Глава 39
12 мая 2026 г., 16:35
Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее.
Большой зал сиял, как и прежде, но теперь в его великолепии появилось нечто тревожное. Тысячи свечей парили под заколдованным потолком, и их дрожащие огоньки отражались в золотых тарелках и начищенных кубках, разбрасывая по столам пригоршни тёплых, солнечных зайчиков. Ученики, рассаживаясь за факультетскими столами, переговаривались вполголоса, и в этом гуле не было привычной радости. Слишком многое изменилось за лето. Слишком многие родители предпочли бы, чтобы их дети остались дома, а не возвращались в замок, который больше не казался неприступной крепостью. В «Ежедневном пророке» теперь каждый день писали о новой пропавшей семье, о погибших магглах, о разрушенных мостах. Война, о которой раньше боялись говорить вслух, теперь открыто проступала во всём. В каждой новой морщинке на лице профессора Макгонагалл, залёгшей меж бровей суровой складкой. В колючем, полном невысказанной угрозы взгляде Снейпа, которым он обвёл стол Гриффиндора, чуть дольше обычного задержавшись на Гарри Поттере. И всё же центр всеобщего внимания, как и всегда в начале учебного года, был не за преподавательским столом, а перед ним. Там, на высоком резном табурете, покоилась старая, потрёпанная Распределительная шляпа. Новые студенты, испуганные и взволнованные, жались друг к другу, ожидая своей участи. Когда церемония распределения завершилась и последний первокурсник, красный как рак, занял своё место за столом, со своего золотого кресла поднялся Альбус Дамблдор. Он развёл руки в стороны, и его расшитая серебряными звёздами мантия на мгновение вспыхнула, поймав свет сотен свечей. — Добрый вечер, дети мои! — произнёс он, и его голос, усиленный магией, легко перекрыл шум зала. — Добро пожаловать в Хогвартс. Тем из вас, кто вернулся в эти стены вновь, я рад сообщить, что замок по-прежнему стоит и готов принять вас. Тем же, кто оказался здесь впервые, я говорю: не бойтесь. Пусть эти камни станут для вас не просто школой, но и убежищем. Гермиона, сидевшая в окружении Гарри и Рона, почти не слушала дальнейшую речь директора. Дамблдор говорил что-то о новых правилах безопасности, о том, что Хогвартс остаётся крепостью света в наступающей тьме, о своём решении расформировать Инспекционную дружину... но её внимание, как стрелка компаса, указывающая на север, было приковано к столу Слизерина. Она скользила взглядом по бледным, безучастным лицам, пока не нашла то, что искала. Малфой сидел в окружении Забини и Нотта, но при этом казался до жути одиноким. Он не участвовал в их ленивых разговорах, не комментировал с привычной язвительностью испуганных первокурсников, не изображал то показное высокомерие. Он просто сидел, прямой как натянутая струна, и смотрел в одну точку перед собой, чуть сощурив серые, ничего не выражающие глаза. Гермиона перевела взгляд на свою левую руку, лежавшую на коленях. Её кольцо было на месте. Невидимое для посторонних, оно тускло блестело в свете свечей — бесполезное, немое, холодное, как могильная плита. Интересно, знает ли он, что она смотрит сейчас на него, прокручивая в голове что ему сказать? Самое странное, что он, кажется, и правда чувствовал. Стоило ей задержать взгляд дольше пары секунд, как его голова, повинуясь какому-то беззвучному, неведомому ей зову, чуть поворачивалась, и светлая прядь падала на лоб. Их глаза встречались — всего на мгновение, — и в его серых радужках вспыхивало нечто трудноуловимое. Не то вопрос, не то скрытый вызов, не то отблеск той самой боли, которую они делили на двоих. А потом он отворачивался, и она могла поклясться, что видела, как уголок его губ едва заметно, почти неуловимо для посторонних, приподнимается в мимолётной тени улыбки. Это была не та жестокая ухмылка, какой он одаривал поверженного Гарри. Это было что-то личное. То, что он прятал даже от самого себя. — Он теперь один из них, — прошептал Гарри, подавшись к ней через стол. Его взгляд, прикованный к слизеринскому столу, был полон мрачной, непоколебимой уверенности. — Пожиратель смерти. Я видел его в Косом переулке этим летом, когда ходил с Дамблдором. Малфой был в «Горбин и Бэркс» с матерью и компанией настоящих Пожирателей. Они что-то замышляли. А теперь посмотри на него — он едва притронулся к еде. Гарри помолчал, сжимая в руке вилку так, что костяшки побелели. Гриффиндорка ничего не ответила. Она смотрела на свои руки, сцепленные на коленях, и чувствовала, как внутри закипает что-то среднее между яростью и отчаянием. Обряд посвящения. Эта мысль, произнесённая вслух, обрела форму — уродливую, почти осязаемую, — и теперь пульсировала в сознании, как заноза, которую невозможно вытащить. Она перевела дыхание. Медленно, нарочито медленно, разжала пальцы — один за другим, словно выполняя какое-то заученное упражнение. Гарри, к счастью, уже отвернулся и что-то вполголоса обсуждал с Невиллом, не дождавшись от неё ни слова. И хорошо. Потому что сейчас она не смогла бы выдавить из себя ни единого звука, не сорвавшись. Ей нужно было узнать правду. Не гадать, не строить гипотезы, не мучить себя бессонными ночами — а увидеть. Своими глазами. И единственный, кто мог ей эту правду показать, сидел сейчас за столом Слизерина. Она поднялась со скамьи, машинально поправив мантию. Коротко со всеми простившись, сославшись на головную боль она покинула Большой зал