Мертвые бабочки запорхали

Пока человек не сдается, он сильнее своей судьбы.

Лето в Малфой-мэноре тянулось медленно, как пытка. После приезда тётушки Беллатрисы время и вовсе утратило смысл — дни сливались в бесконечную череду тренировок, боли и того странного, вымученного азарта, который она умудрялась в нём разжигать. Она была неутомима. Безжалостна. Искренне, почти по-детски наслаждалась каждым моментом, проведённым с любимым племянником. Но было в её рвении и нечто новое, чего Драко не помнил из прошлой жизни. Отчаяние. Словно она боялась, что перед лицом Тёмного Лорда её "родня" опозорится так же, как Люциус. И этот страх делал её ещё более жестокой, чем обычно. Каждое утро она врывалась в его спальню задолго до рассвета — не для обычных тренировок, а для того, что она называла «подготовкой». — Он будет в твоей голове, мальчик! — шипела она, таща его в подземелья, куда даже домовики боялись спускаться. — Он увидит каждую твою жалкую мыслишку, каждый твой страх! Ты должен научиться не бояться боли. Ты должен перестать бояться вообще. И она показывала ему, что такое боль. Круциатус в её исполнении был не просто заклинанием — это была форма искусства. Беллатриса умела дозировать его с ювелирной точностью: не убить, не свести с ума, но подвести к самой грани, за которой рассудок начинал плавиться. Иногда она держала его несколько секунд, иногда — минут. Иногда заставляла его считать удары, чтобы «тренировать концентрацию». Иногда — кричать, потому что «Лорд должен видеть твоё смирение». Эти пытки происходили втайне. Нарцисса ничего не знала — и не должна была узнать. Её сестра была осторожна: никаких видимых следов, никаких ран, которые не могло бы залечить простое зелье. Только синяки под глазами, которые можно списать на бессонницу. Только дрожь в пальцах, которую можно объяснить усталостью от обычных тренировок. И Драко не сопротивлялся. Более того — он сам провоцировал её на эту жестокость. Не из мазохизма. Из холодного, расчётливого понимания: если он не научится выдерживать боль сейчас, в относительно контролируемых условиях, Волдеморт сломает его за секунду. Лучше страдать от рук Беллатрисы, чем от рук её хозяина. К тому же, это была возможность. Каждый раз, когда заклятие обрушивалось на него, он использовал это как тренировку окклюменции. Учился выстраивать стены не в тишине, а под огнём. Учился прятать свои истинные мысли, когда тело кричит от боли. Учился показывать тётушке именно то, что она хотела видеть: страх, слабость, отчаяние. И ни грамма правды. Он не знал наверняка, чувствовала ли Гермиона то же что и он. Её страх, её отчаяние, прорывавшиеся сквозь связь долгими августовскими ночами, настораживали Драко, но он ничего не мог с этим сделать. Он мог только терпеть. И надеяться, что она никогда не узнает, кто был истинным источником её мучений. После он направлялся в свои покои. Заперев дверь, он медленно сполз вниз, оказавшись на полу, и несколько секунд просто сидел, прикрыв глаза и слушая, как где-то в глубине дома затихают шаги тётушки. Пальцы всё ещё подрагивали — мелко, противно, независимо от его воли. После непростительного так бывало всегда: тело помнило боль дольше, чем разум успевал выстроить вокруг неё окклюменционные стены. Он заставил себя подняться. Подошёл к аптечному шкафчику — старому, резному, с инкрустацией из слоновой кости, доставшейся от прабабки Урсулы. За дверцей, среди флаконов с этикетками, выцветшими от времени, стоял матовый пузырёк без названия. Драко знал его содержимое безошибочно — по одному запаху, пробивавшемуся даже сквозь притёртую стеклянную пробку. Восстанавливающее зелье для нервной системы. Ингредиенты стоили целое состояние. Последствия их отсутствия могли стоить рассудка. Он откупорил пузырёк. Запах ударил в нос — резкий, травянистый, с металлическим послевкусием. Именно так пахнет восстановление: железом и горькой полынью. Он налил ровно две чайные ложки в стакан с водой — дозировка, которую сам вычислил опытным путём, после первой же тренировки. Зелье растворялось медленно, закручиваясь в воде серебристыми спиралями, похожими на воспоминания в Омуте памяти. Он поднёс стакан к губам, сделал глоток — и поморщился. Тепло начало распространяться откуда-то изнутри — медленно, неохотно, словно организм сопротивлялся исцелению. Драко знал этот эффект: повреждённые Круциатусом нервы восстанавливались неохотно, будто сама плоть помнила прикосновение Тёмной магии и не хотела отпускать эту память. Через минуту дрожь в пальцах начала утихать. Ещё через две прошёл звон в ушах, которого он до этого момента даже не осознавал. К пятому глотку перед глазами перестали плыть радужные пятна, и мир снова обрёл чёткие очертания. Полное восстановление займёт около часа. К утру он снова сможет держать палочку — так, будто пытки не было вовсе. Это была иллюзия. Он понимал: последствия Круциатуса накапливаются. Ни одно зелье не могло исцелить то, что разрушало саму структуру магического ядра. Драко завинтил крышку, спрятал пузырёк обратно в шкафчик и встретился взглядом со своим отражением в зеркале над раковиной. Бледное лицо. Тени под глазами. Сжатые в тонкую линию губы. — Ещё один день, Малфой, — тихо сказал он самому себе. — Просто ещё один день, а затем ещё и ещё. И, развернувшись, отодвинул засов в ванной, спешил скорее оказаться в своей посели.

