Мертвые бабочки запорхали

Раскаяние — самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить.

Гостиная Гриффиндора встретила её привычным гулом голосов и потрескиванием дров в камине. После утренних занятий здесь было на удивление многолюдно: младшекурсники, сбившись в стайку у окна, обсуждали что-то шёпотом и то и дело прыскали со смеху, шестикурсники оккупировали диваны у камина, а чей-то забытый учебник по чарам так и остался лежать на подлокотнике, раскрытый на странице с заклинанием Агуаменти. Гермиона сидела, поджав ноги, в своём любимом кресле — том самом, с протёртой до блеска обивкой и вечно скрипящей пружиной, — когда в окно требовательно забарабанила клювом сова. Джинни, проходившая мимо с кипой пергаментов, впустила её, пробормотав что-то о бесцеремонных школьных птицах. Серая, юркая, с круглыми янтарными глазами — такие обычно разносят внутреннюю корреспонденцию Хогвартса, — сова спикировала прямо на подлокотник её кресла и вытянула лапку с привязанным к ней пергаментом. Гермиона отвязала письмо, машинально погладив птицу по голове, и сломала печать. Почерк профессора Флитвика она узнала сразу — мелкий, убористый, с характерными завитками над строчными «f» и «t». Приглашение. Сегодня после ужина. Кабинет профессора чар. «Обсудить дальнейший ход нашего совместного научного проекта». Она перечитала пергамент. Потом ещё раз. И ещё. Слова не менялись, но с каждым новым прочтением они словно наливались свинцовой тяжестью, и к третьему разу её пальцы, сжимавшие края письма, побелели от напряжения. Бумага едва слышно хрустнула, и Гермиона заставила себя ослабить хватку. — От кого это? — Гарри, сидевший напротив с учебником по защите от Тёмных искусств на коленях, поднял голову и посмотрел на неё поверх очков. Его взгляд, как всегда в последнее время, был чересчур внимательным — тем самым взглядом, которым он смотрел на карту Мародёров, выслеживая Малфоя. — Что-то важное? — Профессор Флитвик, — ответила она, и её голос, к собственному удивлению, прозвучал почти ровно. Почти буднично. — После ужина нужно зайти к нему. Какие-то вопросы по проекту. Гарри ничего не сказал. Только кивнул — медленно, задумчиво, — и вернулся к своему учебнику. Но прежде чем опустить глаза, он задержал взгляд на её лице на долю секунды дольше обычного, и Гермиона почувствовала, как к щекам приливает тепло. Он знал достаточно, чтобы понимать: её «проект» с Флитвиком неразрывно связан с Малфоем. Рон, сидевший рядом с Гарри и отчаянно сражавшийся со своим конспектом по зельям, ничего не заметил. Он вообще в последнее время мало что замечал, поглощённый подготовкой к ЖАБА и тренировками по квиддичу, и это было своего рода благословением. По крайней мере, хоть кто-то из её друзей не смотрел на неё так, словно пытался прочитать мысли. Гермиона сложила пергамент — аккуратно, вчетверо, словно это могло хоть как-то упорядочить тот хаос, что творился у неё внутри, — и сунула его между страниц книги по трансфигурации. Внешне она была спокойна. Только пальцы, всё ещё подрагивающие после того, как она слишком сильно сжала письмо, выдавали её с головой. Все эти дни — с того самого момента, как она отстранилась от него в тёмном коридоре подземелий, — она не могла найти себе места. Не могла сосредоточиться на занятиях, не могла поддерживать разговор за ужином, не ловя себя на том, что её взгляд снова и снова скользит к столу Слизерина. Не могла уснуть, прокручивая в голове одни и те же мысли, словно заезженную пластинку. Ей было стыдно. До скрежета зубов, до горячих, обжигающих щёки волн, которые накатывали на неё в самые неподходящие моменты — на зельях, когда она потянулась за лунным камнем и вдруг вспомнила, как её рука лежала на его груди; в библиотеке, когда запах старого пергамента вдруг напомнил ей запах его мантии; на астрономической башне, когда кто-то из однокурсников упомянул фамилию Малфой, и она чуть не выронила телескоп. Что она наделала? Что она себе позволила? Она, Гермиона Грейнджер, которая всегда гордилась своей рациональностью, своей способностью держать эмоции в узде, — она просто взяла и бросилась в объятия человека, который годами её третировал. И что самое страшное — ей это понравилось. Вот что не давало ей покоя. Не сам факт объятия, не то, что это было «неправильно» или «нелогично». А то, что в тот момент, когда его руки сомкнулись у неё на спине, она почувствовала себя... дома. В безопасности. Так, словно всё встало на свои места. И через связь — всё ещё работающую, всё ещё передающую отголоски его эмоций, — она знала, что он не испытывает к ней ни ненависти, ни злости. Совсем наоборот. От него исходило тепло — смущённое, немного растерянное, окрашенное той самой кривоватой улыбкой, которую она видела перед тем, как он сбежал. И радость. Тихая, почти неверящая радость, которая пульсировала где-то на границе их общего магического поля и которую она узнавала с той же безошибочной точностью, с какой узнавала его почерк или его походку. Это внушало ей уверенность. Но вместе с тем — заставляло беспокоиться ещё сильнее. Потому что одно