Мертвые бабочки запорхали

Когда тебе верят.

Луна Лавгут не торопилась. Она левитировала Гермиону по коридорам с тем же безмятежным спокойствием, с каким делала всё на свете, — словно тащить бесчувственную подругу через ползамка было самым обычным делом для вечера пятницы. Она думала о том, что увидела. Малфой. Тот самый Слизеринец, который годами изводил Гермиону и её друзей. Он сидел на холодном полу, прижимая гриффиндорку к себе, и его руки дрожали. Он назвал её по имени — «Гермиона», — и в его голосе, было столько всего, что Луна, обычно равнодушная к чужим драмам, почувствовала лёгкий, почти незаметный укол в сердце. Она достаточно знала о нём, чтобы понять: случилось что-то важное. Что-то, что заставило его на секунду забыть о своём вечном высокомерии и просто попросить — по-человечески, без игры, без масок. Морщерогие кизляки и правда выбрали бы его. У портрета Полной Дамы она остановилась. Дама, дремавшая в раме, приоткрыла один глаз и недовольно уставилась на ночную посетительницу. — Пароль, — буркнула она. — У меня нет пароля, — спокойно ответила Луна. — Но вы могли бы позвать Джинни Уизли. Это важно. Её подруге нужна помощь. Полная Дама хмыкнула, явно собираясь отказать, но, бросив взгляд на парящую в воздухе Гермиону, передумала. Через минуту портрет распахнулся, и на пороге возникла Джинни — взлохмаченная, в пижаме, с палочкой наготове. — Что за... — Она осеклась, увидев подругу, безвольно парящую в воздухе. — Мерлин, Гермиона! Что случилось?! Она ранена? Это заклятие? — Она в порядке, — мягко начала Луна. — Просто очень устала. — Луна, люди не теряют сознание от усталости посреди коридора! — Иногда теряют, — возразила та. — Особенно если долго делают вид, что не устали. Джинни раздражённо выдохнула. — Где ты её нашла? — Возле лестницы на восьмой этаж. — Одну? Луна на мгновение задумалась. — Нет. — С кем? — С Драко Малфоем. Джинни замерла. Её руки, только что пытавшиеся нащупать пульс подруги, сжались в кулаки. — Малфой? — переспросила она, и в её голосе прорезалась та самая сталь, которую Гермиона слышала лишь несколько раз в жизни. — Ты серьёзно, Лавгуд? Гермиона была без сознания в лапах Малфоя, и ты просто забрала её?! — Но он держал её очень бережно, и... — Да мне плевать, как он её держал! — взорвалась Джинни, стремительно краснея. — Луна, очнись! Это же Малфой! Ты забыла, чей он сын? Люциус Малфой — ужасный, отвратительный человек, Пожиратель смерти, который пытался убить мою семью! И яблоко от яблони, как мы все знаем, падает недалеко! Драко желает нам только зла, он может навредить Гермионе и даже бровью не повести, а ты веришь его сказкам про переутомление?! Нужно срочно к мадам Помфри, вдруг он что-то ей подсыпал или наложил какое-то тёмное проклятие, пока ты... — Джиневра, — тихо, но очень отчётливо произнесла Луна, и в её голосе не было обычной рассеянности, только холодная ясность, заставившая младшую Уизли запнуться на полуслове. — Ты когда-нибудь задумывалась, почему слизеринцы так любят серебро? Джинни поперхнулась воздухом от возмущения, но Луна продолжила, переводя взгляд своих огромных, чуть навыкате глаз на спящую Гермиону: — Дело не в деньгах. Дело в морщерогих кизляках. Они ведь не выносят громких ссор и тёмной магии. Если бы Малфой замышлял что-то плохое прямо сейчас, они бы облепили потолок и начали гудеть, как рассерженные шмели. Но там, — она неопределённо махнула рукой в сторону коридора, — было очень тихо. И он смотрел на неё не так, как Люциус Малфой смотрел на маглорожденных. Я знаю, о чём говорю. Я видела однажды, как папа пытался приманить редкого шмыгохвоста светлячковым супом. Свет в глазах Драко был точь-в-точь таким же, как у папы в ту ночь, — полным отчаянной надежды и страха, что чудо сейчас убежит. С Гермионой всё в полном порядке, Джинни. Если не считать того, что она, кажется, переутомилась чуть больше, чем кто-либо из нас думал. Давай просто уложим её спать. Джинни застонала. — Это ничего не доказывает. — Конечно, не доказывает. — Тогда почему ты так уверена? Луна чуть пожала плечами. — Потому что иногда люди лгут словами и говорят правду глазами. Джинни открыла рот, закрыла и, видимо решив, что разбираться с этим она будет позже, молча кивнула. Вдвоём они затащили Гермиону в гостиную, потом в спальню и уложили на кровать. Луна помогла снять мантию и туфли, поправила подушку и, легко коснувшись лба спящей подруги кончиками пальцев, выпрямилась. — Спокойной ночи, — сказала она и, не дожидаясь ответа, выскользнула за дверь. Младшая Уизли осталась стоять у кровати, глядя на бледное лицо подруги, на её чуть приоткрытые губы, на прядь волос, прилипшую ко лбу. Малфой. Гермиона была с Малфоем. И он, судя по всему, помог ей. Или довёл до такого состояния, а потом исправлял. В любом случае, это был разговор, который она намеревалась провести завтра. Со всей прямотой и решительностью, на какую только была способна Джинни.