***

Днём, уже не скрываясь от матери, он бросал ножи — сначала в неподвижные мишени, деревянные манекены с нарисованными мишенями на груди, потом в движущиеся, потом в живых. Оборотни, которых тётушка приводила из подземелий — грязные, голодные, злые, — скалились и бросались на него, и каждый бросок должен был быть точным. Смертельным. Один промах — и острые клыки сомкнулись бы на его горле, а Беллатриса только рассмеялась бы и сказала: «Значит, недостаточно старался». Он тренировался до тех пор, пока пальцы не начинали кровоточить от соприкосновения с рукоятью, пока рука не отказывалась сжимать нож, пока перед глазами не начинали плыть чёрные круги. — Ещё! — визжала она, хлопая в ладоши, и её глаза горели восторгом. — Ты должен чувствовать нож, Драко! Должен стать им! Стань клинком, мальчик мой, — холодным, безжалостным, не знающим промаха! И он становился. Только не ножом. И не тем, кого она хотела из него сделать. Его учили рукопашному бою — жёсткому, грязному, без правил. Беллатриса не признавала дуэльного кодекса: она била исподтишка, подсечками, в пах, в горло, туда, где не было защиты. Она смеялась, когда он падал, и требовала подняться снова. Его учили проклятиям, о которых раньше он только слышал краем уха из отцовских разговоров, — заклинаниям, от которых кровь стыла в жилах, которые разрывали плоть и кости, которые оставляли после себя не просто боль, а нечто худшее. Тётушка показывала всё, о чём он просил, и была в восторге от его рвения. «Наконец-то! — восклицала она. — Наконец-то в тебе проснулась кровь Блэков!» В прошлой жизни он прятался от неё, избегал тренировок, сжимался от ужаса при одном её появлении. Теперь он сам шёл к ней, требовал большего, впитывал каждое слово — и Беллатриса сияла. Ей казалось, что она лепит из него идеального Пожирателя. Преданного, безжалостного готового убивать по первому приказу. Она не подозревала, на какой стороне на самом деле находился её любимый племянник. Не догадывалась, что каждый её урок, каждое выученное проклятие, каждая подмеченная ошибка в её собственной технике — всё это однажды обернётся против неё самой. Он учился терпению. Выдержке. Холодному, бесстрастному контролю — тому самому, который когда-то давался ему только под действием экстракта Амелии, а теперь приходилось вырабатывать собственными силами, до кровавого пота, до дрожи в коленях, до тех пор, пока каждая мышца не начинала подчиняться не страху, а разуму. Каждый бросок, каждое заклинание, каждый удар он пропускал через себя, но не позволял им проникнуть глубже заранее выстроенной стены. Окклюменция стала его второй кожей — он возводил барьеры не для того, чтобы прятаться, а для того, чтобы видеть яснее. Наблюдать. Запоминать. Драко запоминал всё. Каждый жест — то, как она чуть подаётся вперёд перед тем, как бросить Круциатус; как у неё подёргивается левое веко, когда она особенно возбуждена; как она всегда, неизменно, делает шаг вправо перед тем, как аппарировать. Каждую интонацию — тот особый, почти интимный тон, которым она говорила о Волдеморте, томно понижая голос, как говорят о любовнике. Каждую микроскопическую ошибку, которую она допускала в пылу безумного восторга. Её опьяняла собственная жестокость, и в этом опьянении она теряла бдительность. Он фиксировал это — холодно, методично, словно составлял карту вражеской территории. Когда-нибудь эти знания пригодятся. Когда-нибудь он использует их против неё. И тогда — только тогда — он позволит себе вспомнить, что она сделала с Гермионой в той, другой жизни. Ночами, когда поместье затихало и даже вездесущая Беллатриса наконец отправлялась в свою комнату — а может, и не в свою, кто знает, куда она ходила по ночам, — он доставал с каминной полки кольцо, надевал его на палец, и его мир наполнялся. Сердце Грейнджер откликалось сразу — тёплое, живое, бьющееся где-то далеко, в безопасном мире, куда он не мог за ней последовать. Он чувствовал её эмоции, как далёкий свет маяка: сосредоточенность (она читала), раздражение (наверняка у неё что-то не получалось), тревогу (за Поттера, за всех них, за будущее, которое она не могла предсказать). И — иногда, по ночам, — тихую, глубокую задумчивость, которая была обращена к нему. Словно она думала о кольцах, о их связи... О том моменте в коридоре. И это ощущение было одновременно его единственным утешением и его проклятием. Гермиона не могла понять природу его собственных эмоций — он был слишком хорошо защищён окклюменцией. Для неё это была просто смутная тоска, беспричинная печаль, которая накатывала по ночам и уходила с рассветом. И он был рад этому. Пусть лучше думает, что он холоден и равнодушен. Пусть лучше считает его прежним хорьком, чем узнает правду — что он лежит без сна, глядя в тёмный потолок, и считает часы до того момента, когда снова сможет её увидеть.