дело — чувствовать его эмоции через кольцо. И совсем другое — интерпретировать их правильно. Что, если она ошибается? Что, если то, что она принимает за взаимность, — всего лишь проекция её собственных желаний? Или того хуже — обыкновенная человеческая потребность в утешении, которую он удовлетворил бы с кем угодно, кто оказался бы рядом в нужный момент? Они могли быть друзьями. Это слово, такое простое и привычное, вдруг показалось ей спасительным. Друзья. То, что случилось в коридоре, вполне можно было списать на дружескую поддержку — порывистую, эмоциональную, но в целом невинную. Он был на грани, нуждался в ком-то, кто просто обнимет его без слов и осуждения, и она оказалась рядом. Не обязательно она. Просто кто-то — рядом. Что, если её вчерашний порыв был не проявлением чувств, а началом какой-то сложной, запутанной игры, правил которой она не знает? Что, если Малфой просто использует её — не со зла, не с умыслом, а потому что так привык, потому что по-другому не умеет? Как говорится, поматросит и бросит. Это было вполне в его духе. Или, по крайней мере, в духе того Драко Малфоя, которого она знала последние шесть лет. Того, кто ухмылялся, глядя на её слёзы. Того, кто называл её грязнокровкой так же непринуждённо, как другие говорят «доброе утро». Того, кто никогда — никогда — не давал ей ни единого повода думать, что она значит для него хоть что-то. Ей нужно было подумать — трезво, рационально, без этих дурацких бабочек в животе. Девятнадцатое сентября. Через несколько недель ей исполнится семнадцать. Совершеннолетие в магическом мире. Возраст, когда она сможет колдовать вне Хогвартса, голосовать, заключать магические контракты. Возраст, когда пора перестать быть ребёнком и начать принимать взрослые решения. И, возможно — только возможно, — она уже достаточно взрослая для того, чтобы попробовать на вкус то, что он может ей предложить. Даже если это закончится разбитым сердцем. Наверное это будет больно. Она была почти уверенна, что всё что ждёт её в конце этого пути, — горькое разочарование и необходимость собирать себя по кусочкам. Гермиона подняла глаза от книги, которую держала в руках и в которую не прочитала ни строчки за последние полчаса. Кому она врала? Она не сможет так поступить. Не сможет просто взять и попробовать. Не сможет относиться к этому как к эксперименту — с гипотезой, переменными и заранее просчитанными рисками. Потому что Драко Малфой не был переменной. Он был человеком — израненным, сломанным, запутавшимся в паутине собственных решений, — но человеком. И то, что она к нему чувствовала... что это вообще было? Синдром спасателя? Потребность вытащить его из той бездны, в которую он падал, потребность доказать — в первую очередь самой себе, — что даже такого, как Малфой, можно исправить. Он просто вызывает во мне жалость. Вот и всё. Жалость и ничего больше. Гермиона отложила книгу и потянулась за блокнотом для заметок — тем самым, в котором она вела записи по всем предметам и который всегда лежал у неё под рукой. Перо само собой заскользило по бумаге, выводя странные, бессмысленные каракули — не слова, не символы, просто линии, пересекающиеся под разными углами. Она даже не замечала, что рисует. Все её мысли были заняты другим. Сегодня вечером она должна будет провести чёткую черту. Показать ему — и себе самой, — что то, что случилось в коридоре, ничего не изменило. Что она не ждёт от него ни тёплых слов, ни другого отношения. Что они — коллеги по проекту, вынужденные союзники, двое студентов, которым не повезло оказаться связанными древней магией. И ничего больше. Она не будет ждать. Не будет надеяться. Не будет — и точка. Нога, закинутая на ногу, начала подрагивать — мелко, нервно, в такт мыслям, которые всё ускорялись и ускорялись. Гермиона заметила это только тогда, когда перо в её руке прочертило особенно рваную линию и прорвало бумагу. Она замерла, глядя на крошечную дырочку в центре испорченной страницы, и вдруг почувствовала на себе взгляд. Гарри. Он смотрел на неё поверх очков, и его зелёные глаза — глаза Лили Поттер, как ей когда-то сказали, — были полны того самого понимания, которое всегда появлялось в них в самые неподходящие моменты. Он не спрашивал. Не допытывался. Просто смотрел, и от этого взгляда ей хотелось провалиться сквозь землю. Он понял, что она нервничает. Что она скрывает от него что-то важное. Гермиона отвела глаза первой. Рон, сидевший рядом, продолжал корпеть над конспектом. Его губы беззвучно шевелились, повторяя последовательность ингредиентов для какого-то зелья, а перо то и дело оставляло кляксы на пергаменте, которые он с досадой затирал рукавом. Обычный Рон. Обычный день. Обычная гостиная. Только вот она сама не чувствовала себя обычной уже очень, очень давно. Время до ужина тянулось невыносимо медленно. Каждая минута была наполнена ожиданием — тем самым, липким и тягучим, которое заставляет часы идти в два раза медленнее, а мысли — крутиться в два раза быстрее. Гермиона перелистывала страницы, не вникая в текст. Бралась за конспекты, но откладывала их, не дописав и абзаца.

