Мертвые бабочки запорхали

Говорят, труднее всего прожить первые семьдесят лет. А дальше дело пойдет на лад.

Драко не мог сказать наверняка, сколько они простояли так — минуту, две, вечность. Время в этом тёмном закоулке подземелий, казалось, утратило всякую власть над происходящим, сжавшись до размеров одного-единственного ощущения: её тела, прижатого к его груди. Он боялся дышать. Боялся, что любое неосторожное движение, любой слишком громкий вздох разрушит это хрупкое, невозможное равновесие, и она исчезнет — отстранится, передумает, напомнит ему, кто он такой и кем всегда был. Но она не отстранялась. Её пальцы всё ещё цеплялись за ткань его мантии на спине, а горячее дыхание щекотало кожу у воротника, и Драко вдруг осознал с пугающей, почти болезненной ясностью: именно этого он хотел всё лето. Этого... Просто держать её. Чувствовать, как она дышит. Знать, что она жива, что она здесь, что она — вопреки всякой логике, вопреки всему, чему его учили, — прижимается к нему так, словно он ей больше не враг. Это было самое запретное, самое тщательно оберегаемое желание из всех, что он когда-либо носил в себе. Желание, которое он не осмеливался сформулировать даже мысленно — потому что мысль, облечённая в слова, становится реальной, а реальность, как он давно усвоил, имеет свойство бить наотмашь. В его прошлой жизни не было ничего дороже её присутствия. Там, в промозглых стенах Хогвартса, где он существовал как тень самого себя, накачанный экстрактом Амелии и лишённый чувств, она была единственным, что напоминало ему о том, кем он когда-то был. Она приходила к нему в кабинет — тень самой себя, — и они спорили о формулах зелий до глубокой ночи. Она была его другом. Его якорем. Его единственным утешением в том бесконечном, сером существовании, которое он сам себе создал. Мерлин, как же он скучал. Скучал по ней так, что эта тоска стала почти физической — тупой, ноющей болью, которая просыпалась каждую ночь и не давала уснуть до рассвета. Через связь, всё ещё зыбкую и непривычную после месяцев молчания, текло её тепло — не слова, не мысли, а именно тепло, смешанное с облегчением и чем-то похожим на благодарность. И от осознания, что она чувствует нечто подобное, у него предательски заныло где-то в районе солнечного сплетения. До этого момента он никогда не прикасался к ней иначе как с намерением задеть, толкнуть, унизить. Даже когда они работали над совместным проектом, даже когда Флитвик заставлял их сидеть рядом в его кабинете, он держал дистанцию — тщательно выверенную, безопасную. А теперь она сама, по собственной воле, сократила её до нуля, и это оказалось так ошеломительно правильно. Где-то в глубине замка гулко пробили часы, и этот звук, ворвавшийся в их безмолвный кокон, заставил Драко вздрогнуть. Реальность, на время отступившая, навалилась с новой силой. Коридор. Подземелья. Их могут увидеть. Любой, кто завернёт за этот угол — Забини, Паркинсон, кто-то из гриффиндорцев, да кто угодно, — увидит их, и тогда объяснений не хватит ни у неё, ни у него. Он осторожно, почти неохотно отстранился. Кашлянул в кулак — глухо, сдавленно, — чувствуя, как неловкость момента разливается по телу горячей волной. Гермиона тоже отступила на полшага, и на её щеках проступил тот самый румянец, который он видел однажды на четвёртом курсе, перед