочек на тумбочку. — Я хотел принести ещё вчера, но Помфри не пускала. Она сказала, тебе нужен покой. Но я подумал… ты, наверное, устала смотреть на пустую тумбочку. Гермиона перевела взгляд на цветок. Лепестки были тёмно-фиолетовыми, почти чёрными, с яркой жёлтой сердцевиной. Живые. Настоящие. После всего, что случилось в Министерстве, этот простой жест тронул её едва ли не до слёз. — Спасибо, Невилл, — тихо сказала она. — Они прекрасны. Он сел на край соседней кровати — той самой, где несколькими днями раньше лежала Полумна, — и замолчал. В его взгляде читалась та же усталость, что и у неё самой. Та же глубокая, въевшаяся в кости усталость, которую не снимешь ни зельями, ни сном. — Я хотел сказать тебе спасибо, — произнёс он наконец. — За этот год. За всё, чему вы с Гарри меня научили. — Невилл, ты и сам… — Нет, послушай. — Он поднял голову, и в его глазах блеснула решимость — та самая, которой год назад в нём не было и в помине. — До этого года я думал, что я бесполезен. Что я никогда не стану таким, каким меня хотела бы видеть бабушка. Но потом появился Отряд Дамблдора. Появились вы. И ты не просто учила нас заклинаниям — ты верила в нас. Во всех. Даже в тех, у кого ничего не получалось с первого раза. Особенно в них. Гермиона сглотнула ком в горле. Она помнила, как Невилл приходил на первые встречи — испуганный, неуверенный, вздрагивающий от каждого резкого звука. И она помнила, как постепенно, неделя за неделей, его плечи расправлялись, а палочка переставала дрожать в руке. — Ты был готов драться в Министерстве, — сказала она. — Ты пошёл с нами, даже не колеблясь. Ты понимаешь, что это значит? — Понимаю, — он кивнул, и голос его прозвучал чуть менее уверенно, чем мгновение назад. — Я… я теперь знаю, что могу быть полезен. Не как раньше. Я больше не чувствую себя пустым местом. — Это значит, что ты всегда был смелым, — поправила она. — Просто тебе нужно было время, чтобы самому в это поверить. Невилл отвернулся, пряча повлажневшие глаза. За окном Больничного крыла уже сгущались сумерки — мягкие, летние, пахнущие скошенной травой и близким прощанием. Через несколько дней Хогвартс опустеет, и все разъедутся по домам. И никто не знает, что ждёт их дальше. — Ты чего-то боишься, — сказал Невилл вдруг. — Я не про Министерство. И не про Амбридж. Что-то другое. Гермиона замерла. Её пальцы машинально скользнули к кольцу под одеялом — привычный жест, который она уже даже не пыталась контролировать. — Почему ты так думаешь? — Ты всё время трогаешь что-то на шее. Или на пальце. — Он кивнул на её руку, спрятанную под тканью. — Я заметил это ещё зимой. Ты делаешь так, когда волнуешься. Она невольно улыбнулась. Наблюдательность Невилла была чем-то, что она всегда недооценивала. — Есть одна вещь, — медленно произнесла она, подбирая слова. — Проблема. Я не могу о ней рассказать — пока, во всяком случае. Но она не исчезает. Я пыталась найти решение до лета, просила совета, но обстоятельства так и не позволили ни с кем поговорить толком. А теперь… — Она замолчала и покачала головой. — И поэтому лето будет другим, — закончил за неё Невилл. — Да. Боюсь, что да. Он помолчал, глядя на умирающий свет за окном, потом снова повернулся к ней. — Ты справишься, — сказал он просто. — Ты всегда справляешься. И что бы ни случилось… ты знаешь, что я на твоей стороне. Что бы там ни было. Даже если это что-то, о чём ты не можешь рассказать. Гермиона протянула руку и сжала его ладонь. Тёплую. Настоящую. — Спасибо, Невилл. — Тебе спасибо. За всё. — Он поднялся. — Я зайду завтра, если разрешат. А ты пока поспи. Ты выглядишь так, будто не спала месяц. — Ты тоже. Он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь, а Гермиона снова осталась одна в сгущающейся темноте. Кольцо на пальце больше не теплело. Но страх, что поселился внутри, не исчез. Он лишь на время притих, убаюканный простыми словами и горшочком анютиных глазок на тумбочке.