***

Когда до ужина оставалось чуть больше получаса, она поднялась в спальню и, убедившись, что рядом никого нет, достала из прикроватной тумбочки маленький серебристый тюбик. Оттеночный бальзам «Клиник» — подарок кузин-магглов на прошлое Рождество, который она почти никогда не использовала, считая косметику чем-то легкомысленным и отвлекающим от учёбы. Сегодня, однако, она открыла его и аккуратно, почти торжественно нанесла на губы. Бальзам лёг ровным, полупрозрачным слоем, придав им едва заметный оттенок спелой вишни. Она посмотрела на себя в маленькое зеркальце и тут же почувствовала себя глупо. Что она делает? Зачем? Он ведь даже не заметит. А если и заметит — что с того? Но тюбик она всё равно убрала в карман мантии. На всякий случай. Ужин прошёл как в тумане. Гермиона ела, не чувствуя вкуса, и поддерживала разговор, не слыша собственных слов. Один раз она всё-таки бросила взгляд на стол Слизерина — и тут же пожалела об этом, потому что Малфой, словно почувствовав, поднял голову и посмотрел прямо на неё. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы уничтожить всю ту решимость, собранную по крупицам. Сразу после ужина она, сославшись на встречу с Флитвиком, покинула Большой зал. Но вместо того чтобы идти прямиком к кабинету профессора чар, она свернула на второй этаж, в женский туалет — тот самый, который редко кто посещал в это время суток. Здесь было тихо. Только вода мерно капала из плохо закрученного крана да где-то в глубине замка гудели невидимые магические механизмы. Гермиона подошла к большому, в полный рост, зеркалу в тяжёлой бронзовой раме и посмотрела на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела семнадцатилетняя девушка — строгая, собранная, с аккуратно зачёсанными волосами и идеально ровной осанкой. Лучшая ученица Хогвартса. Гордость Гриффиндора. Та, на кого равняются младшекурсники и кого уважают профессора. И в то же время — просто девушка, которая нервничает перед встречей с парнем. Просто девушка, которая красит губы бальзамом и поправляет выбившуюся прядь волос, пытаясь уложить её так, чтобы она не торчала. Гермиона аккуратно заправила прядь за ухо, пригладила волосы и замерла, вглядываясь в собственное отражение. Потом закрыла глаза. Положила ладонь на грудь — туда, где гулко, часто билось сердце. Вдох. Раз, два, три, четыре. Задержка. Выдох — медленный, долгий, через чуть приоткрытые губы. Она повторила это упражнение несколько раз — то самое, которому научилась после битвы в Министерстве. Панические атаки, говорила мадам Помфри, нужно встречать дыханием. Спокойным, размеренным, осознанным. Сердце постепенно замедляло свой бег. Дрожь в пальцах — почти незаметная, но предательская — утихала. Мысли, до этого метавшиеся как испуганные птицы, начали выстраиваться в некое подобие порядка. Она открыла глаза. Её отражение в зеркале больше не выглядело испуганным. Собранное. Решительное. Почти спокойное — если не заглядывать слишком глубоко в глаза, где всё ещё плескалось то самое, что она так старалась усмирить. Гермиона поправила сумку на плече — привычным, машинальным жестом, — развернулась и толкнула дверь туалета. Коридор встретил её прохладой и гулкими отзвуками шагов. Где-то далеко, в главном холле, ещё слышались голоса студентов, расходящихся после ужина, но здесь, на втором этаже, было пусто и тихо. Она шла быстро, не оглядываясь по сторонам, и каждый шаг отдавался в висках размеренным, почти ритуальным ритмом. Лестницы, коридоры, ещё одни лестницы — она знала дорогу к кабинету Флитвика так же хорошо, как дорогу в библиотеку. Лучше, пожалуй. Через несколько минут она стояла перед знакомой дубовой дверью. Из-под неё пробивалась тонкая полоска света, и где-то внутри слышался голос профессора — он что-то напевал себе под нос, раскладывая, должно быть, книги и артефакты для предстоящего эксперимента. Гермиона перевела дыхание. Последний вдох. Последний выдох. Она подняла руку и постучала.