одной из первых, не дожидаясь, пока схлынет основная толпа. Подол мантии взметнулся, когда она резко свернула в боковой коридор — подальше от гомона, подальше от чужих взглядов, подальше от того, что всё ещё жгло её изнутри. Шаги гулко отдавались в пустом каменном мешке лестничного пролёта. Гермиона поднималась быстро, почти бегом, не замечая, как факелы на стенах провожают её дрожащими, встревоженными тенями. В голове всё ещё звучали слова Гарри — «обряд посвящения», — и каждое эхо этого шёпота отдавалось в висках тупой, ноющей болью. Он должен снова начать носить своё кольцо, так она сможет узнать наверняка, прав ли Гарри. Артефакты, связанные магией обмена, не могли лгать: они отражали магическое ядро владельца без прикрас, без масок, без той проклятой окклюменции, которой он так мастерски научился пользоваться. Любое тёмное вмешательство — принудительная клятва, насильственное подчинение, рабская метка — неизбежно исказило бы свечение. И она, изучившая за лето все доступные трактаты по парным артефактам, узнала бы это искажение с первого взгляда. Гермиона остановилась посреди лестничного пролёта. Прислонилась спиной к холодной каменной стене и прикрыла глаза. Вдох. Выдох. Ещё один. Ноги сами несли её к башне Гриффиндора, и она не сопротивлялась этому порыву. Ей нужно было место, где можно спрятаться. Не от него — от себя. От собственных мыслей, которые, стоило дать им волю, тут же принимались кружить вокруг одного и того же. Малфой. Малфой. Малфой... Его имя пульсировало в висках. Его взгляд там, в Большом зале. Тень улыбки, предназначенной только ей. Большинство студентов ещё не вернулись с ужина, и только в дальнем углу, у камина, тихо перешёптывались две третьекурсницы. Гермиона скользнула мимо них незамеченной, поднялась по лестнице в спальню и плотно задёрнула полог кровати. Сумка с книгами, заготовленными для чтения на каникулах, стояла у изножья. Она вытащила первую попавшуюся — какой-то старый трактат по продвинутой трансфигурации, который планировала перечитать ещё в июле, — забралась под одеяло и раскрыла наугад. Строчки плыли перед глазами. Она перечитала один и тот же абзац трижды, прежде чем сдалась и отложила книгу в сторону. Даже чтение не помогало. Слишком много вопросов, на которые у неё пока не было ответов. Слишком много страха, который она запрещала себе чувствовать, но который всё равно просачивался — медленно, неотвратимо, как грунтовые воды сквозь старый фундамент. Где-то внизу хлопнула дверь, послышались голоса — гостиная постепенно наполнялась вернувшимися с ужина студентами. Гермиона натянула одеяло до подбородка и повернулась лицом к стене. Сил на разговоры не было. Она знала, что завтра ей придётся собраться, надеть привычную маску и сделать вид, что всё в порядке. Что она всё та же Гермиона Грейнджер — лучшая ученица Хогвартса, верный друг и соратник. Но сегодня, в эту первую ночь нового учебного года, она позволила себе побыть просто уставшей девушкой, которая слишком много чувствовала и слишком мало могла с этим сделать.***
Утро следующего дня выдалось на удивление солнечным, словно сам Хогвартс решил напомнить ученикам, ради чего стоит сражаться. Учёба кипела вовсю. Для шестого курса этот год был поворотным — подготовка к экзаменам ЖАБА нависали над ними, как дамоклов меч, и даже война не могла полностью вытеснить мысли о баллах, допусках и рекомендациях. Профессор Макгонагалл, вернувшаяся к обязанностям декана с удвоенной энергией, лично раздавала расписания, и её суровый взгляд поверх очков не предвещал никому из выпускников лёгкого года. Гермиона, Гарри и Рон сидели за гриффиндорским столом, уткнувшись в пергаменты. — Продвинутая нумерология, трансфигурация высшего уровня, углублённые зелья... — бормотал Рон, ведя пальцем по строчкам. — И всё это в один день? Они что, издеваются? — Это стандартная нагрузка для подготовки к ЖАБА, Рон, — машинально поправила его Гермиона, отмечая, что её собственное расписание выглядит ничуть не легче. — Ты сам выбрал эти предметы. — Я выбрал, потому что ты сказала, что это «откроет карьерные перспективы», — проворчал он, но глаза его смеялись. Гарри, изучавший список необходимых учебников, отхлебнул тыквенный сок и усмехнулся. В коридорах то и дело приходилось уворачиваться от стаек потерянных первокурсников, которые смотрели на говорящие портреты и движущиеся лестницы с тем же благоговейным ужасом, какой они сами испытывали когда-то. Теперь же, будучи шестикурстниками, они взирали на эту суету с высоты своего опыта — почти снисходительно, если бы не грызущее изнутри осознание, что это их последний год в замке. — Смотри, этот сейчас врежется в рыцаря, — лениво прокомментировал Рон, кивая на крошечного мальчика с галстуком Пуффендуя, который, пятясь задом, разглядывал потолок. — Прямо как Невилл на первом курсе, — добавил Симус, не сдерживая улыбки. — Эй, я вообще то всё слышу, — раздался голос подошедшего Невилла. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его осанке не осталось и следа былой неуверенности. — И вообще, я хотя бы ни разу не наступил на кошку Филча. Вокруг них рассаживались друзья: Джинни, Луна, Дин и Симус. Недели, проведённые порознь на каникулах, оставили после себя жадный интерес к чужим историям. Все соскучились друг по другу, и сейчас радость от новой встречи прорывалась сквозь всеобщее напряжение, словно трава сквозь старую брусчатку. Джинни со смехом пересказывала свои летние приключения. Луна мечтательно сообщила, что на каникулах видела во сне морщерогих кизляков и считает это добрым знаком. — А ты, Гермиона? — спросила Джинни, поворачиваясь к подруге. — Ты ведь тоже почти ничего не писала. Всё корпела над книгами? Гермиона улыбнулась, но её улыбка вышла чуть более натянутой, чем ей хотелось бы. — Вроде того, — ответила она, переводя разговор на нейтральную тему. — Знаете, этот год решающий. Нужно быть готовыми ко всему. Она произнесла это с уверенностью, но про себя отметила горечь последней фразы. «Готовыми ко всему» — теперь эти слова значили совсем не то, что в прошлые годы. Не только экзамены. Не только карьера. А то, что ждало их за стенами замка, где с каждым днём сгущалась тьма. К тому времени, как первый учебный день подошёл к концу, Гермиона чувствовала приятную, почти забытую за лето усталость — ту самую, что бывает только после долгих часов, проведённых в аудиториях. Сложнейшие формулы Выручай-чар, которые профессор Флитвик начал объяснять на первом же занятии, до сих пор крутились в голове, и где-то глубоко внутри, под слоем тревог и невысказанных страхов, шевелилось почти детское предвкушение: этот год обещал быть трудным, но невероятно интересным. После ужина они с Гарри и Роном устроились в гостиной Гриффиндора. В камине потрескивали дрова, отбрасывая на стены рыжие, пляшущие тени, и воздух был пропитан тем особым, ни с чем не сравнимым уютом, который бывает только в самом начале осени, когда все ещё полны надежд, а главные бури ещё впереди. Гермиона сидела, поджав ноги, и рассеянно перелистывала «Продвинутую трансфигурацию», но строчки плыли перед глазами. Она заставляла себя не думать о нём. Заставляла не искать взглядом его светлую макушку за слизеринским столом во время обеда. У неё есть друзья. У неё есть учёба. У неё есть ЖАБА, в конце-то концов, — экзамены, которые решат всё её будущее. Этого более чем достаточно, чтобы занять мысли любой нормальной студентки. Но когда Рон, широко зевая, поднялся и объявил, что идёт спать, а Гарри, потянувшись, сказал, что тоже, пожалуй, на боковую, Гермиона вдруг поняла, что не сможет последовать за ними. Не сейчас. Что-то внутри неё — то самое, что она так упорно пыталась заглушить весь день, — вдруг зазвенело с новой силой. — Вы идите, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Я ещё немного почитаю. У Флитвика в прошлом году была какая-то статья по деформации магических потоков — хочу найти её до завтрашнего занятия. Рон что-то сонно пробормотал про «ненормальную зубрилку», а Гарри бросил на неё долгий, слишком понимающий взгляд, который она предпочла проигнорировать. И когда их шаги стихли на лестнице, Гермиона поднялась с кресла. Пора было нанести визит старому профессору чар и напомнить ему, что их совместный проект никуда не делся. Как, впрочем, и её решимость докопаться до истины — чего бы ей это ни стоило. Где-то на полпути к преподавательской башне она заставила себя остановиться. Прислонилась спиной к холодной стене, зажмурилась — и принялась считать. Вдох — раз, два, три. Выдох — четыре, пять, шесть. Как учила мадам Помфри, когда после битвы в Министерстве у неё начались панические атаки. Сердце постепенно замедляло бег. Дрожь в кончиках пальцев утихала. Она не могла позволить себе истерику. Не сейчас. Не перед профессором, который и без того считал их с Малфоем подопытными в каком-то грандиозном научном эксперименте. К тому моменту, как Гермиона достигла нужной двери, от волнения не осталось и следа. Она поправила воротник, провела ладонью по растрёпанным волосам — жест скорее машинальный, чем осмысленный, — и коротко, отрывисто постучала. — Войдите! Войдите! — донёсся из-за двери знакомый, чуть дребезжащий голос. Кабинет профессора Флитвика встретил её всё тем же запахом: старая бумага, сушёные травы и едва уловимый аромат озона — верный признак того, что здесь недавно колдовали. Ничего не изменилось. Сам профессор восседал на своей неизменной стопке книг за письменным столом, и его маленькая фигурка почти терялась среди хаотичных завалов из пергаментов, фолиантов и пустых чайных чашек. Кончик его остроносых туфель едва доставал до специальной подставки, но держался он с тем достоинством, какое бывает только у очень маленьких людей, привыкших командовать очень большими аудиториями. — А, мисс Грейнджер! — Флитвик просиял и, взмахнув палочкой, одним движением освободил для неё стул от кипы пожелтевших свитков. — Признаться, я ждал вас ещё до ужина. Присаживайтесь, присаживайтесь. Чаю? Гермиона опустилась на предложенное место, но от чая отказалась — слишком много нервов, слишком мало времени. Она пришла сюда не для светской беседы. — Профессор, — начала она, тщательно подбирая слова, — я должна вам кое-что рассказать. Это касается нашей... работы. Флитвик, который как раз потянулся к чайнику, замер и внимательно посмотрел на неё поверх очков. — Я вас слушаю, мисс Грейнджер. — Летом мистер Малфой снял своё кольцо, — произнесла она, и эти слова, сказанные вслух, вдруг обрели пугающую, почти физическую тяжесть. — Не сразу после нашего возвращения — позже. И связь... она почти исчезла. — Она сглотнула, но заставила себя продолжать ровно: — Сначала это были просто слабые отголоски эмоций — словно сигнал, доносящийся из-под толщи воды. А потом, ближе к концу августа, я