Святочным балом. Тогда он показался ему смешным. Теперь — чем-то совершенно иным. — Здесь не самое безопасное место, — пробормотал он, и его голос прозвучал неестественно хрипло. Она кивнула. Просто кивнула, не сказав ни слова, но в её глазах читалось то же смятение, что бушевало и в нём самом. Драко переступил с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. В конце концов одна из них сама собой потянулась к затылку — старый, почти детский жест, который он считал давно изжитым. Ладонь прошлась по коротко стриженным волосам на шее, и он вдруг осознал, что улыбается. Не ухмыляется, не скалится — а именно улыбается, кривовато и совершенно по-идиотски. — Спокойной ночи, Грейнджер, — сказал он тихо. И это «спокойной ночи» прозвучало совсем не так, как обычно. В нём не было ни яда, ни насмешки, ни привычного холодного высокомерия. Только тепло — странное, непривычное, почти незнакомое ему самому, — смешанное с обещанием. С обещанием, что этот разговор не последний, что всё, что случилось между ними в этом тёмном коридоре, — не ошибка и не случайность. Он развернулся и почти бегом бросился прочь, не дожидаясь ответа. Его шаги гулко отдавались в каменной тишине подземелий, и он не сбавлял скорости, пока не достиг входа в гостиную Слизерина. Пароль был произнесён машинально, даже не голосом — одними губами, и каменная стена с тихим шорохом разъехалась, пропуская его внутрь. Оказавшись по ту сторону, Драко резко захлопнул за собой проход и привалился спиной к холодной, грубо отёсанной поверхности. Глаза сами собой устремились к потолку — туда, где в зеленоватом подводном свете, просачивающемся сквозь толщу Чёрного озера, лениво проплывали тени рыб. Грудная клетка всё ещё вздымалась слишком часто, но на губах играла та самая улыбка — глупая, совершенно неуместная для наследника рода Малфоев, но до ужаса искренняя. — О, Малфой вернулся, — раздался насмешливый голос откуда-то слева, и Драко, мгновенно собравшись, перевёл взгляд на говорившего. Теодор Нотт сидел в одном из кожаных кресел у камина, закинув ногу на ногу и лениво перелистывая какой-то потрёпанный трактат по тёмным искусствам. В камине горел зелёный, приглушённый магией огонь, бросавший на его бледное, острое лицо причудливые, пляшущие тени. Он поднял голову и окинул Драко долгим, изучающим взглядом — таким, от которого не укрывалась ни одна деталь. — Свидание, я так понимаю, прошло удачно? — протянул он, и в его голосе не было ни осуждения, ни ехидства, только ленивое, почти дружеское любопытство. — Ты сияешь, как начищенный котёл. Драко ничего не ответил. Даже не огрызнулся — что само по себе было достаточно красноречиво, чтобы Нотт понимающе хмыкнул и вернулся к своему трактату, не став развивать тему. Не оборачиваясь, Малфой пересёк общую гостиную и скрылся в проходе, ведущем к спальням старост. И только когда тяжёлая дубовая дверь за ним закрылась, отрезав его от внешнего мира, он позволил себе окончательно расслабиться. С мантии полетели невидимые пылинки, галстук был ослаблен одним резким движением, а сам он рухнул на кровать, раскинув руки в стороны и глядя в тёмный балдахин над головой. Из горла вырвался короткий, неверящий смешок, и он, не сдержавшись, тихо засвистел — какой-то глупый, полузабытый мотивчик, который когда-то напевала мать, укладывая его спать.