***

— Войдите! — дребезжащий голос профессора донёсся из-за двери почти мгновенно, и Гермиона, набрав в грудь побольше воздуха, толкнула тяжёлую дубовую створку. Кабинет встретил её всё тем же запахом — старая бумага, сушёные травы, едва уловимый озон от недавно использованных чар. Ничего не изменилось за лето: те же книжные башни, громоздящиеся вдоль стен, те же свитки пергамента, разложенные на каждом свободном клочке поверхности, тот же беспорядок, который только профессор Флитвик мог считать «организованным». Но кое-что всё же изменилось. Вернее, кое-кто. Он уже был там. Драко сидел за длинным столом, придвинутым почти вплотную к преподавательской кафедре, и что-то сосредоточенно записывал в небольшой блокнот. При звуке открывшейся двери его перо замерло на полуслове, но головы он не поднял. Только плечи — она заметила это краем глаза, потому что смотреть прямо на него пока не решалась — едва заметно напряглись. — Мисс Грейнджер, входите, входите! — Флитвик, восседавший на своей обычной стопке книг, приветственно взмахнул рукой и указал на свободный стул. — Мы как раз собирались начинать. Стул стоял рядом с Малфоем. Разумеется. Куда же ещё. Гермиона пересекла кабинет, стараясь, чтобы шаги звучали ровно и уверенно, и опустилась на предложенное место. Их плечи разделяло не больше тридцати сантиметров — мучительно мало и в то же время непреодолимо много. Она чувствовала исходящее от него тепло — то самое, живое, настоящее, которое так ясно помнила с того вечера в подземельях. Чувствовала запах — сандал, мята и что-то ещё, едва уловимое, принадлежащее только ему. Его левая рука лежала на парте, почти касаясь её блокнота, и Гермиона поймала себя на том, что смотрит на эту руку дольше, чем следовало бы. На длинные пальцы, сжимающие перо. На кольцо — теперь уже надетое, тускло поблёскивающее в свете магических ламп. Она заставила себя отвести взгляд и уставилась в собственный блокнот. Чистая страница. Ни единой пометки. А он, оказывается, уже что-то записывал — конспектировал, как прилежный ученик. — Итак! — Флитвик хлопнул в ладоши, и от этого неожиданно громкого звука оба студента вздрогнули. — Я пригласил вас сегодня не только для того, чтобы возобновить наши эксперименты, но и чтобы зафиксировать ваше текущее состояние. За лето, я полагаю, многое изменилось — как в ваших магических ядрах, так и в характере связи. Мисс Грейнджер, начнём с вас. Он взмахнул палочкой, и откуда-то из-за книжных завалов выпорхнул пергамент с уже расчерченной таблицей. Профессор перехватил его на лету и, водрузив на стол, обмакнул перо в чернильницу. — Опишите ваши текущие ощущения. Усилился ли поток магии, проходящий через кольцо? Слышите ли вы мысли мистера Малфоя? Можете ли различить его эмоциональный фон? Любые изменения — даже самые незначительные — прошу фиксировать. Гермиона сцепила пальцы на коленях, пытаясь собраться с мыслями. Говорить о связи с Малфоем, когда он сидит с ней за одним столом и, судя по тому, как замерло его перо, внимательно слушает каждое её слово, — это было отдельным видом пытки. — Поток магии определённо стал сильнее, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому. — Особенно после того, как мистер Малфой снова надел кольцо. Я чувствую его магическое ядро почти постоянно, даже когда не сосредотачиваюсь на этом специально. Мысли... нет, мыслей я не слышу. Только эмоции. Общий фон. Иногда — очень яркие вспышки, если он... Она запнулась. — Если он испытывает что-то особенно сильное, — закончила она, тщательно подбирая слова. Флитвик что-то быстро застрочил в своём пергаменте, и его перо летало по бумаге с такой скоростью, что, казалось, вот-вот задымится. — Любопытно, очень любопытно. Мистер Малфой, а что скажете вы? Ваши наблюдения совпадают? Драко отложил перо и откинулся на спинку стула. Гермиона всё ещё не смотрела на него, но боковым зрением видела, как он скрестил руки на груди — привычный защитный жест, за которым, как она теперь знала, скрывалось вовсе не высокомерие, а самая обычная неуверенность. — В целом — да, — произнёс он ровно. — Фоновый резонанс усилился. Эмоциональные всплески тоже улавливаю. Особенно... Он сделал паузу, и Гермиона почувствовала, как у неё запылали кончики ушей. — ...