и вовсе перестала его чувствовать. Совсем. Как будто он... Она осеклась, не в силах закончить фразу. — Как будто он умер, — тихо закончил за неё Флитвик, и в его голосе не было вопроса, только констатация. — Но вы, разумеется, знаете, что он жив. Вы видели его в замке. Гермиона кивнула. Слишком много чувств подступало к горлу, и ей потребовалась секунда, чтобы справиться с собой. — Именно поэтому я здесь. — Она подняла взгляд на профессора. — Согласно теории остаточного слепка, даже после снятия одного артефакта должен сохраняться магический фон. Эмоциональный резонанс может быть ослаблен, но не разорван. Но то, что случилось со мной... это не было простым ослаблением. Связь будто обрубили одним ударом. Флитвик снял очки, протёр их краешком мантии и водрузил обратно на нос. Его лицо, обычно излучавшее почти детское любопытство, стало серьёзным. — Вы совершенно правы, мисс Грейнджер, — произнёс он, рассеянно поглаживая корешок ближайшего фолианта. — Фон должен был сохраниться. Уже сам факт, что вы продолжаете носить своё кольцо, должен был удерживать канал открытым — пусть не для полноценной передачи, но хотя бы для эха. Он подался вперёд, и его голос вдруг приобрёл тот особый оттенок азарта, какой всегда появлялся у него при столкновении с магической загадкой. — Однако, знаете ли, мы не учли одного фактора. Весьма существенного, я бы сказал. — Какого же? — Гермиона непроизвольно сжала подлокотники кресла. — Окклюменции. — Профессор произнёс это слово с той особенной интонацией, с какой говорят о вещах одновременно опасных и захватывающих. — Ваша связь настроена на магическое ядро мистера Малфоя, но передача эмоций — это не просто магия. Это сознание. А сознание, как выяснилось, можно натренировать так же, как мышцы. Если мистер Малфой применил продвинутые ментальные техники и сознательно заблокировал передачу, ваш резонанс превратится в односторонний канал. Вы не будете чувствовать его, но, — он поднял указательный палец, подчёркивая значимость момента, — он может чувствовать вас. Правда, лишь в том случае, если сам этого захочет. Гермиона замерла. В тишине кабинета было слышно, как где-то в углу мерно тикает зачарованный метроном, отсчитывающий невидимый ритм. Односторонний канал. Она с детства привыкла, что знание — это сила. Но сейчас, глядя в сочувственные глаза старого профессора, она чувствовала себя совершенно беспомощной. Малфой мог запереться от неё в любой момент. Мог выстроить стену — глухую, непроницаемую для магии, — и она ничего, ровным счётом ничего не могла с этим сделать. А она... она была открыта. Полностью. Беззащитно. Как книга, которую забыли захлопнуть и оставили пылиться на самом сквозняке. — Существует ли способ... — она сглотнула, ненавидя себя за эту дрожь в голосе, — ...разорвать такую связь? Без его участия? Флитвик посмотрел на неё долгим, почти печальным взглядом. — Без добровольного участия второго владельца — нет. Вы должны понимать: магия такого уровня не подчиняется односторонним решениям. Вы связаны с ним, мисс Грейнджер, пока он сам не решит иначе. Он вдруг спрыгнул со своей стопки книг, с неожиданной для его комплекции резвостью подошёл к стеллажу у дальней стены и принялся водить пальцем по корешкам. — Однако же не всё так безнадёжно! — воскликнул он, не оборачиваясь. — Я всё лето вёл переписку с одним весьма осведомлённым коллегой из Бразилии. Знаете ли, в Южной Америке парные артефакты такого рода не редкость — у них это что-то вроде местной разновидности брачных клятв, только, хм, более... расторжимых. В теории, если ваша связь будет крепка, она сможет стать для вас не проклятием, а настоящим даром! — Он наконец выудил с полки увесистый том в потрёпанном переплёте и с торжествующим видом водрузил его на стол. Гермиона выпрямилась, чувствуя, как внутри снова затеплилась искра надежды — слабая, едва тлеющая, но всё ещё живая. — О чём вы, профессор? Что значит «даром»? Флитвик загадочно улыбнулся и раскрыл книгу где-то посередине. — Видите ли, мисс Грейнджер, — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, — большинство исследователей рассматривают парные артефакты исключительно как инструмент обмена. Тела, эмоции, мысли — что угодно. Но мой коллега, сеньор Альвареш, выдвинул весьма... занятную гипотезу. Он полагает, что на определённой стадии глубина связи достигает такого уровня, при котором носители могут не просто ощущать магию друг друга. Они могут ею пользоваться. — Он сделал паузу, давая ей время осмыслить услышанное. — Представьте себе: два магических ядра, настроенных на одну частоту, резонируют с такой силой, что барьер между ними истончается до полной проницаемости. В критический момент вы могли бы направить его магию — так же, как он мог бы направить вашу. Понимаете, что это значит? Гермиона перевела дыхание. В голове уже роились десятки вопросов, гипотез и возражений, но она заставила себя молчать и слушать дальше. — Разумеется, — продолжал Флитвик, перелистывая страницу, — это всего лишь теория. Сеньор Альвареш, при всём моём уважении к его уму, иногда чересчур увлекается... скажем так, поэтической стороной артефактологии. Никаких задокументированных подтверждений его гипотеза пока не имеет. Но! — Он поднял палец, и его глаза за стёклами очков весело блеснули. — Это не значит, что их не может быть в будущем. В конце концов, любой научный прорыв когда-то был всего