Пока ты мне снишься

Утро в поместье наступило слишком быстро, принеся с собой не покой, а лишь обостренное чувство тревоги. Лорд Волдеморт стоял на балконе в своих покоях, наблюдая, как первые лучи солнца холодным золотом омывают безупречные сады мэнора. Воздух был чист и прозрачен, но внутри самого Тома всё еще стоял гулкий шум его собственного сердца, который он делил с тем измученным юношей из сна. Он коснулся пальцами холодного мрамора перил и задумался. Его магия, обычно послушная и острая, как клинок, сегодня ощущалась неустойчивой. Всё из-за тех картин, что ворвались в его разум ночью. Пыточное проклятие, дикое горе и вина, вина, вина… «А что ты видел обо мне, дорогая родственная душа?» Том на мгновение закрыл глаза, пытаясь представить, что именно связь могла выудить из его памяти и швырнуть в неокрепший разум подростка. Быть может, это были те унизительные моменты в приюте Вула, когда он был вынужден доедать объедки за старшими мальчишками? Или то лето, когда он, уже будучи лучшим учеником Хогвартса, возвращался в серые стены сиротского дома под вой сирен и звуки падающих бомб? Одна лишь мысль о том, что его соулмейт видел его слабым, маленьким и зависимым от маглов, вызывала приступ обжигающей ярости внутри. Он привык быть богом в глазах своего окружения, внушать трепет и страх. А теперь где-то жил человек, который знал его тайны. Всё о его детстве. И о его одиночестве. — Нагини, — прошипел он, не оборачиваясь. — Пусть придет Северус.

***

Снейп вошел тихо, словно тень. В его позе сквозила привычная настороженность, а лицо, как всегда, напоминало маску, вырезанную из бледного камня. Он замер в нескольких шагах, склонив голову в глубоком, почтительном поклоне. Волдеморт медленно повернулся к нему. — Северус, — голос Темного Лорда был подобен шелесту сухой травы. — Ты здесь, потому что твоя способность действовать незаметно сейчас нужна мне больше, чем твои таланты в зельеварении. Мне нужен список, — Волдеморт подошел ближе. — С именами всех юных магов Великобритании, которым исполнилось шестнадцать лет тридцатого или тридцать первого июля. Чистокровные, полукровки и… маглорожденные. Все, в ком течет хоть капля волшебной крови. На мгновение в комнате стало так тихо, что было слышно, как бьется крыльями жук о стекло окна. Снейп чуть заметно прищурился, и в его черных глазах промелькнула тень профессионального интереса. — Список может быть обширным, мой Лорд. В Министерстве есть целый отдел, посвященный записям о каждом волшебнике, проживающем на территории Магической Британии, но если мы говорим о шестнадцатилетних... это все равно будут сотни. Могу ли я узнать критерии? Возможно, есть фамилии, которые вас интересуют больше других? Волдеморт замер. Перед его глазами всплыли худые плечи мальчика в чулане. Пыль, грязь и абсолютная ненужность. — Ищи среди тех, кто живет с маглами, Северус. Я нашел своего соулмейта и он... — слово непривычно и горько перекатилось на языке, — ...не баловень судьбы. Возможно, ты знаешь сирот, которые сейчас учатся в Хогвартсе и подходят под описание. Тех, кто живет с приемными семьями или с теми, кто их ненавидит. Снейп молчал несколько секунд, прежде чем ответить. Его голос оставался бесцветным. — Вы упомянули тридцать первое июля, мой Лорд. В этот день родился Гарри Поттер. Волдеморт издал короткий, сухой смешок. Он представил себе Поттера — этого «Золотого мальчика» Гриффиндора, который вечно окружен друзьями, учителями и обожанием толпы. — Поттер? — он ядовито улыбнулся, и его глаза на мгновение вспыхнули алым. — Мальчишка, которого Дамблдор оберегает, словно хрупкую вазу? Нет, Северус. Поттер — лишь громкое имя, за которым скрывается пустота и пафос. Моя родственная душа — это человек, познавший лишения. То, что я видел в своих видениях - не сравнится даже с самыми страшными кошмарами Мальчика-который-выжил. Гриффиндорский герой слишком изнежен для такой глубины страданий. Том был твердо уверен: его соулмейт — это его зеркальное отражение. Маленький сирота, изгой, ненавидимый миром. Кто угодно, только не Мальчик-Который-Выжил. — Принеси мне список, Северус. Достань его из самых недр архивов. Я хочу знать каждое имя. Когда дверь за Снейпом закрылась, Волдеморт снова вернулся к окну. Он чувствовал, как внутри него растет нетерпение, смешанное с пугающей, почти болезненной нежностью к тому далекому юноше. — Кто бы ты ни был, — прошептал он, и его магия отозвалась тихим треском разрядов в воздухе, — я найду тебя раньше, чем ты осознаешь, кто я на самом деле. Он боялся только одного: что, если соулмейт увидел в своих снах не маленького Тома Реддла, а того монстра, в которого он превратился? Что, если магия показала ему лицо убийцы? Волдеморт сжал кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони. Он найдет его. Чего бы это ни стоило.