***

Последние дни в Хогвартсе тянулись странно — не как обычно. Всегда, сколько Гермиона себя помнила, конец учебного года был наполнен радостным предвкушением: долгие недели свободы впереди, планы, встречи, письма. Но сейчас, в этом году, всё было иначе. Слишком много потерь. Слишком много недосказанного. Воздух, пропитанный июньским солнцем и близким прощанием, казался гуще, тяжелее — будто сам мир притих, понимая, что этот поезд увозит их не просто на каникулы, а в какую-то совсем другую жизнь. Они собирали вещи молча — каждый в своей спальне, среди разбросанных учебников и свёрнутых мантий. Гермиона аккуратно складывала книги в чемодан, когда в дверях появилась Джинни. — Рон просил передать, что они с Гарри уже внизу, — сказала она, прислонившись к косяку. — И что если ты не поторопишься, повозки уедут без тебя. — Передай Рону, что я никогда не опаздываю, — отозвалась Гермиона, застёгивая чемодан. — Так я и думала. — Джинни улыбнулась — тепло, но без обычного задора. — Идём. Я помогу с сумкой. Вдвоём они спустились по лестнице и направились к выходу из замка. В коридорах было шумно — студенты всех факультетов спешили к повозкам, тащили чемоданы, перекрикивались, смеялись. И всё же в этом шуме чувствовалась какая-то новая, незнакомая нота: настороженность. Словно каждый понимал, что это лето будет совсем не таким, как предыдущие. У повозок толпились первокурсники — испуганные, взволнованные, они жались друг к другу и смотрели на фестралов широко раскрытыми глазами. Гермиона, проходя мимо, поймала взгляд одной девочки — кажется, с Когтеврана — и ободряюще ей улыбнулась. Та робко улыбнулась в ответ. Рон и Гарри уже ждали у повозки. Чемоданы были погружены, фестралы нетерпеливо перебирали крыльями. Рон, завидев Гермиону, махнул рукой и что-то прокричал — слов она не разобрала, но интонация была до боли знакомой, и невольно захотелось улыбнуться в ответ. Путь до станции Хогсмид был коротким, почти призрачным — фестралы скользили над дорогой, и деревья Запретного леса проплывали мимо, словно во сне. Гермиона сидела рядом с Гарри, глядя на мелькающий пейзаж, и думала о том, что этот год изменил всё. Их самих. Их дружбу. Их будущее. Хогвартс-экспресс уже ждал на станции — длинный, алый, окутанный облаками пара. Студенты потекли к вагонам сплошным потоком. Старосты суетились, пересчитывая младшекурсников. Кто-то обнимался, прощаясь. Гермиона, сжимая в руке чемодан, стояла посреди этого хаоса и чувствовала, как внутри разрастается странная, почти неуместная пустота. Из толпы вынырнул Хагрид. Его глаза подозрительно блестели. — Ну вот и всё, ребята, — пробасил он, оглядывая их — Гарри, Рона, Джинни, Гермиону. — Ещё один год позади. Вы… вы даже не представляете, как я вами горжусь. — Хагрид, ты чего? — Рон неловко переступил с ноги на ногу, когда лесничий вдруг всхлипнул и сгрёб всех четверых в одно огромное объятие. — Просто… просто вы молодцы, вот и всё, — пробормотал он, отпуская их. — Не забывайте старину Хагрида, ладно? Я вас жду. Всех. Я хочу чтобы вы все были максимально бдительны на каникулах. Гермиона выбралась из его объятий, чувствуя, как к горлу подступает ком. Хагрид потрепал Гарри по плечу — осторожно, почти невесомо, — и отошёл, позволив им попрощаться с остальными. К ним уже спешили Луна и Невилл. Когтевранка, как всегда, выглядела безмятежно — её светлые волосы развевались на ветру, а в ушах покачивались серьги в виде редисок. Она подошла к Гермионе и мягко коснулась её руки. — Я думаю, у тебя всё получится, — сказала она своим мечтательным голосом. — Даже если сейчас кажется, что нет. — Спасибо, Луна, — тихо ответила Гермиона. Невилл обнял её — крепко, уверенно, совсем не так, как сделал бы год назад. Он улыбнулся