***

Август в поместье всегда пах розами. Тысячи белых бутонов распускались вдоль южной террасы, и их аромат проникал в открытые окна, смешиваясь с запахом старого камня и лавандовой полироли, которой домовики натирали перила ещё с прошлого века. Нарцисса каждое лето лично обходила кусты, проверяя, не завелись ли вредители, и иногда — в те редкие дни, когда Люциус бывал в хорошем расположении духа — приносила в гостиную букет, ставила его в вазу чёрного хрусталя, и дом на несколько часов наполнялся иллюзией покоя. Но этим летом розы не цвели. Кусты стояли голые и чёрные, словно обугленные невидимым пламенем, а воздух в саду был спёртым и неподвижным, как перед грозой, которая всё не могла разразиться. Даже трава под ногами стала ломкой и серой, как пепел. Словно сама земля Малфой-мэнора отравлялась присутствием того, кто скоро должен был здесь поселиться. Нарцисса Малфой получила весть от сестры пятнадцатого августа. Письмо принесла огромная, взъерошенная сова — не фамильная, не одна из тех ухоженных птиц, которых держали в совятне, а чужая, дикая, — которая вломилась в окно малой гостиной, уронила на ковёр конверт, словно дохлую мышь, и улетела, не дожидаясь ответа. Почерк Беллатрисы напоминал следы, оставленные раненой птицей: буквы прыгали, строчки заваливались вправо, а подпись была выведена с таким нажимом, что пергамент прорвался в трёх местах. «Он идёт, Цисси! Наш Лорд желает лично навестить дом Малфоев и всех верных слуг. Я знала, знала, что этот день настанет! Разве ты не счастлива? Мы будем вместе — все мы, — как в старые добрые времена!» Нарцисса не была счастлива. Она прочитала письмо, стоя у окна, и её лицо — безупречное, как фарфоровая маска, которую она надевала каждое утро вместе с фамильными драгоценностями, — не изменилось ни на йоту. Только пальцы, сжимавшие пергамент, побелели, и на тонкой бумаге остались вмятины от ногтей. Больше ничего. Она знала, что означает «навестить дом Малфоев». Это означало, что расплата за ошибку Люциуса наконец настигнет их. Драко тоже знал. И он начал готовиться заранее. В заброшенной комнате на нижних этажах, скрытой в восточном крыле, — туда даже домовики заглядывали раз в столетие, потому что там, по слухам, обитал призрак прапрабабки Урсулы, которая не выносила, когда её беспокоили, — он три дня варил настой. Рецепт, который помнил ещё с Дурмстранга, был не просто сложным — он был опасным. Ингредиенты требовались редкие, но в семейных запасах Малфоев нашлось всё: сушёные коренья асфоделя, собранные, как гласила этикетка, в новолуние 1847 года; эссенция мандифоры, драгоценная, переливающаяся в стеклянном флаконе, как жидкий жемчуг; вытяжка из печени огненного краба — её запах заставлял вспомнить подземелья Снейпа и тот самый котёл, в котором когда-то варилось оборотное зелье. Получившаяся жидкость отливала болотной зеленью и пахла так, что Драко невольно поморщился: смесь горелых водорослей, старой крови и чего-то ещё, неуловимо знакомого. Запах болезни. Принятая за час до нужного момента, она вызывала у человека судороги, лихорадочную дрожь и слабость — достаточно убедительную, чтобы сойти за припадок, но недостаточно сильную, чтобы убить. Идеальное средство для того, кто хочет выглядеть слишком жалким для обряда посвящения в Пожиратели. Драко намеревался не принимать метку. Ни сейчас, ни потом. Никогда. Он был встревожен — до дрожи в кончиках пальцев, которую он тщательно подавлял. Волнами накатывал страх — не тот животный ужас, что парализует, а холодное, расчётливое понимание опасности, от которого мысли становятся яснее, а чувства — острее. Он мучительно ожидал первую встречу с Волдемортом в этом времени — как приговорённый ожидает рассвета, зная, что с первыми лучами солнца его поведут на эшафот. Но внутри, где-то глубоко, под слоями страха и тревоги, теплилась странная, почти иррациональная уверенность: он справится. Он уже делал это однажды. Он пережил годы под гнётом Тёмного Лорда, и хотя тот опыт едва не сломал его, он же и сделал его сильнее. Теперь он знал врага в лицо. Знал его привычки, его слабости, его тщеславие. И это знание было оружием, которого Волдеморт не ожидал. В ночь, когда всё должно было случиться, луна стояла низко, круглая и рыжая, как апельсин, подвешенный над лесом. Она бросала на мраморный пол гостиной длинные, косые тени, и в этом свете всё казалось ненастоящим, театральным — как сцена