***

Северус Снейп шел по коридорам Хогвартса, и полы его мантии взметали пыль, словно крылья огромной летучей мыши. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри него бушевал шторм. Просьба Темного Лорда была не просто прихотью — это была трещина в фундаменте всего, что они знали о нем. Тот, кто десятилетиями выжигал в себе всё человеческое, вдруг оказался связан магией, которую нельзя ни обмануть, ни подчинить. Горгулья у входа в кабинет директора отскочила в сторону еще до того, как Северус успел произнести пароль. Дамблдор ждал его. Альбус сидел за своим столом, и блеск магических приборов мягко отражался в его очках-половинках. На столе стояла нетронутая чашка чая. Когда Снейп вошел, директор поднял взгляд, и Северус заметил в нем непривычную тревогу. — Ты выглядишь так, Северус, будто увидел привидение, — негромко произнес Дамблдор. — Что-то случилось в мэноре? — Случилось нечто из ряда вон выходящее, Альбус, — Снейп опустился в кресло напротив, даже не дожидаясь приглашения. Его голос звучал хрипло. — Темный Лорд ищет кого-то, кому исполнилось шестнадцать тридцатого или тридцать первого июля. Дамблдор медленно отставил чашку. Его пальцы, один из которых был пугающе почерневшим, на мгновение замерли. — Имена шестнадцатилетних? — Директор нахмурился. —Он что, хочет избавиться от всех, кто хоть как-то попадает под пророчество? — Нет, Альбус. Всё гораздо хуже. — Северус подался вперед, понизив голос до шепота. — Он нашел свою родственную душу. Тишина, воцарившаяся в кабинете, стала почти осязаемой. Фоукс на жердочке издал тихий, печальный звук. Дамблдор, который, казалось, был готов к любому повороту событий, сейчас выглядел по-настоящему ошеломленным. — Соулмейт? У Тома? — Директор снял очки и начал протирать их краем мантии — жест, который он позволял себе только в моменты глубочайшего потрясения. — Магия связей древнее и сильнее любой темной магии, Северус. Если она признала в нем способность быть частью целого... это меняет всё. Или почти всё. — Он поручил мне поднять архивы, — продолжал Снейп. — Он уверен, что его «половина» — это какой-то забитый сирота, изгой, живущий среди маглов. Он уже видел несколько снов, Альбус. И он в ярости от того, что кто-то посмел причинить вред его соулмейту. Дамблдор резко замер. Его голубые глаза за стеклами очков вспыхнули острым, пронзительным светом. — Сирота, живущий среди маглов? Он сказал именно это, Северус? — Именно так. Он убежден, что это кто-то вроде него самого в юности. Когда я упомянул имя Поттера, он поднял меня на смех. Он считает Гарри изнеженным героем, который не способен на ту глубину страданий, которую он почувствовал через связь. Дамблдор поднялся и подошел к окну, глядя на темнеющее озеро. Его плечи казались тяжелее, чем обычно. — Какая ирония... — прошептал директор. — Том всегда видел только то, что хотел видеть. Он даже не догадывается, что ребёнок, которого он так презирает, провел первые десять лет своей жизни в чулане под лестницей. Он не знает, что боль, которую он почувствовал, — это боль Гарри. Я почти полностью уверен в этом. — Значит, это правда? — Снейп почувствовал, как к горлу подступает комок. — Поттер и Темный Лорд? После всего, что он с ним сделал? — Магия соулмейтов не выбирает удобных путей, Северус. Она выбирает те души, которые могут либо спасти друг друга, либо окончательно уничтожить. Том ищет жертву, несчастного подростка, не осознавая, что всё это время он сам был самым страшным кошмаром своей родственной души. Дамблдор обернулся. Его лицо было серьезным как никогда. — Ты должен отдать ему список. — Что?! — Снейп едва не вскочил. — Вы предлагаете мне собственноручно привести его к Поттеру? — Нет. Ты внесешь в список всех, кто подходит по дате. И Гарри будет там. Но мы должны