лишь дерзкой фантазией. Он снял очки, протёр их краешком мантии и вдруг посмотрел на неё очень серьёзно — так, словно впервые за весь разговор увидел перед собой не просто лучшую ученицу, а взрослого человека, готового услышать правду. — Мисс Грейнджер, я должен спросить вас напрямую. И прошу меня простить, если мой вопрос покажется вам бестактным. — Он замялся, подбирая слова. — Вы и мистер Малфой... между вами что-то произошло этим летом? Что-то, что могло повлиять на вашу связь? Гермиона открыла рот — и закрыла. На мгновение перед глазами вспыхнула та самая ночь: ослепительная боль, выбивающая воздух из лёгких, его сердце, бьющееся где-то на границе её собственного сознания, словно раненый зверь в агонии. — Нет, — солгала она, и голос прозвучал на удивление ровно и убедительно. — Ничего, о чём стоило бы упоминать. Флитвик кивнул, но по его взгляду она поняла: ей не поверили. К счастью, он был достаточно тактичен, чтобы не настаивать. — Что ж, — произнёс он, захлопывая книгу и поднимая новое облачко пыли, — если вы решите возобновить эксперименты, я буду рад помочь. Возможно, нам удастся наконец пролить свет на природу вашей связи. И, кто знает — может быть, именно вы с мистером Малфоем станете первой страницей в новой главе артефактологии! Гермиона кивнула, поднимаясь со стула. Голова шла кругом от обилия информации, но одно она знала точно: время игр закончилось. Она должна увидеть его кольцо. И сделать это как можно скорее, пока события не закрутились в такую спираль, из которой им уже не выбраться. Она вышла из кабинета, и тяжёлая дубовая дверь с глухим стуком закрылась за её спиной. Гермиона остановилась, прислушиваясь к удаляющемуся эху собственных шагов, и только когда тишина снова сомкнулась вокруг неё, позволила себе выдохнуть. Разговор с Флитвиком расставил всё по местам. Хватит гадать. Пора действовать.***
На следующий день она начала охоту. Это слово неприятно царапнуло сознание, когда она обдумывала свой план за завтраком, бездумно кроша кусочек тоста. Охота. Выслеживание. В этом было что-то хищное, почти слизеринское — но другого выхода она не видела. Ей необходимо было перехватить Малфоя одного, без свидетелей, без его вездесущих друзей и без Гарри с Роном, которые, узнай они об этой затее, немедленно устроили бы ей допрос с пристрастием. Только с глазу на глаз, только так она сможет понять, лжёт ли Гарри. Правда ли Драко — один из них. Пожиратель смерти. Карта Мародёров, любезно (и с явной неохотой) предоставленная Гарри, легла перед ней на колени под прикрытием раскрытого учебника по трансфигурации. Магические чернила послушно выводили знакомые коридоры, и среди россыпи имён она без труда отыскала нужное. Драко Малфой. Она изучила его расписание с дотошностью, какой позавидовал бы любой аврор, ведущий слежку. Вычислила маршруты. Отметила, где и во сколько он проходит один. Но день подходил к концу, не принося результатов. Несколько раз она была готова выскользнуть из-за угла, но каждый раз рядом с ним оказывался Забини, или Паркинсон, или кто-то из мелких слизеринцев, ищущих его расположения. Малфой вёл себя странно. Они ни разу не столкнулись напрямую, но она постоянно ловила на себе его взгляд — тяжёлый, изучающий, который он не спешил отводить, словно бросая ей безмолвный вызов. С учётом того, что его ближайший друг, Забини, скорее всего давно что-то подозревал, это было совершенно не похоже на прежнего Драко. Тот, прежний, отводил глаза с наигранным презрением. Этот — смотрел в упор, и от этого взгляда у неё перехватывало дыхание. Ей казалось — нет, она почти была уверена, — что он тоже думал о ней. Только так можно было объяснить это молчаливое, напряжённое наблюдение. Или это была всего лишь её разыгравшаяся, измученная одиночеством и тревогой фантазия, принявшая желаемое за действительное? Разум твердил второе. Сердце, предательски замиравшее каждый раз, когда их глаза встречались, склонялось к первому. Она тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Нельзя было терять хватку. У неё был чёткий план. Пункт первый: разоблачение слизеринского принца. Выяснить правду о Метке, о его роли в планах Волдеморта. Поговорить с ним. Заставить надеть кольцо. Пункт второй: связаться с профессором Флитвиком. Разобрать дальнейший ход их исследований. Составить план по завершению научной работы. Пункт третий... о нём она думала с замиранием сердца. Возможно, профессор попросит их провести ещё один обмен телами. От одной этой мысли она покрылась мурашками с головы до пят. Ночью, лёжа в постели, она прокручивала эту идею снова и снова, нервно накручивая прядь волос на палец и уставившись в тёмный балдахин над головой. Снова оказаться в его теле. Снова ощутить ту непривычную, мужскую тяжесть, ту силу в мышцах, то пьянящее, почти пугающее чувство контроля над чужим, таким непохожим на её собственное, естеством. Воспоминания обрушивались на неё с особой, беспощадной силой, и она чувствовала, как внизу живота разливается предательское, томительное тепло. Это было ужасно. Неправильно. И абсолютно неконтролируемо. А что, если он чувствует это? Что, если он знает, что она думает о нём? Не как о враге, не как о курсовом проекте. Как о парне. Что ей нравится... — Нет, — прошептала она в подушку, зажмурившись до ярких вспышек перед глазами. — Не может он мне нравиться. Это невозможно. Абсурдно. Человек, сотканный