ей, и от этой улыбки внутри разлилось тепло. Они все изменились. Все выросли. И от этого было одновременно радостно и страшно. Поезд дал последний гудок. Пора. Гермиона подхватила чемодан и шагнула к вагону, но на мгновение замерла, обернувшись. Толпа на платформе постепенно редела. Она скользнула взглядом по мантиям, по лицам, по светлым макушкам. Искала. Почти бессознательно. Почти вопреки здравому смыслу. Она не видела его с того самого вечера, когда их застукал Гарри. Малфой словно растворился в коридорах Хогвартса. И теперь он наверняка был где-то там, позади, со своими друзьями — с Забини, Паркинсон, Ноттом. А может, уже в вагоне. А может, и вовсе не пришёл. Она даже не столкнулась с ним перед отъездом. Ни случайно в коридоре, ни у повозок, ни здесь, на станции, среди прощаний и суеты. Ни одного взгляда. Ни одной колкой фразы, которую можно было бы прокрутить в голове позже. Это было странное чувство — разочарование пополам с облегчением. А ещё — обида, глухая и смутная, в которой она не хотела признаваться даже себе. Может, это и к лучшему. Может, так и должно быть. Возможно, расстояние всё расставит по местам.

***

Лето в Уилтшире всегда пахло цветами и свежескошенной травой. В детстве этот запах означал свободу: долгие дни в саду, книги на пледе под старой яблоней, мамины пироги с ревенем и вечерние чаепития на веранде, когда солнце красило небо в персиковый и они втроём — она, мама и папа — смотрели, как гаснет день. Теперь этот запах означал уязвимость. Гермиона стояла у окна своей спальни, глядя на лужайку, залитую августовским солнцем, и видела не цветы и не яблоню. Она видела незащищённый периметр. Она видела отсутствие барьера там, где он должен был быть. Она видела своих родителей — ничего не подозревающих, беззащитных перед миром, о существовании которого они даже не догадывались. Этого нельзя было допустить. Поэтому она действовала. Неделю она посвятила изучению нужного материала. Книги громоздились на её столе, как крепостные стены: «Защитные чары для жилых помещений: расширенный курс», «Обереги с кровной привязкой: теория и практика», «Обереги и талисманы: от простого к сложному», «Сигнальные системы в магическом праве». Она читала запоем, делала выписки, подчёркивала целые абзацы и исписывала поля заметками. Родители, привыкшие к её «книжным запоям», не задавали вопросов — только мама иногда ставила на край стола чашку остывшего чая и тихо прикрывала дверь. На второй неделе она перешла к практике. Сначала — Лондон, Косой переулок. Она обошла все лавки, торгующие защитными амулетами: от респектабельного «Магических охранных систем Бруствера» до крошечной, неприметной лавочки на задворках Косого переулка, где старый волшебник продавал подержанные артефакты, не задавая лишних вопросов. Купила обереги от проникновения, талисманы, отводящие глаза, камни, настроенные на отслеживание тёмной магии. Продавцы смотрели на неё с удивлением — слишком юная для таких покупок, — но деньги есть деньги, и никто не задавал лишних вопросов. Дома началась самая сложная часть. Установка. Защитные чары с кровной привязкой требовали не только формул, но и капли крови, смешанной с чернилами для рун, которые она выводила на внутренней стороне дверных косяков. Она работала по ночам, когда родители спали, чтобы не пришлось объяснять, почему их дочь стоит в пижаме на лестнице и бормочет заклинания. Медленно, тщательно, почти медитативно она обходила дом — комнату за комнатой, окно за окном, дверь за дверью, — вычерчивая защитный контур, который должен был стать неприступным. Сигнальные чары она устанавливала особенно тщательно. Три слоя. Первый — по периметру сада: если кто-то с магическим фоном пересечёт границу участка, Гермиона