надеяться на слепоту Тома. Он так сильно верит в образ Избранного, что может пропустить имя Гарри, ища кого-то более... незначительного. Однако, Северус, мы не можем скрывать это вечно. Связь будет крепнуть с каждой ночью. Сны станут отчетливее. Снейп смотрел на директора с нескрываемым ужасом. — Если он узнает... — начал Северус. — Если он узнает, что его соулмейт — это тот, кого он должен убить согласно пророчеству, мир содрогнется, — закончил за него Дамблдор. — Но сейчас наша задача — выиграть время. Иди, Северус. Составь список. И молись, чтобы Том Реддл продолжал верить в свои собственные заблуждения. Когда Снейп вышел, Дамблдор долго смотрел на портрет старого директора, висящий на стене. — Любовь или смерть, Альбус? — тихо спросил портрет Финеаса Найджелуса Блэка. — В случае с Томом, Финеас, — ответил Дамблдор, — я боюсь, что это будет и то, и другое одновременно. — Вы серьезно полагаете, Альбус, что магия родственных душ способна обуздать это чудовище? — голос Блэка прозвучал с его портрета со смесью скепсиса и удивления. — Мы говорим о человеке, который разделил свою душу на части. Осталось ли в нем хоть что-то человеческое, на что могла бы опереться эта связь? Альбус поднял взгляд на портрет. В глубине его голубых глаз, обычно искрящихся мягким светом, сейчас застыла печаль. — Это вопрос, который я задаю себе уже многие годы, Финеас, — мягко ответил Дамблдор. — Я наблюдал за Томом с его первого курса. Я видел его холодную жестокость, его жажду признания и то, с каким изяществом он манипулировал окружающими, скрывая под маской обаяния зияющую пустоту. Я всегда был тем, кто меньше всего верил в его исправление. Директор сделал паузу, глядя на свои сцепленные пальцы. — Но соулмейт — это не просто партнер. Это половина. Тот, кто видит тебя настоящего, со всеми твоими шрамами и демонами. Том всегда стремился к величию, к тому, чтобы быть выше всех, быть единственным и неповторимым. Но парадокс величия в том, что оно бесконечно одиноко. — И вы думаете, он променяет свое могущество на радости плотских утех с мальчишкой? — фыркнул Блэк, поправляя воротник своего камзола. — Нет, Финеас. Том всю жизнь искал подтверждения своей значимости. Сначала он доказывал это учителям, потом — Пожирателям Смерти, а затем и всему миру через террор. Но всё это — внешнее. Соулмейт же дает нечто иное. Быть значимым для своей «половины» — это фундаментальная потребность любого волшебника, даже с такой истерзанной душой, как у Тома. Дамблдор встал и медленно подошел к окну, за которым сгущались сумерки. — Я надеюсь... — он запнулся, и в его голосе проскользнула едва уловимая дрожь. — Я надеюсь, что когда он осознает, что его соулмейт — это юноша, которого он сам же и обрек на страдания, в нем проснется не только ярость, но и потребность искупить эту боль. Желание быть героем в глазах того, кто связан с тобой самой вечностью, — это мощная сила. Она способна заставить смягчиться даже самое черствое сердце. Я надеюсь, Том захочет быть для Гарри кем-то большим, чем просто палачом. Он захочет быть его защитником. — Вы неисправимый идеалист, Альбус, — проворчал Финеас, но в его тоне уже не было прежней желчи. — Это может закончиться либо спасением мира, либо его окончательным разрушением. — Я знаю, — тихо ответил Дамблдор, глядя на первую звезду, зажегшуюся над Запретным лесом. — Но магия дала им этот шанс. И сейчас это единственная нить, которая отделяет нас от полной тьмы. Директор прикрыл глаза. Он знал, что впереди их ждет шторм, и что Гарри придется пройти через испытания, к которым ни один шестнадцатилетний подросток не должен быть готов. Но где-то там, в глубине души, он искренне желал Тому Реддлу того, чего тот был лишен с самого рождения — возможности по-настоящему быть любимым кем-то.