из противоречий, вековых предрассудков и боли, никогда не ответит ей взаимностью. Разве он вообще способен по-настоящему полюбить? По-настоящему, а не так, как это принято в их кругу — холодным, расчётливым браком по контракту? Разве способен он полюбить такую, как она? Магглорождённую выскочку, грязнокровку — само её существование оскорбляет всё, во что его заставляли верить с пелёнок. А даже если допустить невозможное... что ждёт их в будущем? Её точно не примет его семья. Нарцисса, с её ледяным, аристократическим презрением, будет смотреть сквозь неё, как сквозь пустое место. Люциус, даже запертый в Азкабане, скорее удавится собственной цепью, чем позволит единственному наследнику связаться с «отродьем магглов». И как бы Драко ни старался это исправить, как бы ни пытался перекроить саму ткань своей судьбы, — этого не изменить. Да и она сама... разве она хотела бы связать свою жизнь с ними? С семьёй, которая стояла за спиной Волдеморта? Стать частью этого мира, который она всегда презирала? — Мерлин... — всхлипнула она, резко перекатываясь со спины на живот и утыкаясь пылающим лицом в прохладную подушку. Что она только что делала? Она, Гермиона Джин Грейнджер, только что мысленно вышла замуж за Драко Малфоя. Она строила планы на их совместное будущее с такой уверенностью, будто это был уже свершившийся факт. Будто он уже стоял перед ней на коленях с признанием в вечной любви. Будто они преодолели всё, что стоит между ними. А ведь она сама до сих пор не может разобраться в собственных чувствах. Что это вообще такое? Интерес? Болезненная, навязчивая симпатия? Она всё время думает о нём. Переживает за него. Можно сказать, скучает. А теперь ещё и представляет их совместную жизнь. Общее будущее. Дом, детей, совместные завтраки и ссоры из-за библиотечных книг. Боже милостивый, почему... Гермиона вскочила с кровати и принялась яростно, почти до боли тереть щёки ладонями, словно пытаясь стереть с лица следы своего позора. Звукоподавляющие чары, заботливо наложенные на полог, делали её беззвучной для спящих в комнате девочек. Обычно это помогало: проговорить мысли вслух, услышать их звучание, разложить хаос по полочкам. Но не в этот раз. — Я ненавижу его, — прошептала она в пустоту, и голос её предательски дрогнул. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу... Слова повисли в воздухе, пустые и жалкие, словно заклинание, которое отказывалось работать. Тихий, предательский голос внутри неё — голос, который она так старалась заглушить, — прозвучал до отвращения спокойно и уверенно: «Ты лжёшь, Грейнджер. Ты его не ненавидишь. Ты просто до смерти боишься того, что с тобой происходит».***
Дождавшись окончания занятий, она спустилась в подземелья. Здесь было холодно и сыро, как в склепе. В воздухе стоял запах камня и какой-то едва уловимой магии, струящейся из класса зельеварения. Она знала, что он ходит этой дорогой. Несколько дней наблюдений принесли свои плоды. Он никуда не денется и им придется поговорить. И она не ошиблась. Он появился из-за поворота. Высокий, в идеально сидящей чёрной мантии, он шёл один, держа в руках какой-то фолиант по зельям. При виде неё он замедлил шаг, и его лицо мгновенно превратилось в непроницаемую маску холодного безразличия. — Грейнджер, — его голос прозвучал ровно, почти скучающе. — Заблудилась? Башня Гриффиндора в другой стороне. Или твой драгоценный мозг, перегруженный знаниями, дал сбой в навигации? Она не купилась на этот тон. Ни на секунду. Слишком хорошо она знала, что скрывается за этой маской. Она встала так, чтобы преградить ему путь. — Нам нужно поговорить, Малфой. — О чём же? — он лениво приподнял бровь. — О погоде? Или о том, как увлекательно прошел твой летний отдых в компании Уизли и Поттера? — О твоём лете, — сказала она тихо, но твёрдо, и сделала шаг вперёд. — И о том, почему твоё кольцо сейчас не на руке. Он замер. Всего на мгновение. Но она увидела, как его пальцы, сжимающие книгу, побелели от напряжения. Маска безразличия дала трещину. — Не понимаю, о чём ты, — процедил он, прожигая её взглядом. — Мои украшения тебя не касаются. — Касаются, — возразила Гермиона, не отступая. Её сердце колотилось где-то у горла, но голос звучал на удивление ровно. — Всё, что происходило с тобой этим летом, касается меня. Я чувствовала это. Всё. Каждую ночь. Я думала, что умру… или что умрёшь ты. Она увидела, как что-то дрогнуло в глубине его серых глаз. Боль, старая, застарелая, смешанная с чем-то ещё — с гневом, страхом и отчаянной, почти животной решимостью. Он резко выдохнул, и его лицо на мгновение исказилось гримасой, которую он тут же подавил. — Что ты хочешь услышать, Грейнджер? — спросил он глухо. — Хочешь, чтобы я рассказал, как меня учили терпеть Круциатус? Как в моей голове рылись так, что я до сих пор не уверен, все ли мои мысли — мои? Хочешь узнать, каково это — просыпаться каждую ночь от того, что тебя выворачивает наизнанку, а ты даже не можешь понять, реальность это или очередной кошмар? — Но зачем? — спросила она, и голос прозвучал жёстче, чем ей хотелось бы. — Зачем тебе это? Ты мог сбежать. Мог уехать за границу, спрятаться. Почему ты остался и терпел? Он невесело усмехнулся. — Ты правда думаешь, что от него можно сбежать? Спроси у своего Поттера. Спроси, сколько раз он пытался. С каждым словом он делал шаг к ней, пока они не оказались почти вплотную. Она чувствовала