Мертвые бабочки запорхали

Время проходит, вот в чём беда. Прошлое растёт, а будущее сокращается. Всё меньше шансов что-нибудь сделать — и всё обиднее за то, чего не успел.

Заброшенный кабинет профессора Омнитуса встретил его привычной тишиной. Пыль, паутина, сломанные приборы — всё как всегда. Драко закрыл дверь, прислонился к ней спиной и на секунду прикрыл глаза. Сердце всё ещё колотилось после пробежки — он только что одолел двести сорок семь ступеней от подземелий до Астрономической башни и обратно, и мышцы приятно гудели. Холодный пот на висках ещё не высох. Драко проснулся за час до рассвета — как просыпался почти каждую ночь последнюю неделю. Сердце колотилось где-то в горле, простыни сбились в ком, и он, ещё не до конца вынырнув из кошмара, машинально сжал пальцы вокруг кольца. Это чувство оставалось с ним до вечера, пока усталость не брала своё и не проваливала его в новый сон, такой же рваный и беспокойный, как предыдущий. — Ты выглядишь паршиво, мой мальчик. Голос раздался из ниоткуда — и из везде одновременно. Драко открыл глаза. Омнитус парил в нескольких дюймах над полом, полупрозрачный, сотканный из лунного света и пыли. Его пустые глазницы смотрели на парня с тем особым, неживым вниманием, к которому невозможно привыкнуть, сколько ни пытайся. — Плохо сплю в последнее время, — коротко ответил Драко, отлепляясь от двери. Он прошёл к старому креслу, но садиться не стал — слишком много нервной энергии ещё бурлило в мышцах. Вместо этого он принялся расхаживать по кабинету, задевая плечом покосившиеся стопки книг. — Я вижу. — Омнитус медленно развернулся в воздухе, следя за ним. — Кошмары? — Хуже. Воспоминания. Призрак помолчал, и в этой паузе было что-то, похожее на вздох. — О будущем или о прошлом? Драко остановился у окна. За мутным стеклом колыхалась зелёная вода Чёрного озера — тяжело, медленно, словно дышало какое-то огромное, древнее существо. Он смотрел на эту воду каждое утро. Она никогда не менялась. — О том, что я пытаюсь изменить, — сказал он наконец. — Каждую ночь одно и то же. Я принимаю Метку. Я вижу, как она умирает. Иногда — Блейз. Иногда — Снейп. Иногда все сразу. Омнитус подплыл ближе. Холод, исходящий от него, коснулся щеки Драко — не обжигающий, но неприятный, как прикосновение мертвеца. — Ткань мироздания не рвётся от каждого твоего действия. Она растягивается. Но, как и любая ткань, она имеет предел прочности. Ты это знаешь. — Я знаю, что уже изменил слишком многое, — резко бросил Драко. Его пальцы, всё ещё сжимавшие манжет мантии, побелели. — Я сблизился с Грейнджер. Блейз знает больше, чем следовало бы. Снейп — тоже. От каждого моего шага расходятся круги. И я не знаю, что они снесут на своём пути. Может быть, я уже разрушил что-то, сам того не заметив. Может быть, из-за меня погибнет кто-то, кто должен был выжить. — Может быть, — согласился Омнитус. — А может быть, наоборот. Драко резко выдохнул. — И это всё, что ты можешь мне сказать? «Может быть»? — Я не оракул. Я не вижу будущее — я видел только то, что уже случилось в твоём времени. А то, что случится теперь, зависит от тебя. — Призрак помолчал. — Ты злишься не на меня. Ты злишься на себя. На то, что загнал себя в угол, из которого нет хорошего выхода. Драко отвернулся к окну. Его отражение в мутном стекле было бледным и угрюмым. — Я не приму Метку. — Ты уже сделал это однажды. — Именно поэтому я не стану Пожирателем смерти снова. Он произнёс это негромко, но с той особенной, холодной интонацией, которая появлялась у него в минуты наивысшего напряжения. Омнитус молчал, и Драко продолжил — медленно, с трудом, словно каждое слово приходилось вытаскивать из глубины собственного сердца: — Ты не знаешь, каково это. Когда эта дрянь впитывается в кожу. Когда чернила растекаются по венам, и ты чувствуешь, как что-то чёрное и липкое проникает в тебя, глубже, чем магия, глубже, чем