ʕ⁎⁎ʔ༄

Драко остался сидеть на холодном каменном полу, привалившись спиной к стене. Шаги Луны давно стихли где-то в верхних пролётах лестницы, а он всё не мог заставить себя подняться. Перед глазами всё ещё стояло лицо Гермионы — белое, беспомощное, с приоткрытыми губами, — и её запах, который, казалось, въелся в его собственную кожу. Он смотрел в пустой лестничный пролёт и думал о том, что только что сделал. Не обмен телами, не приступ Грейнджер и даже не их первый — такой нелепый, такой отчаянный — поцелуй, который и поцелуем-то не был. Он назвал её по имени. При Лавгут. При постороннем человеке. — Гермиона, — прошептал он в пустоту, пробуя слово на вкус. Имя прозвучало тихо и обречённо, как признание, которое он слишком долго прятал. Драко поднялся с пола — медленно, опираясь ладонью о шершавый камень стены. Ноги всё ещё были ватными после двойного обмена и последовавшего за ним выброса магии, но голова работала с пугающей, кристальной ясностью. Так бывает, когда долго оттягиваешь неизбежное решение, а потом оно вдруг принимает себя само — без твоего участия, без твоих вечных «за» и «против». Он больше не мог справляться с этим один. Не мог и дальше притворяться, что держит всё под контролем. Потому что контроля не было. Был только страх — липкий, всепоглощающий, — и усталость, от которой не спасали ни зелья, ни тренировки, ни привычная маска высокомерия. Стиснув зубы, расправив плечи, не позволяя себе ни единой трещины в фасаде. Но трещина уже была — и она прошла не по нему. Она прошла по ней. По Гермионе. И этого он не мог себе простить. Снейп. Ему нужно к Снейпу. Прямо сейчас. Не завтра. Не через неделю, когда он соберётся с духом и подготовит нужные слова. Снейп был единственным, кто мог понять. Единственным, кто знал, каково это — жить с меткой на душе, даже если на руке её пока нет. Драко одёрнул мантию, развернулся на каблуках и зашагал вниз, в подземелья. Шаги гулко отдавались в каменной тишине, но он не замечал этого. Он прокручивал в голове предстоящий разговор — и понимал, что не знает, с чего начать. Но и молчать больше не мог. Молчание душило его. Ноги несли его сами — мимо пустых коридоров, дремлющих портретов и факелов, чей свет казался сейчас особенно тусклым и нереальным. Каменные своды давили на плечи невидимой тяжестью, и каждый шаг отдавался под ними гулким, одиноким эхом. Эхом его собственного страха. В ушах всё ещё звучали всхлипы Грейнджер — те самые, рваные, судорожные, — и её пальцы, слабеющие на его мантии. Малфой гнал их прочь, но они возвращались, липли, путались в мыслях, как осенние листья, гонимые ветром. Трудно сказать, когда именно рождается любовь. Для Драко это представлялось так: будто по капле наливаешь воду в стакан. Бывает какая-то одна, последняя капля, от которой он вдруг переполняется — так и здесь: в череде поступков один вдруг переполняет сердце. Что именно стало для него той самой последней каплей? Он знал ответ. Знал с того самого момента, как Гермиона Грейнджер — бледная и дрожащая — прижалась к нему в тёмном коридоре и сказала: «Ты выжил. Это самое главное». С того момента, как он вдохнул воздух в её лёгкие и почувствовал, как её сердце забилось в ответ. С того самого момента, как осознал: она доверяет ему. Она дала ему шанс, хотя он ничего не сделал, чтобы его заслужить. И он не мог её подвести. Дверь в личный кабинет профессора зельеварения была приоткрыта. Узкий, холодный луч света пробивался из щели, разрезая темноту коридора, — как лезвие, как приглашение, как приговор. Драко на мгновение замер перед ней, собираясь с духом. Ладонь сама собой сжалась в кулак — старая привычка, помогавшая унять дрожь. Он стоял на пороге в буквальном смысле и во всех прочих и понимал, что обратной дороги не будет. Он постучал — коротко, отрывисто, — и