жар, исходящий от него, видела бисеринки пота на его лбу. — И ты знаешь, — продолжил он, понизив голос до хриплого, ледяного шёпота, — что я не мог позволить себе даже думать о тебе? Потому что одна-единственная мысль, одна слабость, и он бы нашёл её. Нашёл бы тебя. Ты чувствовала мою боль, Грейнджер? А я чувствовал твой страх. И это было в сто раз хуже Круциатуса. Его слова прошлись током по всему её телу. Что именно он имел ввиду, говоря ей такое? — Ты годами меня ненавидел. Годами унижал при каждом удобном случае. И теперь ты хочешь, чтобы я поверила, что всё это — потому что ты вдруг решил меня защищать? Малфой, тут что-то не сходится. Он молчал. И это молчание было красноречивее любых слов. Гермиона видела, как его руки, всё ещё прижимающие книгу к груди, слегка дрожали. Видела, как он из последних сил пытается удержать маску, но она трещит по швам. — Ты сам говорил, — тихо продолжила она, не отводя взгляда, — что одна мысль обо мне могла тебя выдать. Но ты же думал обо мне. Ты же… — Она запнулась, потому что следующая фраза казалась слишком невероятной, чтобы быть правдой. — Ты же что-то чувствовал. Иначе зачем? Он резко выдохнул и провёл ладонью по лицу — жест усталого, загнанного человека, у которого больше не осталось сил на притворство. — Ты всегда задаёшь слишком много вопросов, Грейнджер, — сказал он хрипло. — И никогда не довольствуешься ответами. — Потому что ответы не сходятся, — парировала она. — Я анализировала всё что ты делал в прошлом году, — все эти взгляды, случайные прикосновения, то, как ты прятал меня от Амбридж. Это не было случайностью. Ты что-то знал. Ты чего-то ждал или добивался. — Это не твоя проблема, Грейнджер, — глухо сказал он. — Нет, Малфой, — она медленно, преодолевая пропасть между ними, протянула руку и коснулась его груди, туда, где под мантией и рубашкой билось его сердце. Он вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился. — Ты сам сделал её моей. Ты впустил меня. И я не уйду. Так что надень это чёртово кольцо. Прямо сейчас. Он смотрел на неё долго, тяжело, и в его глазах боролись страх, надежда и та самая, выжженная Круциатусом пустота, которую она чувствовала через кольцо. Потом он медленно, словно через силу, сунул руку в карман брюк, достал серебристое кольцо и молча надел его на палец. Осознание накрыло её ледяной волной, от которой перехватило дыхание. Это была уже не боль, а изнеможение. Огромное, всепоглощающим изнеможением, смешанным с такой острой, щемящей тоской, что у Гермионы перехватило дыхание. Она покачнулась, но устояла, вцепившись рукой в холодную кладку стены. Он не пытался её ловить. Он просто стоял и смотрел, как она переживает его чувства — впервые за долгие недели без фильтров, без барьеров. Это было уже не просто притяжение, не просто странная, болезненная симпатия. Это было зеркало. В нём, в его поступках, в его изломанной, истерзанной душе она увидела отражение собственных чувств. Тех, что так упорно пыталась похоронить под логикой и здравым смыслом. Это было взаимно. И от этого открытия земля снова ушла у неё из-под ног. — Ну вот, — прошептал он, и на его губах появилась та самая тень улыбки. — Теперь ты снова слышишь мой внутренний бардак. Наслаждайся. Она не ответила. Она пыталась дышать, пыталась отделить свои эмоции от его, пыталась не утонуть в этой пугающей близости, к которой оказалась совершенно не готова. И в этой каше чувств, где смешались его боль и её страх, она вдруг нащупала единственную, кристально ясную мысль. Гарри говорил, что Малфой — один из них. Пожиратель смерти. Что та боль могла быть не пыткой, а извращённым обрядом посвящения. Что на его левом предплечье теперь красуется Чёрная метка. И если это правда… если это правда, то всё, что он говорил о защите, — ложь. И то, что она чувствует к нему, и его невозможная, пугающая нежность — всё это окажется жестокой, чудовищной фикцией. Она не могла больше ждать. Ей нужно было увидеть собственными глазами. — Драко… — прошептала она, и в этом шёпоте впервые не было ни вызова, ни стали. Только мольба и отчаянная, детская надежда. Она вложила в его имя всю ту бурю, что клокотала у неё в груди. — Пожалуйста… умоляю тебя. Он замер, поражённый её интонацией. А она сделала полшага навстречу, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Её глаза, полные непролитых слёз, смотрели на него с такой обнажённой, беззащитной мольбой, что у него перехватило дыхание. — Пожалуйста, покажи мне его, — её губы дрожали, но она заставила себя договорить, чётко, раздельно, словно оглашая приговор. — Покажи мне своё предплечье. Я должна знать точно. Я должна увидеть своими глазами, что всё, что говорил Гарри… что это неправда. Прошу тебя. Она действительно не могла просто поверить. Слишком много лет она знала его как врага, чтобы теперь, после нескольких месяцев странной, мучительной связи, слепо довериться словам. На мгновение его лицо исказилось от боли — не физической, а той, что разъедает душу изнутри. Он понял. Понял, чего она боится, что за чудовищное подозрение гложет её изнутри. И понял, что именно это подозрение она должна была высказать. Должна была допустить. А затем всё произошло в один миг. Он шагнул к ней, сократив расстояние до опасного, душного минимума. Его тело прижало её спиной к холодной каменной стене подземелья. Она не отстранилась. Не закричала. Только вскинула голову, глядя в его