Пока ты мне снишься

Вечер принес с собой долгожданный список. Северус Снейп, как и было приказано, доставил пергамент в Малфой-мэнор. В списке значилось тридцать два имени — тридцать два подростка, чей шестнадцатый день рождения пришелся на тридцатое или тридцать первое июля. Волдеморт не стал дожидаться следующей ночи. Ощущение того, что его соулмейт где-то рядом, в пределах досягаемости, жгло его сильнее, чем когда-либо. Ему нужно было увидеть их всех. Собственными глазами. Накинув на себя дезиллюминационные чары такой силы, что он буквально растворился в воздухе, став прозрачным искажением пространства, Темный Лорд покинул поместье. Для него не существовало границ и запертых дверей. Он перемещался от одного адреса к другому, словно сама Смерть, собирающая жатву, но на этот раз его целью была не жизнь. Первый адрес привел его в крошечный городок на севере Англии. Маглорожденный сирота, живущий с бабушкой. Волдеморт скользнул в полумрак душной гостиной. Старуха дремала перед телевизором, а мальчишка на кухне увлеченно читал учебник по заклинаниям. Один взгляд на его упитанное, спокойное лицо — и Том почувствовал разочарование. Здесь не было и следа того надломленного, колючего одиночества. Здесь не было ярости, скрытой под кожей. Этот ребенок не подходил. Он был слишком... счастливым. Волдеморт перемещался дальше. Он методично вычеркивал из своего мысленного списка тех, кто жил в полных, любящих семьях. Он искал конкретную картину: опекуны. Дядя, тетя и еще один ребенок в семье — тот самый, кто во снах издевательски смеялся, пока его соулмейт корчился на полу. Он посетил дом в пригороде Бристоля. Там жил полукровка под опекой родственников матери. Волдеморт замер в тени коридора, наблюдая, как семья садится ужинать. Дядя громко смеялся, тетя заботливо подкладывала племяннику добавку. «Нет», — ядовито подумал Том. — «Это не те маглы. Эти — слишком человечны». В его снах магловские опекуны были воплощением безразличия и жестокости. Он искал людей, которые смотрели бы на волшебного ребёнка со страхом или презрением. Он искал брезгливость и ненависть, застывшие в воздухе. К середине ночи список поредел. Волдеморт чувствовал, как внутри него закипает раздражение. Он посетил уже пять адресов, где условия проживания теоретически совпадали с его видениями, но ни один из подростков не подходил под тот образ, который у него сложился. «Где же ты?» — безмолвно вопрошал он, стоя на ночной улице очередного магловского поселка. — «Где прячется та душа, что была удостоена разделить со мной моё прошлое?» Он намеренно оставлял самые «громкие» имена на потом. В конце списка, почти незаметно, значился Литтл-Уингинг, Тисовая улица. Волдеморт замер, глядя на пергамент. Гарри Поттер. Тот самый «золотой мальчик». В памяти всплыл насмешливый голос Снейпа: «Он родился тридцать первого июля». Том снова скривился. Идея того, что Поттер — его соулмейт, по-прежнему казалась ему нелепой шуткой. Поттер жил у родственников, это правда. И у него были дядя и тетя. Но Дамблдор никогда бы не допустил, чтобы его драгоценный герой страдал так, как страдал мальчик из снов. «Поттера балуют. Его боготворят. Он не может знать, что такое старая одежда и чулан под лестницей», — убеждал себя Волдеморт, аппарируя к следующему адресу, стараясь отогнать странное, липкое предчувствие, которое начало подниматься из глубины его сознания. Оставалось всего несколько имен. И чем меньше их становилось, тем сильнее сужалось кольцо вокруг того единственного места, которое он так отчаянно хотел проигнорировать.