***

На следующий день после обеда Драко стоял в личном кабинете Северуса Снейпа, расположенном глубоко в недрах подземелий, и смотрел на доску, исчерченную меловыми схемами. — Сегодня мы переходим к новой теме, — произнёс Снейп своим обычным, лишённым всяких эмоций голосом. Он стоял у доски, прямой как жердь, и его бледные пальцы сжимали кусочек мела с той особой, хирургической точностью, с какой он делал всё на свете. — До сих пор мы работали над защитой твоего сознания. Ты научился выстраивать щиты, очищать разум и подавлять нежелательные эмоции. Этого достаточно, чтобы противостоять поверхностному сканированию. Но недостаточно, чтобы обмануть Лорда Волдеморта. Драко стоял, скрестив руки на груди, и слушал. Снейп говорил «Волдеморт» — не «Тёмный Лорд», не «Он», не «Вы-знаете-кто». Это имя падало в тишину кабинета, как камень в колодец, и Драко каждый раз требовалось усилие, чтобы не вздрогнуть. — Если он заподозрит тебя, — продолжал Снейп, и его чёрные глаза впились в лицо ученика с неприятной, пронизывающей интенсивностью, — простых щитов будет мало. Он проникнет в твой разум и найдёт то, что ищет. Единственный способ этого избежать — дать ему то, что он хочет увидеть. Ложные воспоминания. Профессор повернулся к доске и принялся чертить — быстро, уверенно, без единого лишнего движения. Под его рукой возникала сложная диаграмма: круги, соединённые стрелками, какие-то пометки на латыни, которые Драко разбирал скорее по привычке, чем по необходимости. — Подмена воспоминаний, — произнёс Снейп, не оборачиваясь, — это не просто стирание или блокировка. Это создание новой реальности внутри твоего сознания — реальности настолько правдоподобной, что даже опытный легилимент не сможет отличить её от подлинной. Ты берёшь настоящее воспоминание — то, которое хочешь скрыть, — и накладываешь поверх него ложный образ, связанный с ним ассоциативно. Не выдумываешь с нуля — это слишком сложно и почти всегда провально, — а трансформируешь то, что уже есть, меняя ключевые детали. Мел скрипнул, выводя ещё одну стрелку — от круга с надписью «Оригинал» к кругу с надписью «Трансформация», а от него к третьему, помеченному как «Ложное воспоминание». — Допустим, ты хочешь скрыть встречу с неким человеком. Ты берёшь реальное воспоминание об этой встрече и заменяешь в нём лицо собеседника на другое, меняешь место действия, добавляешь нейтральный контекст. Если работа выполнена чисто, легилимент увидит именно ложную картину — и не заподозрит подвоха, потому что эмоциональный фон, сенсорные детали, временные метки останутся подлинными. Скрыть сам факт вмешательства — вот что самое сложное. Драко молчал, переваривая услышанное. Это было... сложно. Очень сложно. И опасно — потому что любая ошибка, любая фальшивая нота в симфонии ложных воспоминаний означала бы для него смерть. Но другого выхода не было. Он должен был научиться этому — так же, как научился терпеть Круциатус, так же, как научился прятать свои настоящие мысли за семью слоями окклюменционных щитов. Снейп продолжал объяснять, но Драко слушал его лишь вполуха. Перед его внутренним взором стояло другое лицо — не бледное, обрамлённое сальными прядями волос лицо профессора зельеварения, а совсем иное. Дамблдор. Директор, сидящий в своём золотом кресле с неизменной доброжелательной улыбкой, которая всегда казалась Драко чуть более понимающей, чем того требовала ситуация. Человек, которому Тёмный Лорд приказал ему принести смерть. Мысль об этом свербела где-то на задворках сознания, не давая сосредоточиться. Что, если он просто пойдёт к Дамблдору? Прямо сейчас? Расскажет всё: о перемещении из будущего, о приказе, о том, что Волдеморт сделал с его отцом. Признается, что у него нет ни малейшего желания это делать. Он на светлой стороне. Но что тогда? Дамблдор, конечно, предложит защиту. Спрячет его, спрячет мать — может быть, даже сумеет вытащить отца из Азкабана, если очень постараться. Но что потом? Война продолжится, а он, Драко Малфой, окажется меж двух огней: предателем для своих и крысой для чужих. И это в лучшем случае. В худшем — Волдеморт найдёт способ добраться до него и сделает то, что всегда делал с предателями. Ему нужен был план. Не просто намерения, не просто надежда на милость директора, а чёткий, продуманный план, где каждая деталь была бы на своём месте. И, что ещё важнее, ему нужен был соратник. Кто-то, кому он мог бы доверять — по-настоящему, без оглядки. Кто-то, кто знал бы о нём достаточно, чтобы не предать, но при этом не был бы связан с ним настолько, чтобы попасть под удар вместе с ним. Гермиона? Эта мысль мелькнула — и исчезла, не успев оформиться во что-то внятное. Нет. Её он втягивать не будет. Хватит с неё и того, что уже есть. Хватит с неё его проблем, его боли, его проклятого кольца и всего того хаоса, который он приносит в жизнь любого, кто оказывается слишком близко. Снейп тем временем закончил чертить и повернулся к Драко, ожидая ответа на какой-то вопрос, который тот благополучно пропустил мимо ушей. — Я переспрошу, сэр, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не могли бы вы повторить последнюю часть? Профессор одарил его долгим, тяжёлым взглядом, но переспрашивать не стал. Вместо этого он сухо, без единого намёка на эмоции, повторил объяснение, и на этот раз Драко заставил себя слушать. Заставил себя запоминать каждое слово, каждую схему, каждый жест. Потому что от этого зависела его жизнь. И не только его.

***

Вечером, когда он, усталый и вымотанный после четырёх часов практики под пристальным надзором Снейпа, вернулся в гостиную Слизерина, за одним из столов его ждал сюрприз. Небольшая, юркая, серо-коричневая сова — явно школьная, а не из семейного питомника, — она восседала прямо на его учебнике по продвинутым зельям и смотрела на него круглыми, янтарными глазами с выражением крайнего недовольства. К её лапке был привязан аккуратно свёрнутый пергамент, запечатанный сургучом с гербом Хогвартса. Драко отвязал письмо и сломал печать одним резким движением. Почерк был мелким, убористым, с характерными завитками — так мог писать только профессор Флитвик.

«Мистер Малфой,

Буду признателен, если вы посетите мой кабинет сегодня после ужина. Нам необходимо обсудить дальнейший ход нашего совместного научного проекта. Надеюсь, вы не забыли о взятых на себя обязательствах.