***

Дни на Тисовой улице слились в одну бесконечную серую полосу. Гарри существовал в странном оцепенении, почти не реагируя на окрики дяди Вернона или придирки тети Петунии. Для него реальный мир — с его стрижеными газонами и запахом жареного бекона — стал призрачным и плоским. Настоящая жизнь теперь начиналась лишь тогда, когда он закрывал глаза и позволял магии связи утянуть его в прошлое. Каждая ночь становилась новым болезненным откровением. Связь больше не показывала ему короткие вспышки; она затягивала его в самую гущу жизни того незнакомца, чью душу он разделял. В третью ночь он увидел замок. Гарри чувствовал себя счастливым, от того, что впервые в жизни надел чистую, новую одежду, не принадлежавшую раньше никому другому. В груди его родственной души клокотал восторг, настолько сильный, что перехватывало дыхание. Это было чувство триумфа — он наконец-то вырвался из серых стен приюта, которые его душили. Гарри ощущал, как пальцы ребенка сжимают тонкую палочку — в этом жесте было столько надежды и жажды признания, что у Гарри защемило сердце. Гарри проснулся с тяжелым чувством. Ему было страшно от того, насколько знакомым казалось это одиночество. Он сам когда-то так же замирал перед входом в Большой зал, не веря своему счастью. Но если Гарри искал в магии защиту, то этот мальчик искал в ней способ больше никогда не быть слабым. Потом сны стали темнее. Его родственная душа стала старше — это был юноша с вечно холодными руками и безупречно выглаженной одежде. Он сидел в окружении других студентов, и Гарри чувствовал, как его соулмейт искусно носит свою маску — вежливого, безупречного лидера. Но под этой маской скрывались бездонная, пугающая пустота и презрение. Юноша из сна не дорожил теми, кто сидел рядом. Он презирал их за слабость, за глупые шутки и мелкие цели. Для него они были лишь тенями, массовкой в его личной истории. В следующую ночь Гарри ощутил первую настоящую тьму. Его родственная душа читал старый свиток, и его пальцы подрагивали от возбуждения. Он искал знания, которые позволили бы ему никогда не исчезнуть, никогда не стать прахом, как те несчастные, чьи дома рушились от взрывов в его памяти. Гарри метался по кровати, чувствуя, как его собственная душа содрогается от соприкосновения с этими до жути мерзкими фолиантами. Он хотел остановить его, докричаться, сказать, что такая сила всегда требует слишком многого взамен, но юноша во сне лишь плотнее сжимал губы, уходя всё глубже в свои темные изыскания. Днем Гарри пытался отвлечься, но образ его соулмейта преследовал его. Он начал непроизвольно копировать его повадки: сидеть ровнее, говорить тише и внимательнее наблюдать за людьми. Это пугало его до дрожи. Вчерашний сон был самым странным. Он увидел своего соулмейта в кабинете какого-то пожилого волшебника. Пахло дорогим табаком и засахаренными фруктами. Юноша улыбался — той самой безупречной улыбкой, которая заставляла взрослых верить каждому его слову. Он задавал вопросы, мягко прощупывая границы дозволенного, выманивая секреты, которые не предназначались для его ушей. Гарри чувствовал через связь, как этот юноша упивается своей способностью манипулировать. Но в конце сна, когда тот вышел в пустой коридор и остановился у окна, глядя на темный лес за стеклом, Гарри ощутил внезапный, острый укол тоски. Он внезапно почувствовал, что чего-то — или кого-то — мучительно не хватает. Какой-то части его самого, которой не было нигде. Он смотрел в пустоту, не зная, что ищет свою родственную душу, которая родится лишь через многие десятилетия. «Где-то должен быть кто-то... кто поймет меня настоящего», — мимолетная, почти забытая мысль пронеслась в сознании соулмейта. Гарри проснулся в предрассветных сумерках. Его подушка была влажной, а шрам пульсировал тупой, ноющей болью. Он сел на кровати, обхватив колени руками. Теперь он знал о своем соулмейте намного больше. Он видел, как рождалась эта холодность, и понимал, что в её основе лежали те же чувства, что жили в нем самом: страх одиночества и жажда найти свое место в мире. — Мы с тобой так похожи, — прошептал Гарри в темноту. Он понимал, что с каждой ночью он всё сильнее привязывается к этому загадочному человеку из прошлого. Магия соулмейтов медленно стирала границы между «сейчас» и «тогда», оставляя лишь двоих людей, спаянных общим, темным одиночеством. Гарри всё еще не знал его имени, но он чувствовал его боль, как свою собственную.