узнает об этом мгновенно. Второй — на окнах и дверях: если заклинание взлома коснётся любой из этих точек, сигнал будет ещё сильнее. Третий — персональный, настроенный на конкретные магические сигнатуры, которые она выписала из архивов Ордена. На сигнатуры Пожирателей смерти. Никто не должен был переступить порог без приглашения. Но если у помощников Тёмного Лорда это получится — она будет готова. По крайней мере, она надеялась на это той холодной, отчаянной надеждой, которая заменяет уверенность, когда её на самом деле нет. Стресс стал её постоянным спутником. Она просыпалась среди ночи от каждого скрипа половиц, от каждого шороха ветра в саду, и палочка уже была в руке, прежде чем она успевала открыть глаза. Днём она заставляла себя улыбаться родителям, поддерживать разговоры, делать вид, что всё в порядке. Но внутри неё, под этой хрупкой маской спокойствия, жил постоянный страх — липкий, всепроникающий, неотступный. И среди всего этого было ещё кое-что. Мысли о нём… Он почти исчез. Связь, которая в Хогвартсе была постоянным, пульсирующим присутствием, теперь истончилась до едва различимой нити. Она почти перестала его чувствовать. Только глухие отголоски: лёгкий дискомфорт, вспышка злости, напряжение, которое она не могла расшифровать. Когда Гермиона лежала в постели, глядя в тёмный потолок, кольцо на пальце начинало слабо теплеть. Сквозь помехи пробивались его эмоции — такие же далёкие, как свет звезды, но всё ещё настоящие. Тоска. Глубокая, почти осязаемая. Усталость — та, что не проходит после сна, та, что въедается в кости и остаётся там навсегда. И злость. Злость, которая не была направлена ни на кого конкретно — только на мир, на обстоятельства, на самого себя. Он был так далеко и так близко одновременно. Она привыкла засыпать с мыслями о нём. Привыкла просыпаться, проверяя кольцо, — не изменилось ли что-то, не прорвалось ли сквозь окклюменцию что-то ещё. Это стало частью её распорядка, такой же неотъемлемой, как утренний душ или проверка сигнальных чар. Поэтому однажды вечером, когда родители уехали в гости, она заперлась у себя в спальне, достала старый свиток пергамента и принялась за дело. Не за домашнее задание — то было давно выполнено. Не за подготовку к ЖАБА — до них ещё оставалась вечность. За дело куда более сомнительное с точки зрения рационального мышления. Она начала выписывать факты. Не списком, как обычно. Схемой. Даты и события. Стрелки, соединяющие одно с другим. В центре — «Д.М.». Вокруг — всё, что она знала. Всё, что видела. Всё, что чувствовала. Первая линия: библиотека, декабрь. Она засиделась допоздна, Амбридж была в замке, и Малфой, вместо того чтобы сдать её или просто пройти мимо, спрятал её вместе с собой в нише между стеллажами. Его ладонь на её рту. Тепло его тела. Он рисковал — и рисковал не ради себя. Вторая линия: январь. Совместный проект Флитвика. Малфой согласился мгновенно — даже без обычной язвительности. Словно ждал этого. Третья линия: коридор после того самого разговора с профессором. Его пальцы на её плече. Не толчок, не грубость — прикосновение, от которого у неё подкосились ноги. И его голос: «Не трогай плечо, Грейнджер». Четвёртая линия: его эмоции. Те, что пробивались сквозь окклюменционные стены, когда он терял контроль по ночам. Пятая линия: его слова. «Думай, что хочешь». Разрозненные, обронённые будто случайно — но в них была система. В них была логика, которую она, Гермиона Грейнджер, лучшая ученица Хогвартса, не могла не узнать. Она отложила перо и уставилась на пергамент. Факты выстраивались в цепочку, и эта цепочка вела к единственному возможному выводу. Абсурдному. Невозможному. Противоречащему всему, что она знала о мире и о себе. Драко Малфой не ненавидит её...