перед началом спектакля. Драко выпил зелье залпом, чуть поморщившись от горечи, и посмотрел на своё отражение в зеркале. Бледное лицо. Серые глаза, в которых застыло выражение холодной решимости. Чёрный костюм-тройка, сидящий безупречно, подчёркивающий ширину плеч и узость талии. Волосы зачёсаны назад, ни одна прядь не выбивается. Он выглядел как идеальный чистокровный наследник. Как солдат перед парадом. Зелье начало действовать почти сразу: по телу расползалась слабость, колени стали ватными, а кончики пальцев покалывало, словно он отсидел руку. Хорошо. Значит, всё работает. Он спустился в парадную гостиную, где его уже ждала мать. Нарцисса была спокойна. Прямая, как натянутая струна, в тёмно-синем платье с серебряной вышивкой, которое она надевала только на самые важные приёмы. Она не задавала вопросов о том, почему он вдруг схватился за сердце и побледнел. Только бросила короткий, внимательный взгляд — и, кажется, что-то поняла. Ей хватило мудрости не спрашивать. Беллатриса тоже была там. Она металась по залу, не в силах усидеть на месте, и то и дело поправляла волосы, которые всё равно торчали во все стороны. Её глаза горели, как у ребёнка перед Рождеством. Драко встал подле матери, за её креслом, как паж при королеве. Ровесник большинства собравшихся здесь магов, он чувствовал себя скрытым хищником, а не жертвой. Почти полгода он оттачивал ловкость и прыть этого юного тела, продвинулся в окклюменции и легилименции, помнил всю алхимию, которую изучал в академии Дурмстранга, и мог оказать квалифицированную медицинскую помощь. Всё это было его оружием. Тайным, незримым, но оттого не менее смертоносным. Ну что ж, Том, игра началась. Ровно в полночь леди Малфой подняла палочку и произнесла заклинание, снимающее антиаппарационные барьеры. Они рухнули беззвучно, как карточный домик. И почти сразу же тишину разорвали хлопки — громкие, сочные, как выстрелы пробок от шампанского. Пожиратели Смерти появлялись один за другим, материализуясь прямо из воздуха с той особой небрежностью, какая свойственна людям, давно привыкшим к тому, что их боятся. Они заполняли зал быстро, словно вода, прорвавшая плотину. Первым, разумеется, явился Антонин Долохов — со своим вечно кривым носом, сломанным в трёх местах, и с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего. За ним — Яксли, грузный и важный, который немедленно направился к столу и занял место так близко к хозяйскому креслу, как только осмелился. Эйвери и Кэрроу — Амикус и Алекто, — ввалились вместе, хихикая и толкаясь локтями, как школьники на каникулах. Потом ещё с десяток лиц — знакомых по прежним временам, по приёмам, на которые отец таскал его с детства. — Нарцисса! — гаркнул Яксли, не утруждая себя приветствием. — Прекрасно выглядишь, как всегда. Где у вас тут огневиски? Надеюсь, старина Люциус не вывез все запасы в Азкабан? — Домовики уже подают напитки, Корбан, — ответила Нарцисса голосом, который не выражал ровным счётом ничего. — Прошу вас, чувствуйте себя как дома. — Как дома! — хохотнул Амикус Кэрроу. — Слышали? Мы теперь как дома! Даже лучше, я бы сказал: здесь хотя бы кормят. Пожиратели рассаживались, грохоча стульями, и через несколько минут огромный обеденный стол Малфоев был уставлен кубками, бутылками и тарелками, на которых домовики второпях разложили закуски. Гомон стоял такой, что если бы на стенах всё ещё висели портреты (их предусмотрительно сняли накануне), предки Малфоев, несомненно, выразили бы коллективный протест. Беллатриса сияла так, словно у неё был день рождения, Рождество и свадьба одновременно. Она устроилась в кресле справа от хозяйского места и непрерывно вертелась, оглядывая гостей с тем собственническим видом, какой бывает у детей, пригласивших друзей на спектакль. — Скоро! — шептала она. — Уже скоро! Драко сжал зубы. Зелье работало: слабость накатывала волнами, колени дрожали, а в висках начинало стучать. Он приказал себе стоять ровно. Не сейчас. Ещё не время. А потом наступила тишина. Та самая тишина, которую невозможно с чем-то спутать, — когда сам воздух, кажется, задерживает дыхание. Пламя в канделябрах, до этого горевшее ровно, дрогнуло, окрасилось зеленоватым, словно сама магия отступала перед чем-то более древним и тёмным. И в этой жуткой, болезненной зеленце дверь распахнулась. Лорд Волдеморт вошёл не спеша, с видом монарха, который наконец снизошёл до визита к дальним