вошёл, не дожидаясь ответа. Вошёл, как входят в ледяную воду: быстро, не давая себе времени на страх. Северус Снейп стоял у стола, перебирая какие-то флаконы. При виде крестника он не выразил ни удивления, ни раздражения — только отставил флакон в сторону с тем особым, хирургически точным движением, каким он делал всё на свете, и скрестил руки на груди. Его лицо, как всегда, было непроницаемо, но Драко слишком хорошо его знал, чтобы не заметить: профессор ждал его. Возможно, ждал давно. — Профессор, — начал он и осёкся. Голос прозвучал глухо, надтреснуто, и Драко потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с собой. Окклюменция — его многолетняя защита — сейчас трещала по швам, и сквозь прорехи рвались наружу эмоции, которые он так старательно запирал. — Я должен вам кое-что рассказать. Я... я больше не могу один. Снейп не шелохнулся. Только взгляд его стал на тон острее. — Я слушаю. И Драко заговорил. Слова, которые он так долго держал в себе, хлынули потоком — рваным, бессвязным, совсем не таким, каким он представлял его в своих бессонных ночных репетициях. О том, что Волдеморт приказал ему убить Дамблдора. Что он должен починить Исчезательный шкаф в Выручай-комнате и провести Пожирателей смерти в замок. Что отец в Азкабане, мать в заложниках, и если он провалится — их убьют. А если справится — он сам станет убийцей. Третьего не дано. — Я не могу, — выдохнул он, и голос его сорвался на последнем слове. — Не могу убить его. Не могу стать тем, кем он хочет меня видеть. Я... я пытался. Думал, что справлюсь. Что смогу перешагнуть через это. Но я не могу. Не могу — и всё. Снейп слушал молча. Его лицо не меняло выражения — та же ледяная маска, что и всегда, — но где-то в глубине чёрных глаз промелькнуло нечто, чего Драко никогда раньше не видел. Не жалость — Снейп не опускался до жалости. Не страх — он не боялся никого, кроме, может быть, самого Тёмного Лорда. Это было понимание. Глубокое, выстраданное, купленное ценой долгих лет двойной жизни. Когда Драко замолчал, в кабинете повисла долгая, вязкая тишина. Такая глубокая, что он слышал, как потрескивают угли в камине и как где-то в дальнем углу мерно тикают старые часы. А потом профессор заговорил. Голос его прозвучал ровно, без единого намёка на эмоции — точно такой же, каким он читал лекции или отчитывал нерадивых студентов. Но слова, которые он произнёс, были совсем не лекционными. — Ты думаешь, я не знал? Драко вздрогнул, словно от удара. Кровь отлила от лица, пальцы вцепились в край стола. — Думаешь, я не видел, что с тобой происходит с самого начала года? Твоя одержимость окклюменцией, твои исчезновения по ночам, твои глаза, которые кричат о том, что ты пытаешься скрыть, всякий раз, когда ты думаешь, что никто не смотрит. Я знаю больше, чем ты можешь себе представить. Он сделал паузу — всего на секунду, но Драко она показалась вечностью. — О твоём возвращении. О будущем, которое ты видел. О том, что должно случиться. — Снейп выдержал его взгляд, и в его чёрных глазах не было ни тени сомнения. — И я на твоей стороне. Драко замер. Ему показалось, что пол ушёл у него из-под ног — не от страха, а от облегчения. Того самого, которое накрывает с головой, когда ты долго тащил неподъёмный груз и вдруг кто-то — кто-то, кому ты даже не смел довериться, — подставил плечо. — Вы знаете? — прошептал он, и голос сорвался. В этом шёпоте было всё: недоверие, надежда и страх, что он ослышался. Страх, что это — лишь жестокая шутка, и через секунду профессор снова наденет маску безразличия. — Знаю, — сухо подтвердил Снейп. — И я не собираюсь читать тебе нотаций о том, что ты должен был прийти раньше. Ты пришёл сейчас. Это главное. Он обошёл стол и приблизился — впервые за долгое время не как декан к студенту, не как профессор к ученику, а как крестный