***

Дни стояли душные, вязкие — воздух за окном дрожал от зноя, и даже птицы замолкали к полудню, обессилев. Гермиона больше не сидела под старой яблоней с книгой на коленях. Она вообще почти не выходила из дома. Защитные контуры были закончены. Сигнальные чары настроены. Книги прочитаны и перечитаны. Оставалось только ждать — и это ожидание выматывало сильнее любой работы. А потом начались сны. Те странные сны, что снились ей в Хогвартсе, — Малфой на пороге замка, его бледное лицо, его глаза, полные животного ужаса, — исчезли. Вместо них пришли другие. Такие ужасные, что она просыпалась с колотящимся сердцем и мечтала провалиться под землю. В первом сне они стояли на квиддичном поле. Трава была мокрой от росы, небо — бледно-серым, предрассветным. Он говорил что-то — она не слышала слов, только интонацию, мягкую, не его. А потом он наклонился к ней. Медленно. Почти нерешительно. И поцеловал — не в губы, нет. В закрытое веко. Его губы были тёплыми и невесомыми, как дуновение ветра, и этот жест был настолько чужд всему, что она знала о Драко Малфое, что её прошибло током. Она проснулась, задыхаясь, прижимая ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. Он бы никогда не поцеловал её туда. Так нежно. Так интимно. Этот жест не принадлежал миру их вражды. Он принадлежал какому-то другому миру, которого не существовало. Второй сон приснился ей спустя четыре дня. Они сидели в библиотеке, за тем самым столом, где она провела столько часов, и он читал ей вслух — что-то из старого фолианта, — а она смотрела не на книгу, а на него. На его руки, переворачивающие страницы. На прядь волос, упавшую на лоб. На линию губ. И когда он поднял взгляд, в его серых глазах было столько тепла, что она забыла, как дышать. Третий сон она забыла сразу же, как проснулась. Но он возвращался — обрывками, тенями, ощущением его дыхания где-то у виска. И каждый раз она просыпалась в холодном поту, сжимая в пальцах кольцо, которое пульсировало так, будто отзывалось на её смятение. Она слишком много стала думать о нём. Это было непозволительно. Это пугало её больше, чем война, больше, чем Пожиратели смерти, больше, чем возможная гибель. Гермиона боялась, что он ей не безразличен. И этот страх был самым сильным из всех...

***

Это случилось под утро — час, когда сон самый глубокий, самый беззащитный. Гермиона не проснулась сразу. Сначала в её сон вползло что-то чужеродное — не картинка, не звук, а чистое ощущение. Будто кто-то сжал её голову ледяными пальцами и начал медленно, методично сдавливать. Боль пришла волной. Острая, пронзительная — не из тех, что можно перетерпеть, стиснув зубы. Она ввинчивалась в виски, растекалась по затылку, спускалась вниз по позвоночнику, и где-то в самой сердцевине этой боли копошилось что-то живое. Чужое. Будто кто-то рылся в её сознании, перебирая мысли одну за другой, не заботясь о том, что оставляет после себя кровоточащие борозды. Она закричала во сне. Звук вырвался из горла хриплый, сдавленный — она не узнала собственного голоса. Родители вбежали в спальню через несколько секунд. Отец распахнул дверь с такой силой, что ручка ударилась о стену. Мать уже держала в руках мобильный телефон — маггловский, бесполезный, но единственный, что был под рукой. — Гермиона! Гермиона, что случилось? Она сидела на кровати, вцепившись пальцами в одеяло, и не могла вымолвить ни слова. Боль ушла не сразу. Она отступала медленно, неохотно, оставляя после себя тошнотворную пустоту и дрожь в кончиках пальцев. Голова гудела так, будто по ней ударили чем-то тяжёлым. Кольцо на руке пульсировало — горячо, часто, в ритм чужому сердцебиению. — Ничего, — выдохнула она наконец. Губы не слушались. — Просто… просто