родственникам. Нагайна скользила у его ног, переливаясь чешуёй, как ртуть. Он был так высок, что, казалось, задевает макушкой люстру, а его лицо — бледное, плоское, с вертикальными зрачками и безгубым ртом — выражало спокойную, почти скучающую уверенность существа, которое давно перестало нуждаться в чьём-либо одобрении. Пожиратели вскочили, как один. Поклоны вышли на редкость слаженными — словно репетировали. Даже Яксли, при всей своей грузности, умудрился изобразить нечто похожее на реверанс. Беллатриса и вовсе рухнула на пол, издав тихий, почти неприличный всхлип восторга. Нарцисса присела в идеальном придворном поклоне, а Драко склонил голову ровно настолько, чтобы не выказать ни дерзости, ни подобострастия. Волдеморт прошёл через зал в полной тишине — только шорох его мантии да тихое, скребущееся шипение Нагайны сопровождали его. Он опустился в кресло во главе стола — то самое кресло, в котором когда-то сидел Люциус, произнося тосты за здоровье гостей, — и обвёл собравшихся взглядом. Его красные глаза горели в зеленоватом полумраке, как два угля, и каждому, на кого падал этот взгляд, становилось не по себе. — Мои верные слуги, — произнёс он, и его высокий, ледяной голос разнёсся под сводами, долетев до самых дальних углов зала. — Друзья. Соратники. Мы стоим на пороге новой эры. Эры, в которой магическая кровь снова будет цениться по достоинству, а грязь, засорившая наш мир, будет вычищена без остатка. Грязнокровки, магглы и те, кто им сочувствует, узнают своё место. А Гарри Поттер — этот мальчишка, возомнивший себя спасителем, — будет мёртв, и его смерть станет первым камнем в фундаменте нового порядка. Пожиратели одобрительно загудели. Беллатриса издала звук, напоминающий мяуканье кошки, которую чешут за ухом. — Мы уже близки, — продолжал Волдеморт, и его голос стал тише, но насыщеннее. — Министерство в смятении. Дамблдор — старый, выживший из ума дурак — думает, что может мне противостоять. А пророчество, которое могло бы дать им надежду, уничтожено. Осталось совсем немного. И скоро, очень скоро, наш юный друг Гарри Поттер встретится со своей дражайшей матушкой. — Он сделал паузу, и по залу прокатился одобрительный смех. — Но прежде, чем это случится, я должен обратить внимание на маленькую… неприятность. Смех оборвался. Тишина стала такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Волдеморт медленно перевёл взгляд на кресло, стоявшее чуть в стороне от стола, — кресло Люциуса, пустующее и зловещее в своей неподвижности. — Один из моих слуг, — произнёс он почти ласково, — подвёл меня. Он не смог выполнить простейшего поручения. Он потерял то, что должен был добыть, и позволил кучке школьников и старому дураку выставить себя — и меня — на посмешище. И теперь он гниёт в Азкабане, пока его семья — его жена и его сын — остаются здесь, в этом прекрасном доме, который я, по доброте своей, пока не отобрал у них. Нарцисса не шелохнулась. Драко увидел, как побелели её пальцы, сжимавшие подлокотник кресла. Но она не издала ни звука. — Но, — Волдеморт поднял тонкий, бледный палец, и все затаили дыхание, — я справедлив. Я даю второй шанс. Мальчишка Малфой! Подойди. Драко на мгновение закрыл глаза. А потом открыл их и шагнул вперёд. Каждое движение давалось ему с трудом — ноги были ватными, сердце билось где-то у горла, а зелье внутри него делало свою работу, растекаясь слабостью по венам, как ледяная вода. Но он шёл. Медленно. Ровно. С прямой спиной, как учила мать. Он остановился в трёх шагах от Волдеморта и поднял голову, встречая взгляд красных глаз. — Твой отец опозорил себя, — произнёс Волдеморт тихо, но так, что слышал каждый в зале. — Он опозорил ваше имя. Его кровь запятнана трусостью и некомпетентностью. Но ты — ты можешь смыть это пятно. Ты можешь доказать, что в тебе течёт кровь, достойная служения мне. Ты примешь Тёмную метку. Ты присягнёшь мне на верность. И ты будешь служить мне так, как твой отец никогда не служил, — преданно, беззаветно, до последнего вздоха. Он наклонился вперёд, и его голос упал до шёпота, который, однако, разносился по всему залу, достигая каждого угла: — А взамен я, возможно, проявлю милосердие. Твой отец выйдет из Азкабана. Твоя мать останется в этом прекрасном доме — под моей защитой, разумеется. И имя Малфоев снова будет звучать с гордостью. Или… — он выдержал паузу, наслаждаясь напряжением, — ты можешь отказаться. И тогда последствия