особенно когда мисс Грейнджер чем-то взволнована. Флитвик поднял голову от своих записей и перевёл взгляд с Драко на Гермиону, потом обратно. Его глаза за стёклами очков блеснули — не то научным любопытством, не то чем-то ещё, более личным и проницательным. — Замечательно! — воскликнул он и, спрыгнув со своей стопки книг, просеменил к одному из стеллажей. — В таком случае, я полагаю, мы готовы перейти к основной части нашего сегодняшнего эксперимента. Мистер Малфой, мисс Грейнджер, — он повернулся к ним, и его лицо озарилось тем самым азартным выражением, которое появлялось у него всякий раз перед большим научным прорывом, — я хочу предложить вам совершить обмен телами ещё раз. Перо Драко, которое он снова взял в руки, хрустнуло. То ли треснуло, то ли сломалось пополам — Гермиона не стала уточнять. Ей самой потребовалась вся выдержка, чтобы не выдать своего состояния. Снова оказаться в его теле. Снова испытать то пьянящее, пугающее чувство — его силу в мышцах, его рост, его... Она оборвала эту мысль на полуслове. — Однако, — продолжил Флитвик, и его голос приобрёл ту особую, заговорщицкую интонацию, с какой он всегда объявлял о самой рискованной части своих экспериментов, — на этот раз условия будут несколько иными. Крутить секции на кольце будет только один человек. Только вы, мисс Грейнджер. В кабинете повисла тишина. Такая густая и вязкая, что, казалось, её можно было резать ножом. — Мне интересно, — пояснил профессор, явно наслаждаясь произведённым эффектом, — произойдёт ли обмен без ведома и согласия второго носителя. Теоретически связь должна сработать в любом случае, ведь кольца настроены друг на друга. Но практика, как мы с вами не раз убеждались, часто расходится с теорией. Гермиона наконец позволила себе посмотреть на Драко. Их взгляды встретились — всего на секунду, — и она увидела в его глазах тот же страх, смешанный с чем-то ещё, чему она пока не могла подобрать названия. Он боялся. Боялся того, что она снова окажется внутри него, в его сознании, в его теле, — и в то же время... Через связь — всё ещё приглушённую, словно он намеренно держал между ними какой-то барьер, — просочилось эхо его эмоций. Страх. Да. Но ещё — ожидание. Любопытство. И та самая тонкая, дрожащая нить надежды, которую она заметила ещё в прошлый раз. — Что скажете? — Флитвик переводил взгляд с одного студента на другого. — Вы готовы попробовать? Драко ничего не ответил. Только едва заметно кивнул — скорее ей, чем профессору, — и от этого молчаливого позволения у неё что-то дрогнуло в груди. — Хорошо, — произнесла она, и голос прозвучал на удивление твёрдо. — Я готова. — Превосходно! — Флитвик отложил свои записи и жестом пригласил их подняться. — Тогда прошу вас встать друг напротив друга. Мисс Грейнджер, вы будете ведущей. Они поднялись одновременно — Драко отодвинул стул с тихим скрипом, Гермиона поднялась со своего места, стараясь не думать о том, как близко они теперь стоят. Лицом к лицу. В шаге друг от друга. Она не могла заставить себя поднять глаза. Смотрела куда-то в район его галстука — серебристо-зелёного, идеально завязанного, — потому что если бы она встретилась с ним взглядом сейчас, то, пожалуй, просто не смогла бы продолжать. Слишком много всего было между ними. Слишком много невысказанных слов и незаданных вопросов. А он всё чувствовал. Она знала это. Знала, что кольцо передаёт ему её состояние — волнение, страх, желание снова прикоснуться к нему, убедиться в том, что он реален, что он позволит ей это сделать. И от осознания, что он всё это знает, её щёки заливал предательский румянец. — Итак, — голос Флитвика звучал торжественно, — мисс Грейнджер, на счёт три вы повернёте три секции своего кольца. Мистер Малфой, вы просто стойте и постарайтесь не сопротивляться магии. Готовы? — Готов, — ответил Драко. Его голос прозвучал глухо, словно он говорил через силу. — Готова, — эхом отозвалась Гермиона. — Раз... два... три! Её пальцы, подрагивающие от напряжения, сами собой нашли кольцо на левой руке. Первая секция поддалась с тихим, мелодичным щелчком. Вторая — туже, словно артефакт сопротивлялся её приказу. Третья... Мир взорвался болью. Острая, ослепляющая вспышка пронзила виски — словно кто-то вогнал раскалённую спицу прямо в центр мозга. Головокружение накатило удушливой волной, лишая ориентации в пространстве, выбивая почву из-под ног. Гермиона зажмурилась до ярких кругов перед глазами и услышала, как Драко рядом с ней сделал резкий, судорожный вдох — зеркальное отражение её собственного. А потом всё стихло. Она открыла глаза — и мир изменился. Кабинет Флитвика стал немного ниже. Или это она стала выше? Да, определённо выше. Пол уходил из-под ног чуть дальше, чем обычно, плечи ощущали непривычную ширину, а в руках, которые она медленно подняла к лицу, чувствовалась та самая мужская тяжесть, которую она помнила по прошлому разу. Длинные пальцы. Бледная кожа. Фамильное кольцо Малфоев на указательном — крупный серебряный перстень с тёмным камнем, в котором, казалось, дремала какая-то древняя, родовая магия. Она снова была в его теле. — Феноменально! — воскликнул Флитвик, и его голос прозвучал откуда-то снизу — профессор, разумеется, был ещё ниже, чем обычно, по сравнению с ростом Малфоя. — Просто