потемневшие, бушующие серым пламенем глаза. Она чувствовала жар, исходящий от его груди, слышала его сбившееся, тяжёлое дыхание — такое же рваное, как и её собственное. Не сводя с неё глаз, он резким, полным сдерживаемой ярости движением закатал левый рукав мантии и рубашки до самого локтя. Ткань с тихим треском подалась вверх, обнажив предплечье. Оно было чистым. Только гладкая, чуть бледная кожа, проступающая сетка голубоватых вен… и ничего больше. Ни уродливого черепа, ни извивающейся змеи. Никакой Тёмной метки. Никакого клейма, которое навсегда связало бы его с её врагом. Гермиона смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Каждое его слово падало на неё раскалённым свинцом, прожигая насквозь. Пытки. Круциатус. Он позволил Волдеморту рыться в своей голове, поставил на кон собственный рассудок, и всё ради того, чтобы защитить её. Не абстрактную Грейнджер, не гриффиндорскую заучку, врага, к которому можно испытывать лишь презрение. То, о чём она догадывалась, о чём шептала ей связь в те страшные, бессонные ночи, сейчас облеклось в плоть и кровь, в его глухой, пропитанный болью голос. Они оба замерли, загнанно дыша в пространстве между стеной и его телом, не в силах разорвать зрительный контакт. Её взгляд, полный недоверия и шока, медленно скользнул от его лица к предплечью, а затем обратно. Его грудь тяжело вздымалась, почти касаясь её груди. Воздух между ними накалился до предела, став густым и вязким, как патока. От близости, от этого безмолвного, яростного доказательства его правоты, у обоих кружилась голова. — Ну что, Грейнджер? Убедилась?— прохрипел он ей в самое ухо, и от его дыхания по её коже побежали мурашки. В его голосе не было торжества. Только горечь, усталость и что-то ещё, глубокое и опасное. Через связь — всё ещё зыбкую, непривычную после долгого молчания — она ощутила отголосок его эмоций. Не слов, не мыслей, а именно эмоций: глухую, застарелую боль, которую он уже научился не замечать; усталость, граничащую с опустошением; и тонкую, дрожащую нить надежды, которую он отчаянно пытался задавить. Он ждал. Ждал, что она скажет, что сделает — осудит ли снова или наконец поверит. — Убедилась, — прошептала она. Внутри у неё что-то рухнуло — не стена, а, скорее, фундамент, на котором держались все её страхи и подозрения. Она провела ладонью вверх по его руке, чувствуя, как под её пальцами дрожат напряжённые мышцы. Остановилась на сгибе локтя. А затем, не давая себе времени на страх, подалась вперёд, чуть привстала на носочки и просто прижалась к нему всем телом, уткнувшись лицом в сгиб его шеи. Так, словно это было единственное безопасное место во всём мире. Так, словно она делала это уже сотню раз — в другой жизни, в другой вселенной, где не было ни войны, ни меток, ни фамилий. Кожа оказалась горячей и чуть солоноватой. В этом жесте было всё: благодарность, страх за него и та огромная, невыносимая нежность, которую она больше не могла в себе удерживать. — Зачем? — выдохнул он, и в этом слове было столько боли, что у неё защемило сердце. Его руки, всё ещё сжимавшие её талию, дрогнули. — Я не знаю почему тебе пришлось пройти через такое, но ты выжил — прошептала она, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его глаза. — Этого самое главное. Он замер. На одно долгое, мучительное мгновение она почувствовала, как напряглась каждая мышца в его теле, как предательски дрогнули руки. А затем — медленно, почти невесомо, словно боясь поверить в реальность происходящего, — его ладони скользнули выше и сомкнулись у неё на спине. Словно он боялся, что она исчезнет, рассыплется пеплом, стоит ему прижать её чуть сильнее. Словно он всё ещё не верил, что это происходит на самом деле. Она ощутила, как его подбородок опустился на её макушку. Почувствовала, как тяжело и рвано он дышит, как бешено колотится его сердце — живое, сильное, настоящее — где-то у её виска. От него пахло сандалом, мятой и чем-то ещё, едва уловимо — тем самым теплом, которое она запомнила с прошлого года. Теплом его магии. Это было странно. До мурашек, до сбитого дыхания — стоять, прижимаясь к человеку, которого столько лет знала только как врага. Её разум, привыкший раскладывать всё по полочкам, судорожно пытался сопоставить два образа: тот, из прошлого, цедящий сквозь зубы «грязнокровка», и этот, чьё сердце сейчас колотилось у самого её виска. И всё же — приятно. Вот что пугало больше всего. Приятно ощущать его тепло, чувствовать, как напряжённые руки, наконец, расслабляются на её спине. Словно за семью годами взаимной ненависти скрывалась именно эта потребность — просто замолчать, просто прижаться, просто поверить. Он, кажется, думал о том же. — Какая-то извращённая шутка мироздания, — пробормотал он в её волосы хрипло. — Стоять вот так… с тобой. Из всех людей. — Взаимно, Малфой, — отозвалась она, и губы против воли дрогнули в слабой улыбке. — Год назад я бы отправила в больничное крыло любого, кто предсказал бы эту сцену. Короткий выдох — почти смешок — сорвался с его губ, и у неё что-то дрогнуло в груди. Это было необъяснимо: ненависть, копившаяся годами, вдруг переплавилась в нечто совсем иное. Ты здесь. Я здесь. Мы справимся. Где-то далеко, в глубине замка, часы пробили отбой. Но они не услышали. В этих холодных, тёмных подземельях, где не было ни свидетелей, ни осуждения, ни войны, они впервые позволили себе просто быть рядом.