будут… весьма печальными. Для всех вас. Драко сглотнул. Горло пересохло. Но голос, когда он заговорил, был ровным и спокойным — настолько, насколько это вообще было возможно перед лицом самого тёмного мага столетия: — Я готов служить вам, мой Лорд. И я восстановлю честь нашей семьи. Волдеморт улыбнулся. Медленно. Жутко. Так улыбается змея перед тем, как заглотить добычу. Он поднял палочку. — Круцио! На этот раз Драко успел подготовиться. Заклятие ударило его в грудь, и мир исчез, сменившись белым ослепительным пламенем, которое разрывало каждую клетку, каждый нерв, каждую кость. Он упал на колени, и мраморный пол больно ударил его по ногам, но эта боль была ничем по сравнению с той, что пожирала его изнутри. Из горла вырвался крик — хриплый, животный, — и где-то на задворках сознания он услышал, как захихикали Пожиратели. Волдеморт держал заклятие несколько секунд, которые показались вечностью. Драко чувствовал, как его тело выгибается дугой, как зубы впиваются в язык, как слёзы текут по щекам. А затем, так же внезапно, как начал, Волдеморт опустил палочку. Драко остался стоять на коленях, тяжело дыша и чувствуя, как тело сотрясает крупная дрожь. Перед глазами плыли радужные пятна, а из носа — он только сейчас заметил — текла кровь, горячая и солёная на губах. — Легилименс! — прошипел Волдеморт, не давая ему передышки. И он вторгся в его разум. Это было похоже на ледяные иглы, медленно, методично проникающие прямо в мозг. Волдеморт рылся в его сознании с холодным, безжалостным любопытством — как исследователь, вскрывающий лягушку. Он проверял каждый уголок, каждое воспоминание, каждую мысль — искал предательство, хотя бы тень сопротивления, хотя бы малейший намёк на то, что Драко что-то скрывает. Его защитой была не просто стена, прячущая воспоминания. Это была сложнейшая, многослойная конструкция — ложная личина, выстроенная с той же тщательностью, с какой он когда-то варил самые сложные зелья. Драко знал: Волдеморт не должен найти пустоту. Пустота — это подозрительно. Пустота означает, что что-то скрыто. Поэтому он не прятал свои тайны — он подменял их. Воспоминания о Гермионе? Их затмевала тщательно культивируемая ненависть. Драко годами — в обеих жизнях — презирал её, и это презрение было настоящим, непридуманным. Волдеморт видел гриффиндорскую всезнайку, грязнокровку, вечный источник раздражения. Видел каждую стычку, каждое оскорбление, каждый раз, когда она обходила его по баллам. И за этой стеной знакомой, почти привычной ненависти терялись другие образы: её взгляд в коридоре, тепло её плеча под его пальцами, запах жасмина и старой бумаги. Они были погребены так глубоко, что даже он сам не всегда мог их найти. Воспоминания о возвращении из будущего? Их не существовало вовсе. Драко не просто спрятал их — он растворил их в более масштабной, правдоподобной лжи. Его странная уверенность, его знания о Волдеморте, его холодный, расчётливый страх — всё это объяснялось другим. Беллатрисой. Её уроками. Её жестокостью. Драко показывал Волдеморту не память о прошлой жизни, а память о последних неделях: пытки, тренировки, боль, которая выжгла из него всё лишнее и оставила только то, что хотела видеть Беллатриса. Он не был путешественником во времени. Он был просто сломленным мальчишкой, которого из страха перед Лордом пытали до тех пор, пока он не стал послушным. Это была гениальная в своём роде ложь. Потому что она была почти правдой. Никаких тайн. Никаких пустот. Только страх — самый настоящий, ледяной, пробирающий до костей. Только злость — на отца, на Поттера, на весь мир. Только гордость — родовая, фамильная, которую он впитал с молоком матери. И ни следа правды. Ни единого намёка на то, что где-то глубоко, в том тёмном, тихом месте, куда Волдеморт никогда не заглянет — просто потому, что не сочтёт нужным, не заподозрит её существования, — пульсирует едва различимое эхо чужого сердца. Сердца грязнокровки. Той, которую он поклялся защитить любой ценой. — Чист, — произнёс Волдеморт, отступая, и в его голосе прозвучало лёгкое, почти незаметное разочарование. — И абсолютно раздавлен. Вставай. Драко попытался подняться. Ноги не держали — зелье, боль, легилименция, всё это наложилось одно на другое, — и он покачнулся, хватаясь за край стола. Кровь текла из носа по подбородку, пачкая белоснежный воротник рубашки алыми каплями. — Что ж, — произнёс Волдеморт, разглядывая его с оттенком