феноменально! Односторонний обмен — и такой чистый переход! Мисс Грейнджер, как вы себя чувствуете? Мистер Малфой? — Нормально, — голос Драко — из её уст — прозвучал странно и непривычно. Высокий, мягкий, с вопросительной интонацией на конце. Гермиона скосила глаза вправо и увидела саму себя — то есть своё тело, стоящее в незнакомой, чуть расслабленной позе. Плечи расправлены чуть шире, чем она привыкла их держать. Подбородок вздёрнут. Руки в карманах мантии. Он тоже посмотрел на неё. В его — её? — глазах мелькнуло что-то трудноуловимое. Изумление? Любопытство? Или, может быть, то же самое смятение, которое сейчас бушевало и в ней самой? — Превосходно, — Флитвик потирал руки, явно довольный результатом. — А теперь — самое интересное. Давайте проверим гипотезу сеньора Альвареша. Мисс Грейнджер, вы сейчас находитесь в теле мистера Малфоя и, следовательно, имеете доступ к его магическому ядру. Попробуйте различить свой поток магии и чужой. Сможете ли вы ухватиться за собственную силу, находясь в чужой оболочке? Гермиона прикрыла глаза — его глаза, с чуть более грубыми веками и длинными, почти девчачьими ресницами, — и попыталась сосредоточиться. Это было проще, чем в прошлый раз. Тогда, год назад, оказаться в теле Драко было шоком — полной дезориентацией, ужасом, паникой. Сейчас же она знала, чего ожидать. Знала, как стоять, чтобы не чувствовать себя неловко в этом высоком, по-мужски скроенном теле. Знала, как двигаться — чуть более плавно, чуть более лениво, копируя его манеру. Она перевалилась с ноги на ногу, покрутила запястьями, привыкая к ощущению чужих мышц, чужой силы. Достала его палочку — боярышник, волос единорога, десять дюймов, она помнила это ещё из справочника Оливандера, который прочитала на третьем курсе, — и покрутила в пальцах. Драко — в её теле — просто стоял и ждал. Его взгляд, направленный на неё, был тяжёлым и изучающим. Он не комментировал её действия, не пытался вмешиваться, не давал указаний. Просто ждал своей очереди. Гермиона закрыла глаза и обратилась внутрь себя — туда, где пульсировало магическое ядро. Только теперь она искала не его, а своё. Это было похоже на попытку рассмотреть дно мутного озера. Два потока — один холодный, голубоватый, знакомый до боли, её собственный; другой — ярко-оранжевый, как расплавленное золото, горячий, живой, принадлежащий ему. Они переплетались, смешивались на границах, но не сливались — словно масло и вода, два разных естества, вынужденных сосуществовать в одном пространстве. Она ухватилась за голубой. Потянулась к нему — не физически, но магически, всем своим существом. Представила, как обхватывает этот поток пальцами, как направляет его, как придаёт ему форму заклинания. Учебник. Вон тот, с преподавательского стола. Тяжёлый фолиант в коричневом переплёте. Акцио. — Акцио учебник, — произнесла она вслух, и голос Драко прозвучал непривычно, но магия — её магия, та самая, голубая, знакомая, — откликнулась мгновенно. Учебник дёрнулся на столе. Приподнялся в воздух — на секунду, не больше. А затем, вместо того чтобы полететь к ней в руки, описал в воздухе короткую, рваную дугу и с глухим стуком врезался прямо в грудь её собственного тела — туда, где стоял Драко, всё ещё запертый в её оболочке. — Ай! — вскрикнул он её голосом и, пошатнувшись, сделал шаг назад. Книга шлёпнулась на пол, подняв облачко пыли. Гермиона замерла с палочкой в руке, не в силах поверить в случившееся. Она ухватилась за свою силу. Она была абсолютно уверена в этом. Она чувствовала голубой поток — свой, родной, тот самый, которым пользовалась с одиннадцати лет. Но заклинание... заклинание сработало не так, как должно было. Драко, потирающий ушибленную грудь её собственной ладонью, поднял на неё глаза, полные недоумения и чего-то ещё — кажется, раздражения пополам с любопытством. Флитвик переводил взгляд с одного студента на другого, и его лицо выражало такой восторг, словно он только что наблюдал не досадную ошибку, а величайшее научное открытие века. — Я... — Гермиона опустила палочку и посмотрела на свои — его — руки так, словно видела их впервые. — Я ухватилась за свою собственную силу. Я точно знаю. Это был мой поток. Но книга... она полетела не ко мне. Она полетела в... Она осеклась, осознав. Она полетела в того, в чьём теле сейчас находился Драко. — Потрясающе, — выдохнул Флитвик, и его перо, парящее над пергаментом, застрочило с утроенной скоростью. — Абсолютно потрясающе. — Мистер Малфой, теперь ваша очередь, — произнёс Флитвик, и его перо на секунду замерло над пергаментом. — Только, прошу вас, выбирайте предметы менее увесистые, чем мисс Грейнджер. Мой учебник по истории артефактологии, знаете ли, не предназначен для воздушных таранов. Драко — в её теле — коротко кивнул. Его движения