кровь. И это уже не смыть. Не стереть. Не выжечь. — Он сглотнул. — Я носил это клеймо одиннадцать лет. Я просыпался с ним и засыпал с ним. Я смотрел на него каждое утро в зеркало и знал, что я — один из них. Что бы я ни делал потом, кем бы ни стал, — для всех, кто видел эту метку, я навсегда оставался Пожирателем. Я не хочу этого снова. Тишина в кабинете стояла такая, что слышно было, как потрескивает фитиль единственной свечи на столе. Омнитус долго не отвечал. Потом его призрачный силуэт качнулся, словно от порыва ветра. — Я понимаю, — произнёс он наконец, и в его бесплотном голосе прозвучала странная, почти человеческая усталость. — Но я хочу, чтобы ты понял кое-что другое. Ты боишься Метки, потому что она вызывает у тебя отвращение. Это естественно. Но подумай о том, что случится, если ты её не примешь. Тёмный Лорд не оставит задание невыполненным. Он найдёт другого. Возможно, Крэбба. Возможно, Гойла. — Крэбб и Гойл — идиоты, — бросил Драко. — Он не доверит им то, что доверил мне. — Именно поэтому он доверит им что-то другое. — Омнитус чуть наклонил голову, и от этого движения по спине Драко пробежал холодок. — Что-то, что не требует ума. Что-то, что требует только готовности убивать. И они придут в Хогвартс не для того, чтобы спасать. Они придут, чтобы уносить жизни. Их не остановит ни Снейп, ни Дамблдор, ни твоя хвалёная ткань мироздания. — Призрак выдержал паузу. — Ты можешь отказаться от Метки, Драко. Но тогда ты откажешься и от контроля над ситуацией. А без контроля ты не спасёшь никого. Драко не ответил. Он смотрел в тёмное стекло, на своё отражение — бледное, осунувшееся, с пролёгшей меж бровей складкой, — и молчал. — Кроме того, — продолжил Омнитус тише, — Метка — это не только клеймо. Это ещё и маскировка. — Он подплыл чуть ближе, и его голос стал почти интимным, словно он делился тайной, которую нельзя доверить даже стенам. — Тот, кто носит Метку, не может любить грязнокровку. Так думает он. Так думают все его последователи. И именно это их предубеждение спасёт вас обоих, когда придёт время. Драко резко повернулся. Что-то в выражении его лица заставило призрака отпрянуть. — Я не стану прятаться за его предрассудками, — процедил он. — Я не стану притворяться тем, кем не являюсь, только ради... Он осёкся. Потому что сквозь гнев, сквозь усталость, сквозь монотонный голос Омнитуса пробилось что-то знакомое. Тепло. Сосредоточенность. Кольцо на пальце едва заметно нагрелось — мягко, почти робко, — и он физически ощутил, как её мысли коснулись его сознания. Она думала о нём. Он замер на полуслове. Омнитус заметил паузу. — Она отвлекает тебя, — произнёс он сухо. — Даже сейчас. Драко ничего не ответил. Он смотрел на свою левую руку, на кольцо, скрытое чарами, и чувствовал, как внутри что-то медленно, неотвратимо сжимается в тугой, болезненный узел. Омнитус был прав. Она отвлекала его. Она была его уязвимостью — самой большой, самой опасной, — и он ничего не мог с этим поделать. — Мне нужно подумать, — сказал он наконец. Омнитус медленно кивнул. Его пустые глазницы смотрели на Драко с выражением, которое могло быть печалью, а могло быть просто игрой теней. — Время — это не то, что у тебя есть в избытке, мой мальчик. Не затягивай. Драко не ответил. Он развернулся и вышел, не оборачиваясь. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. В кабинете остался только призрак — один в темноте, среди пыли и сломанных приборов, — и его пустые глазницы смотрели на захлопнувшуюся дверь с выражением, которое никто из живых уже не мог прочитать. Малфой вышел из кабинета, неся на плечах всё тот же невидимый груз. Но сегодня была тренировка по квиддичу — первая в сезоне, — и мысль о ней держала его на плаву, как спасательный круг. Он не знал, что в это же самое утро в гриффиндорской башне назревал разговор, который касался его самым непосредственным образом.