С уважением,

Ф. Флитвик»

Драко перечитал записку дважды, и с каждым разом его настроение портилось всё больше. Совместный научный проект. Можно подумать, он мог забыть. Можно подумать, существовала во всей вселенной хоть одна сила, способная заставить его забыть об этом проклятом проекте и обо всём, что с ним связано. Грейнджер, разумеется, тоже будет там. И теперь Драко предстояло сидеть с ней в одном кабинете, делать вид, что всё в порядке, и пытаться не думать о том, как она прижималась к нему вчера в тёмном коридоре. Он скомкал пергамент в кулаке и швырнул в камин. Зелёное пламя жадно слизнуло бумагу, и через секунду от неё не осталось и следа. Проклятье. Драко понятия не имел, как ему теперь с ней себя вести. Вчера — это совсем другое дело. Вчера они оба были на взводе, на грани, на изломе, и то, что случилось, было скорее прорывом плотины, чем обдуманным решением. Но сегодня... сегодня им предстояло встретиться при свете дня (или, по крайней мере, при свете магических ламп в кабинете Флитвика), в присутствии профессора, в рамках академического взаимодействия. И что ему делать? Смотреть на неё так же, как вчера? Делать вид, что ничего не было? Отпускать колкости по привычке или, наоборот, демонстрировать ту самую вежливую холодность, которую он так долго в себе культивировал? Он не знал. Хуже того — он не знал, что думает она. Что она чувствует — на самом деле, а не то, что транслирует через их связь. Вчерашнее тепло — было ли оно настоящим? Или это просто реакция на стресс, на облегчение от того, что он оказался не Пожирателем смерти, и через неделю она снова будет смотреть на него как на пустое место? А если и было настоящим — что дальше? Какой у них возможен итог? Разве может быть счастливый конец у такой пары, как они? Сын Пожирателя смерти и магглорождённая гриффиндорка — сама мысль об этом звучала как начало дурного анекдота. Их миры не просто не пересекались — они были враждебны друг другу на фундаментальном, почти биологическом уровне. Его родители скорее удавятся, чем признают её. Её друзья скорее поверят, что Волдеморт — добрый волшебник, чем примут его в свой круг. А даже если закрыть глаза на всё это, даже если вообразить какой-то невероятный, фантастический сценарий, в котором война заканчивается и предрассудки отступают... что останется между ними? Семь лет взаимной ненависти? Слишком много шрамов, слишком много сказанных слов, слишком много боли. Он подумал о том, чтобы сделать вид, будто ничего не было. Войти в кабинет Флитвика с привычной, скучающей миной, кивнуть ей как незнакомке, а потом, когда они останутся наедине, сказать что-нибудь в духе «вчерашнее было ошибкой, давай просто забудем». Настоять на том, что они — просто коллеги по проекту. Просто двое студентов, вынужденных работать вместе. Просто... Друзья. Это слово обожгло. Оно было самой большой ложью, которую он когда-либо примерял на себя, — а он, Малфой, за свою жизнь примерил их достаточно. Ложью, сказанной во благо. Ложью, которая, возможно, спасёт их обоих от неизбежного разочарования. Он хотел бы быть её другом. Правда хотел бы. Потому что друг — это безопасно. Друг — это не тот человек, ради которого ты готов поставить на кон всё. Друг — это не та, чьё отсутствие жжёт изнутри похлеще Круциатуса. Друг — это просто человек, которому ты можешь доверять. И если честно, Драко не был уверен, что у него вообще когда-либо был настоящий друг. Но быть её другом означало бы лгать. Ей. Себе. Кольцам, которые чувствуют любую фальшь. Означало бы запирать в себе то, что рвалось наружу, и делать вид, что это нормально. Он резко выдохнул и провёл ладонью по лицу. Снова этот жест — усталый, почти машинальный, — который появлялся у него всё чаще в последние месяцы. То, что пылало у него внутри последние недели, — этот жаркий, почти болезненный огонь, смесь тоски, желания и щемящей нежности, — было слишком. Слишком личным. Слишком откровенным. Пусть лучше не знает. Пусть лучше считает его прежним хорьком — так безопаснее. Для неё. Для них обоих. Ладно. Сначала — Флитвик. А потом, когда они останутся вдвоём... он решит на месте. В конце концов, он был слизеринцем. Импровизация и способность адаптироваться к обстоятельствам были у него в крови. Часы на каминной полке пробили начало ужина. Драко поднялся с кресла, одёрнул мантию и направился к выходу из гостиной. Что бы ни ждало его сегодня в кабинете Флитвика, он встретит это с высоко поднятой головой. По крайней мере, он надеялся, что у него хватит на это сил.