были скупыми, но точными; он уже освоился в её оболочке достаточно, чтобы не выглядеть неловко. Только плечи держал чуть иначе — шире, словно всё ещё не привык к тому, что она на полголовы ниже его настоящего роста. Гермиона затаила дыхание. Сейчас, когда он закрыл глаза, сосредотачиваясь на своём магическом ядре, она могла позволить себе смотреть на него — на себя — без опаски быть пойманной. Могла рассматривать, как её собственное лицо, такое знакомое по зеркалам, вдруг становится чужим под его контролем: брови сдвинуты чуть резче, чем она привыкла, челюсть сжата, губы — её губы — сложены в ту самую тонкую, отсутствующую линию, которую она сотни раз видела на его лице за столом Слизерина. Он не видел её. Не мог видеть — глаза закрыты, внимание поглощено внутренним поиском. И Гермиона, повинуясь порыву, который был сильнее всякого благоразумия, медленно, почти незаметно поднесла руку к шее. Со стороны это выглядело безобидно: просто размять затёкшую мышцу после долгого стояния. Но на самом деле пальцы — его пальцы, длинные и бледные — скользнули выше, к затылку, и погрузились в гущу волос. Они были именно такими, какими она всегда представляла. Мягкими — до абсурда мягкими для того, кто тратил столько времени на поддержание образа холодного, неприступного наследника. Светлые пряди, чуть прохладные на ощупь, струились меж пальцев, и она на секунду — всего на одну короткую, украденную у реальности секунду — закрыла глаза, наслаждаясь этим ощущением. Сколько раз она ловила себя на мысли коснуться их? Ещё в прошлом году, когда они сидели рядом в этом же кабинете, когда он наклонялся над очередной схемой, и его волосы падали на лоб, почти касаясь её пергаментов. Тогда она запрещала себе даже думать об этом. А теперь... Теперь это желание настигло её с такой силой, что противиться ему было просто невозможно. Тот жест — ладонь к затылку, пальцы в волосы — он сам сделал его там, в коридоре, после их объятий. И он въелся в её подкорку, стал чем-то вроде якоря, напоминанием о том, что тот момент был настоящим. Что ей не приснилось. Она отняла руку так же незаметно, как и поднесла, и в этот самый момент Драко открыл глаза. — Готов, — произнёс он её голосом. Флитвик, всё ещё строчивший в своём пергаменте, кивнул, не поднимая головы. Драко поднял её палочку — виноградная лоза, сердечная жила дракона, десять и три четверти дюйма, — и направил на пустой стакан, стоявший на краю профессорского стола. — Акцио кубок, — произнёс он. На этот раз заклинание сработало несколько иначе. Стакан дёрнулся, приподнялся, описал в воздухе короткую, рваную дугу — и с грохотом полетел прямо в его собственное тело, туда, где сейчас находилась Гермиона. Она не успела поймать его — только вздрогнула, когда стеклянный снаряд пролетел в опасной близости от её — его — плеча и рухнул на каменный пол, разлетевшись вдребезги. — Репаро! — пискнул Флитвик, взмахивая палочкой, и осколки послушно собрались обратно в целый стакан. — Любопытно! Чрезвычайно любопытно! — Он переводил взгляд с одного студента на другого, и его лицо сияло неподдельным научным восторгом. — Мистер Малфой, вы так же, как и мисс Грейнджер, были уверены, что используете собственный магический поток? Драко опустил палочку. На его — её — лице промелькнуло выражение глубокой задумчивости. — Да, — ответил он после паузы. — Я чувствовал свой поток. Оранжевый. Но заклинание всё равно среагировало на моё тело, а не на то, в котором я нахожусь. — Потрясающе! — Флитвик отложил перо и, спрыгнув со своей стопки книг, засеменил к ним. — Это значит, что магия привязана не к сознанию, а к физическому носителю — во всяком случае, в данных условиях. О, сеньор Альвареш будет в восторге! — Он поднял палец и посмотрел на студентов с тем особенным, заговорщицким блеском в глазах. — А теперь — обратный обмен. Мистер Малфой, на этот раз вы будете ведущим. Крутите секции на своём кольце — то есть, разумеется, на кольце, которое сейчас находится на руке мисс Грейнджер. Гермиона протянула ему левую руку — молча, стараясь не думать о том, что этот жест похож на что-то совсем иное. Драко взял её — его — ладонь в свои — её — пальцы и, найдя кольцо, кивнул. — Раз... два... три. Боль пришла снова, но на этот раз она была мягче — не ослепляющая вспышка, а скорее глубокая, тянущая волна, прокатившаяся от висков до кончиков пальцев. Гермиона зажмурилась, чувствуя, как мир на мгновение теряет очертания, как пол уходит из-под ног, как что-то внутри переворачивается — и встаёт на место. Она открыла глаза. Свои глаза. Свои руки. Свои плечи — чуть более узкие, чем ей помнилось секунду назад. Своё дыхание — более частое и поверхностное, чем его. — Превосходно! — Флитвик буквально лучился довольством. — Сегодняшний