к крестнику. Его рука легла Драко на плечо — жест, которого Снейп избегал годами, жест, который стоил ему, возможно, больше, чем любые слова. — Я тебя одного не оставлю, — произнёс он. Голос его, обычно лишённый всяких эмоций, дрогнул на последнем слове — совсем чуть-чуть, почти незаметно. — Мы придумаем, как тебе выполнить задание Тёмного Лорда, не запятнав душу. Я обещаю тебе это. Драко зажмурился, чувствуя, как к горлу подступает ком. Малфои не плачут — он знал это с детства, это вдалбливали ему с пелёнок. Но сейчас, в холодном, пропитанном запахом зелий кабинете, он был как никогда близок к этому. — Я тоже, — выдохнул он, и слова, которые он так долго носил в себе, наконец сорвались с губ. — Я тоже сделаю для вас всё, сэр. Когда настанет момент... я не позволю, чтобы с вами что-то случилось. Я не могу потерять ещё и вас. Не после всего. Я клянусь. Снейп долго смотрел на него — так долго, что Драко уже решил, будто сказал что-то лишнее, что-то, что перешло черту. А потом профессор едва заметно покачал головой, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на боль — старую, застарелую, которую он носил в себе годами и никому не показывал. — Не давай клятв, о которых можешь пожалеть, — произнёс он, но в его голосе не было ни упрёка, ни холода. Только усталость. И странная, почти неуловимая теплота. — Клятвы имеют свойство связывать сильнее, чем ты можешь себе представить. Я знаю, о чём говорю. Он помолчал, глядя куда-то поверх плеча Драко, словно видел там что-то, недоступное чужому взгляду. — Твоё состояние мне понятно, — сказал он наконец. — Бессилие. Ощущение, что тобой вертит огромная сила, а ты не можешь ничего изменить. Как будто ты попал в водоворот, и тебя затягивает всё глубже, что бы ты ни делал. Это чувство мне знакомо. Слишком хорошо знакомо. Драко поднял голову. Эти слова ударили его сильнее, чем любое признание. Потому что Снейп не просто говорил — он знал. — Как вы справляетесь с этим, сэр? — спросил он, и в его голосе прозвучала мольба, которую он не сумел скрыть. — Уже столько лет... Как вы не сломались? Снейп отвернулся к столу, и его пальцы, всё ещё сжимавшие флакон, чуть дрогнули. — Никак, — ответил он сухо. — Просто продолжаю делать то, что должен. Шаг за шагом. День за днём. Без надежды на благодарность. Без ожидания, что станет легче. — Он помолчал и добавил, не оборачиваясь: — И ещё. Когда знаешь, ради кого ты всё это делаешь... это не делает боль меньше. Но делает её терпимой. Драко смотрел на его прямую, напряжённую спину, на чуть ссутуленные плечи, на пальцы, сжимающие стекло с такой силой, что костяшки побелели, — и вдруг понял то, чего не понимал раньше. Снейп не просто давал ему советы. Он делился с ним тем, чем не делился ни с кем. Тем, что носил в себе годами — молча, без жалоб, без надежды на понимание. — Я не знаю всего, что вам пришлось пережить, — произнёс Драко, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — И, наверное, никогда не узнаю. Но когда придёт время... когда всё это закончится... я буду на вашей стороне. Что бы ни случилось. Я этого не забуду. Никогда. Снейп обернулся. Его лицо, как всегда, было маской — но где-то в уголках губ, в едва заметном смягчении всегдашней жёсткой линии, промелькнуло что-то, что Драко никогда раньше не видел. Что-то очень похожее на благодарность. — Достаточно, — произнёс он. — А теперь иди. Завтра у тебя будет трудный день. И не заставляй меня жалеть о том, что я тебе сказал. Драко развернулся и, не оборачиваясь, вышел за дверь. Что-то между ними изменилось. Необратимо. Они больше не были просто крестником и крёстным, профессором и учеником. Они стали союзниками, связанными общей тайной и общей клятвой. Двумя людьми, которые, каждый по-своему, отказались сдаваться — даже когда весь мир был против них.