брезгливости, — я даю тебе задание. Ты вернёшься в Хогвартс и убьёшь Альбуса Дамблдора. Сделаешь это — и я, возможно, прощу твоему отцу его ошибки. Возможно, он вернётся домой. А твоя мать — он бросил короткий взгляд на Нарциссу, — останется здесь. Под моей защитой. Он сделал паузу, и Драко понял, что именно сейчас должна была быть поставлена метка. — А теперь, — Волдеморт скривил тонкие губы в подобии улыбки, — метка. Ты удостоин чести стать одним из нас. Закатай рукав. Именно в этот момент тело Драко решило, что с него довольно. Судорога скрутила его так внезапно и с такой силой, что он, не удержавшись, рухнул бы на пол, если бы мать не бросилась вперёд и не подхватила его. Лицо юноши стало белее мела — белее, чем фамильный мрамор. На губах выступила пена, смешанная с кровью, а тело забилось в конвульсиях, которые невозможно было симулировать. Зелье сделало свою работу — и даже больше, чем он ожидал. Он чувствовал, как его мышцы сокращаются помимо воли, как зубы стучат, как из горла вырывается хрип. И где-то сквозь эту пелену боли и унижения он услышал голос матери. — Мой Лорд! — воскликнула Нарцисса, и её голос, обычно такой сдержанный, дрогнул от искреннего испуга. — Ему плохо! Прошу вас… он не выдержит! Волдеморт отступил на шаг с таким видом, словно перед ним внезапно оказалась дохлая крыса. — Что это? — холодно спросил он. — Что с ним? — Он нездоров, мой Лорд, — быстро проговорила Нарцисса, поддерживая сына за плечи. Драко чувствовал, как дрожат её пальцы, впивающиеся в ткань его пиджака. — Уже несколько дней. Я надеялась, что к вашему визиту ему станет лучше, но… — Она бросила взгляд на Драко, который как раз содрогнулся в новом приступе, и её голос сорвался. — Он слишком слаб. Слишком слаб, чтобы принять метку сейчас. Это… это убьёт его. Пожиратели зашептались. Беллатриса нахмурилась, явно разочарованная. Волдеморт посмотрел на Драко — долгим, холодным, оценивающим взглядом. Юноша валялся в конвульсиях у ног собственной матери, с закатанными глазами и хриплым, прерывистым дыханием. С губ его срывались слабые стоны. Вид у него был самый что ни на есть жалкий. — Твой сын, — произнёс Волдеморт медленно, смакуя каждое слово, — кажется, ещё хуже твоего мужа. Тот, по крайней мере, выдерживал Круциатус, не теряя сознания. А этот… — он обвёл Драко взглядом, полным презрения, — этот не продержался и десяти секунд. — Он ещё слишком юн… — начала Нарцисса, но Волдеморт перебил её взмахом руки. — Юн? — Его голос стал резким, как удар хлыста. — Я в его возрасте уже повелевал силами, о которых твой муж даже не смеет помышлять. Но дело не в возрасте, Нарцисса. Дело в крови. Слабый род даёт слабое потомство. Я разочарован. Нарцисса склонила голову. Её лицо было белым, как фамильный мрамор, но она не позволила себе ни единой слезинки. И за это самообладание — стоившее ей, должно быть, невероятных усилий — Драко мысленно поклялся, что когда-нибудь скажет ей, как он ею гордится. — Прошу вас, мой Лорд, — сказала она тихо, — дайте ему шанс. Он поправится. Он окрепнет. И когда вернётся из Хогвартса, выполнив ваше задание, он сам попросит вас о метке. Волдеморт молчал. Молчание длилось так долго, что даже Пожиратели начали нервно переглядываться. Нагайна подняла голову и зашипела что-то на своём змеином языке — Драко разобрал только «кровь» и «предательство». А затем он заговорил снова: — Хорошо. Пусть будет по-твоему. Пусть докажет, что он не бесполезен. Он получит метку тогда, когда выполнит моё задание. — Он наклонился к Драко, всё ещё лежавшему в руках матери, и тихо, так, чтобы слышал только он, прошипел: — А если он провалится… его мать будет умолять меня о смерти, которую я ей не дам. Затем он выпрямился и обратился к залу: — Все свободны. Представление окончено. Он поднялся — и все Пожиратели тут же вскочили. Волдеморт обвёл их взглядом, задержавшись на лице Беллатрисы, которая смотрела на него с прежним обожанием. — Сегодняшний вечер, — произнёс он, — напомнил мне, что даже среди чистокровных родов есть слабые звенья. Но слабые звенья можно заменить. Или… убрать. Смех и перешёптывания наполнили зал. Пожиратели трансгрессировали один за другим — хлопки аппарации звучали, как выстрелы. Через несколько минут в гостиной остались только Нарцисса, всё ещё стоящая на коленях с сыном на руках, Беллатриса, нервно кусающая губы, и Волдеморт, который медлил у выхода. Он обернулся, и его