эксперимент, я полагаю, войдёт в летописи артефактологии. Вы оба проделали блестящую работу. — Он бросил взгляд на часы — те самые, что висели над его столом и вечно опаздывали на семь минут. — Девять вечера! Мерлинова борода, как быстро летит время. Я настоятельно рекомендую вам обоим отправиться в спальни и как следует отдохнуть. Обмен телами, даже кратковременный, весьма истощает магическое ядро. — Он захлопнул свой журнал и обвёл их тёплым, почти отеческим взглядом. — Следующую встречу я назначу через неделю — нам нужно будет проанализировать сегодняшние результаты и, возможно, составить план дальнейших экспериментов. А сейчас — спать. Обоим. Гермиона кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. Она чувствовала себя странно — не то чтобы плохо, но... опустошённо. Словно из неё выкачали половину внутреннего тепла и забыли восполнить. Обмен занял от силы полчаса, но она была рада — искренне, до дрожи в поджилках рада — снова оказаться внутри себя. Флитвик что-то ещё говорил — кажется, хвалил их за слаженную работу, — но она слушала его вполуха. Всё её внимание было приковано к фигуре, замершей у двери. Драко помедлил, пропуская её первой. Стоял, опершись плечом о дверной косяк, и смотрел на неё — без насмешки, без привычной язвительности. Просто смотрел, и от этого взгляда у неё вдруг ослабели колени. Он хотел поговорить? О том, что было в подземельях? О том, что случилось сегодня? Она не была готова. Не сейчас. Слишком много впечатлений, слишком много магии, много его запаха, всё ещё осевшего где-то в глубине её лёгких. — Спасибо, профессор, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и, не глядя на Малфоя, шагнула в коридор. Шаги её были быстрыми — почти бегом. Она не оборачивалась. Не хотела знать, идёт ли он следом. Не хотела думать о том, что он ей приготовил — очередную колкость, очередную маску холодного безразличия, или, хуже того, очередной разговор по душам, который снова перевернёт всё вверх дном. Она просто шла, считая шаги, лестницы, повороты, и воздух Хогвартса — прохладный, пахнущий камнем и факельным дымом — казался слишком густым, слишком вязким для дыхания. Спускаясь по лестнице в нужное крыло, она вдруг остановилась. Головокружение вернулось. Не такое резкое, как при обмене, — тягучее, вязкое, словно пол под ногами превратился в зыбучий песок. Стены коридора качнулись, факелы на стенах расплылись в мутные оранжевые пятна, и Гермиона, не удержавшись, привалилась спиной к холодной каменной кладке. Ноги подкосились — она медленно, словно в замедленной съёмке, сползла по стене вниз и почти села на корточки. Дышать. Нужно просто дышать. Но воздух не шёл. Лёгкие горели, сдавленные невидимым обручем, и она, запрокинув голову, увидела перед собой только размытый, чернеющий пол, уходящий куда-то в бесконечность. Сердце колотилось где-то у горла — часто, рвано, болезненно. — Чёрт... — выдохнула она, и этот выдох прозвучал скорее всхлипом. А потом появился он. Откуда — она не поняла. Может быть, шёл за ней всё это время, держась на расстоянии, не желая навязываться. Может быть, он почувствовал что ей плохо. Но в следующую секунду его лицо возникло прямо перед ней — бледное пятно в полумраке коридора, — и она почувствовала, как его ладони — тёплые, живые, настоящие — легли на её щёки, заставляя поднять голову. — Грейнджер. Смотри на меня. Его голос доносился до её сознания словно из-под толщи воды — глухо, искажённо, но она ухватилась за него, как утопающий хватается за верёвку. — Смотри на меня, слышишь? Дыши. Просто дыши, и всё пройдёт. Это просто магическое истощение из-за короткого перемещения. Всё будет хорошо. Ты слышишь меня? Всё будет хорошо. Она слышала. Но не могла ответить. Лёгкие горели, горло сдавило спазмом, и она чувствовала себя рыбой, выброшенной на сушу, — беспомощной, задыхающейся, теряющей последние капли сознания. Она сейчас отключится. Ну точно вырубится от нехватки кислорода, прямо здесь, прямо у него на руках. Драко держал её за плечи — крепко, почти до боли, — не давая завалиться в сторону. А потом его лицо приблизилось. Она больше ничего не видела. Только его глаза — серые, огромные, полные беспокойства, которое она чувствовала через кольцо. Только его ресницы — светлые, дрожащие. Только его губы — в сантиметре от её собственных. А потом — тепло. Его губы накрыли её рот, и первый вдох — его дыхание, втолкнутое в неё, — был как глоток ледяной воды после долгой жажды. Раз. Второй. Третий. Методично, размеренно, словно он делал это уже сотню раз. Его воздух заполнил её лёгкие, растекаясь по телу спасительным, обжигающим теплом, и где-то на периферии угасающего сознания она отметила: мята. И яблоко. Его вкус отпечатался в памяти, как клеймо. Всё резко померкло.