кошмар. Всё в порядке. Отец опустился на край кровати, положил ладонь ей на лоб — жест из детства, знакомый до мурашек. — Ты вся горишь. Может, вызвать врача? — Нет. — Она мотнула головой слишком резко и тут же пожалела: боль в висках отозвалась тупым эхом. — Нет, пап, не надо. Это просто сон. Правда. Идите спать. Мать посмотрела на неё долгим взглядом — тем самым, от которого ничего нельзя скрыть, — но ничего не сказала. Только поправила сбившееся одеяло и вышла вслед за отцом, оставив дверь приоткрытой. Гермиона осталась одна. Кольцо всё ещё теплело, но теперь сигнал был другим. Не тревогой. Не страхом. Чистой, незамутнённой болью — такой сильной, что у неё перехватывало дыхание. Она не знала, что с ним происходит. Не знала, где он, с кем, почему. Но она чувствовала — каждой клеткой, каждым нервом, — что ему плохо. Очень плохо. А потом боль вернулась. На этот раз она не спала. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, когда новая волна ударила под основание черепа и растеклась вниз по шее, по плечам, по рукам — до самых кончиков пальцев. Это была не её боль. Она это понимала. Чужая, трансформированная кольцом, усиленная связью, которую она до сих пор не могла объяснить. Но понимать и чувствовать — разные вещи. Она закусила угол подушки, чтобы не закричать снова, не разбудить родителей, не объяснять то, чему у неё не было объяснения. Боль ввинчивалась в голову, словно кто-то копался там — не просто искал, а разрывал, прокладывал дорогу сквозь самую ткань сознания. Гермиона чувствовала это почти физически: вторжение, от которого невозможно закрыться, невозможно выстроить стену. Кольцо не спрашивало разрешения. Оно просто передавало всё — без фильтров, без пощады. Минуты тянулись бесконечно. Боль то отступала — и тогда она лежала, мокрая от пота, пытаясь отдышаться, — то возвращалась снова, непредсказуемая, как удары хлыста. В перерывах между приступами она успела подумать о том, что если связь работает так — без расстояния, без возможности отключиться, — то каким бы ни был источник, он должен быть чудовищным. Никто не испытывает такую боль просто так. Никто не причиняет такую боль без цели. Ей понадобилось три приступа, чтобы начать различать ритм. Не хаотичный. Методичный. Кто-то делал с ним что-то — снова и снова, волна за волной, — и каждый раз боль возвращалась в одно и то же место. В голову. Легилименция. Мысль вспыхнула где-то на границе сознания, пробиваясь сквозь пелену изнеможения. Не простая легилименция — грубая, жестокая, ломающая. Та, которую применяют не для того, чтобы прочитать мысли, а чтобы наказать. Или научить. Или и то, и другое сразу. Кольцо на пальце обжигало. Где-то в Малфой-мэноре — или где он сейчас был — Драко Малфой лежал без кольца. Без защиты. Без возможности закрыться. И кто-то делал ему больно. Гермиона не заплакала. Она вообще редко плакала — даже в детстве, когда разбивала коленки или теряла любимые книги. Но сейчас в горле стоял ком, который не имел отношения к боли. Она сжала край одеяла и лежала так — с открытыми глазами, без сил, — пока серый августовский рассвет не начал сочиться сквозь занавески. Боль утихла только под утро. Не ушла совсем — затаилась где-то на периферии, готовая вернуться в любую минуту. Гермиона знала, что это повторится. Знала так же точно, как то, что завтра взойдёт солнце. Она не знала только одного: что с этим делать. Она хотела помочь ему. Не потому, что это было правильно. Не потому, что этого требовала логика или магическая теория. А потому, что не помогать было невозможно. И от этого — от невозможности ничего сделать, от беспомощности, от чужой боли, которую она не заслужила и не могла остановить, — ей хотелось кричать.