красные глаза впились в Нарциссу. — Прощайте, Нарцисса. Надеюсь, к моему следующему визиту твой сын будет выглядеть более… убедительно. Он усмехнулся — одними уголками безгубого рта — и исчез, оставив после себя только запах холода и разложения. Беллатриса, которая всё это время стояла, комкая в руках край мантии, вдруг бросилась к сестре. — Цисси, ну почему! — воскликнула она почти плаксиво. — Почему он такой слабый? Я ведь так старалась! Я его учила! Она смотрела на племянника с недоумением — она-то знала, что он выдерживал куда более долгие пытки. Но потом её лицо прояснилось: должно быть, Круциатус Лорда гораздо, гораздо сильнее её собственного. Это наполнило её благоговейным ужасом. Нарцисса медленно поднялась. Лицо её было белым как мел, но абсолютно спокойным. — Иди спать, Белла. — Но… — Иди спать. И Беллатриса — что было совершенно на неё не похоже — ушла. Может быть, потому, что в голосе сестры прозвучало что-то такое, что даже она не решилась оспорить. Шаги сестры стихли в дальнем конце коридора. Хлопнула дверь её спальни — кажется, она всё-таки отправилась к себе, а не в подземелья к своим ручным оборотням. И тогда Нарцисса позволила себе ещё раз опуститься на пол. Медленно, неуклюже — совсем не так, как подобает леди Малфой. Её колени коснулись холодного мрамора, и она не почувствовала холода. Она вообще ничего не чувствовала, кроме тяжести в груди — той самой, что копилась с того самого дня, как Люциуса увели авроры, и теперь, в эту минуту, стала почти неподъёмной. Драко лежал перед ней. Её сын. Её мальчик. Его лицо было залито кровью — алые капли смешались с бледной пеной на губах и теперь медленно, тягуче стекали по подбородку на воротник белоснежной рубашки. Глаза закатились, дыхание оставалось хриплым и прерывистым, а тело всё ещё подрагивало в остаточных конвульсиях. Зелье, как она догадалась, сделало своё дело. Но она догадалась и о другом. Она сидела так долго — минуту, две, вечность, — просто глядя на него. Потом протянула руку и осторожно, почти благоговейно коснулась его лба. Пальцы дрожали. Она убрала прилипшую ко лбу прядь светлых волос — жест, знакомый с детства, когда он болел драконьей оспой, а она ночами сидела у его постели. Но сейчас она не могла сидеть у его постели. Сейчас она могла только это. Она не произнесла ни слова. Не позволила себе ни слезинки. Даже когда её губы вдруг задрожали — мелко, почти незаметно, — она сжала их в тонкую линию и заставила себя дышать ровно. Стены Малфой-мэнора имели уши. Эльфы, портреты, сама Беллатриса — кто угодно мог услышать, увидеть, доложить. Волдеморт ещё не закончил с ними, и любое проявление слабости сейчас могло стать смертельным. Поэтому Нарцисса не сказала того, что рвалось из груди. Не прошептала: «Ты справился». Не заплакала от облегчения, хотя облегчение — горькое, смешанное с ужасом — разливалось по её венам, как тепло от глотка огневиски. Вместо этого она наклонилась ниже. Прижалась губами к его лбу — туда, где билась тонкая голубая жилка. Поцелуй вышел сухим и почти невесомым. Таким, каким она целовала его в детстве, когда он засыпал, а она не могла заставить себя уйти из детской. Затем она выпрямилась. Лицо её снова стало маской. — Минни, — позвала она, и голос прозвучал ровно, не выдавая истинных чувств его хозяйки. — Перенесите хозяина Драко в его спальню. Вызовите эльфа-целителя. Приготовьте кровоостанавливающее зелье, успокоительный настой и чистые бинты. И проследите, чтобы никто — никто, ты слышишь меня? — не входил в его комнату до рассвета. Эльф материализовался из тени, поклонился так низко, что уши коснулись пола, и принялся за работу. Нарцисса стояла и смотрела, как её сына — всё ещё бесчувственного, всё ещё бледного, но живого, живого, — уносят прочь. И только когда в гостиной не осталось ни души, кроме неё и портрета Эбенезера, который поспешно притворился спящим, Нарцисса позволила себе один-единственный всхлип. Короткий. Тихий. Почти беззвучный, как выдох после долгой боли. Она прижала ладонь к губам, закрыла глаза и замерла так на несколько мгновений. Когда она опустила руку, лицо её снова было спокойным. Величественным. Безупречным. К ней вернулась та самая леди Малфой, которую знал весь магический мир, — холодная, неприступная, несгибаемая. Только в самой глубине глаз, там, куда не заглядывал никто, кроме, может быть, сына, всё ещё плескалось что-то тёплое и отчаянно живое.