***

Утро началось с того, что Джинни задёрнула полог её кровати, уселась в ногах и скрестила руки на груди. — Я ждала вчера весь день, — сообщила она без предисловий. — Ты намеренно меня избегаешь? Гермиона, ещё не до конца проснувшаяся, попыталась натянуть одеяло до подбородка, но Джинни перехватила край и потянула вниз. — Я не слезу с этой кровати, пока ты не расскажешь мне, что происходит между тобой и Малфоем. — Ничего не происходит, — машинально ответила Гермиона. — Луна Лавгут притащила тебя без сознания, — отчеканила Джинни, загибая палец. — Ты была с Малфоем. — Второй палец. — Он передал тебя ей и попросил проводить. — Третий палец. — Это не «ничего». Рассказывай. Гермиона моргнула. Последнее, что она помнила, — его лицо, склонённое над ней, и вкус мяты и яблока на губах — смутный, почти призрачный. О том, что он передал её Луне и попросил проводить, она узнала только сейчас. Значит, когтевранка рассказала Джинни всё, что видела. Или почти всё? В спальне, к счастью, никого больше не было — все ушли на завтрак. Солнце лилось сквозь высокое окно, и пылинки танцевали в его лучах, медленно, почти сонно. Гермиона села, подтянув колени к груди. Она знала, что этот разговор неизбежен, но всё равно оказалась к нему не готова. — Хорошо, — сказала она наконец. — Ты права. Я была с Малфоем. Но не так, как ты думаешь. Она рассказала Джинни ту версию, которую они с Гарри условились считать официальной: совместный проект с Флитвиком, секретное исследование, обязательство о неразглашении. Что они работают вместе уже несколько месяцев. Что вчера, после эксперимента, ей стало плохо — и он помог. Без подробностей. Без эмоций. Как если бы она зачитывала статью из научного журнала. Подруга слушала молча. Когда Грейнджер закончила, она не стала спорить — только прищурилась и задала тот самый вопрос, которого Гермиона боялась: — Что ты к нему чувствуешь? Гермиона открыла рот. Закрыла. Отвела взгляд к окну, потом — к стопке учебников, потом — к собственным пальцам, сцепленным на коленях. — А что я, по-твоему, должна чувствовать? — спросила она, и её голос прозвучал глухо, почти раздражённо. — Это Малфой. Ты сама сказала — это опасно. — Я спросила не о том, что ты должна чувствовать, — спокойно ответила Джинни. — Я спросила о том, что ты чувствуешь. Гермиона открыла рот, чтобы произнести заготовленное «ничего», — и не смогла. Слова застряли в горле. Потому что «ничего» было бы ложью. А лгать Джинни — Джинни, которая сидела сейчас на её кровати и смотрела с требовательной, почти сестринской заботой, — было невозможно. — Я не знаю, — прошептала она наконец. — Это сложно. Младшая Уизли не отводила взгляда. — Сложно — это когда не можешь выбрать между двумя парами туфель, — сказала она. — А когда речь о Малфое, это не сложно. Это должно быть очевидно. Ты понимаешь это? — Понимаю, — ответила Гермиона. — Но я всё равно... Она запнулась, не в силах закончить фразу. Джинни выдержала паузу, потом тяжело вздохнула и взяла её за руку. — Я не доверяю ему, — сказала она. — И не смогу доверять ещё долго. Но я доверяю тебе. Если ты говоришь, что он не желает тебе зла, — я приму это. Пока. — Она сжала её пальцы. — Но пообещай мне, что будешь осторожна. — Обещаю. — И если он хоть пальцем... — Не тронет, — сказала Гермиона, и в её голосе прозвучала уверенность, которой она сама от себя не ожидала. — Я знаю. Её подруга долго смотрела на неё, потом кивнула, поднялась и, задёрнув полог, вышла. Гермиона осталась сидеть, обхватив колени руками, и смотрела на стопку учебников у изножья кровати. «Что ты к нему чувствуешь?» — почему она не смогла ответить? Потому что ответ был слишком сложным, слишком запутанным, слишком пугающим. Но одно она знала точно: он не был врагом. Уже давно. Она не могла определить момент, когда всё изменилось. Может быть, той ночью в подземельях, когда он показал ей предплечье — чистое, без Метки. Может быть, раньше — в прошлом году, в коридоре, когда он, находясь в её теле, притянул её к себе и сказал: «Успокойся, Грейнджер». А может быть, всё началось ещё тогда, когда они впервые поменялись телами и она вдруг поняла, что он не просто враг. Что за маской — человек. Что за холодом — одиночество, которого она никому не пожелала бы. Она не помнила, когда именно он перестал быть Малфоем из детства — тем, кто бросал ей в спину оскорбления и желал смерти. Но она точно знала, что теперь — теперь всё было иначе. И она больше не могла притворяться, что это не так. Она должна была дать себе шанс — дать им шанс — разобраться, что происходит между ними. К тому моменту, как она спустилась в Большой зал к завтраку, решение ещё не оформилось — но направление уже было выбрано. Она не знала, что именно скажет. Но она знала, что скажет это сегодня.