***

Ночной воздух Суррея был пропитан запахом свежескошенной травы. Для Лорда Волдеморта этот запах был тошнотворным. Он перемещался между одинаковыми, словно отштампованными домами, чувствуя, как внутри закипает ледяное разочарование. Из тридцати двух имен осталось лишь одно, которое он намеренно отодвигал до самого конца, надеясь, что оно окажется лишним. Литтл-Уингинг. Тисовая улица, дом четыре. Волдеморт аппарировал в тенистую аллею, скрытый дезиллюминационными чарами. Он ожидал увидеть типичный магловский дом — такой же безвкусный, как и остальные. Но когда он повернул голову в сторону нужного адреса, его магия наткнулась на глухую, непреодолимую стену. Там, где согласно логике и нумерации должен был стоять дом номер четыре, не было ничего. Лишь пустой участок земли, заросший сорняками, который взгляд обычного человека просто игнорировал. Том замер, и его нечеловеческие черты исказились в гримасе ярости. «Защита крови», — прошипел он про себя. Он не мог видеть дом. Он не мог войти. Древнее заклинание Лили Поттер, подпитанное присутствием кровных родственников, создавало идеальный кокон, который буквально вырезал это место из реальности для любого, кто желал Гарри Поттеру зла. Отчаяние, острое и холодное, кольнуло его под ребра. Если он не может увидеть этот дом, значит ли это, что его поиски зашли в тупик? Мысль о том, что ему придется расширить круг и проверить сотни домов всех подростков Британии, рожденных тем летом, казалась невыносимой. Это заняло бы недели, месяцы... А связь крепла с каждым днем, терзая его чужими снами. «Поттер не может быть им», — твердил он себе, расхаживая по тротуару напротив невидимого дома. — «Это невозможно. Мой соулмейт — нежеланный подкидыш. Он живет в мире, полном безразличия и ненависти. Поттер же — это символ света, он обязан жить в безопасности и комфорте». Волдеморт решил ждать. Время для него давно потеряло привычное значение. Он затаился в тени раскидистого каштана, превратившись в неподвижное изваяние. Он ждал, пока ночь сменится рассветом, пока маглы начнут выходить из своих одинаковых коробок, чтобы отправиться на работу. Солнце поднялось высоко, заливая улицу безжалостным светом. Наступило девять утра, десять, одиннадцать... Волдеморт чувствовал, как его терпение истощается, превращаясь в чистую, концентрированную ярость. Он уже готов был аппарировать прочь, признав поражение, как вдруг пространство перед ним дрогнуло. Воздух подернулся дымкой, словно от жара, и прямо из пустоты, из того самого «ничего», которое он видел всю ночь, проступил силуэт. Это был Гарри Поттер. Но он не был похож на того борца света, которого Волдеморт видел в Министерстве. На нем была огромная, явно с чужого плеча футболка, поношенные джинсы и стоптанные кроссовки. Его плечи были опущены, а взгляд, устремленный в землю, был полон той самой беспросветной тоски и усталости, которую Том ощущал в своих снах. В его руках была зажата какая-то старая книга, и он прижимал её к себе так, словно это была единственная ценная вещь во всей вселенной. Волдеморт затаил дыхание. Его красные глаза расширились. Гарри медленно пошел вдоль улицы, направляясь в сторону небольшого парка, явно не замечая присутствия невидимого наблюдателя. Его движения были вялыми, почти механическими. Волдеморт скользил следом за Поттером, словно бесплотная тень. В его сознании всё еще высилась стена отрицания: логика диктовала, что Гарри Поттер — последний человек на земле, который мог бы оказаться его родственной душой. Но отчаянная потребность узнать правду заставляла его идти по следу. Он хотел увидеть, как живет «Золотой мальчик», чтобы окончательно вычеркнуть его имя из списка и продолжить поиски. Они миновали небольшой детский парк и подошли к приземистому кирпичному зданию городской библиотеки. Волдеморт с холодным прищуром наблюдал, как Поттер толкает тяжелую дверь. Внутри пахло старой бумагой и пылью — запахи, которые Том когда-то находил утешительными в свои школьные годы. Гарри медленно подошел к высокой стойке. — Добрый день, миссис Грин. Я принес «Очерки истории Лондона», — его голос звучал глухо и надтреснуто, лишенный всякой юношеской звонкости. — О, Гарри, ты прочитал её так быстро? — пожилая библиотекарша сочувственно посмотрела на него поверх очков. — Ты выглядишь ужасно, дорогой. Твоя тетя обмолвилась в магазине, что ты совсем не спишь. Может быть, тебе стоит попить травяного чаю? Гарри лишь натянуто улыбнулся — эта улыбка больше походила на болезненную судорогу. Не вступая в диалог, он забрал свой читательский билет и быстро, почти бегом, скрылся в лабиринте стеллажей. Волдеморт последовал за ним. Он заметил, как Поттер сутулится, словно стараясь стать меньше, незаметнее — повадка, слишком знакомая самому Тому по приюту Вула. Когда Поттер остановился в секции истории, Волдеморт замер в нескольких шагах. Отсюда он мог рассмотреть подростка без помех. Под глазами Гарри залегли глубокие, свинцово-черные тени, кожа казалась болезненно бледной. Но больше всего Волдеморта поразили его руки. Они заметно подрагивали — мелкий, лихорадочный тремор, который обычно бывает при крайнем нервном истощении или пережитом ужасе. Гарри дрожащими пальцами вытащил несколько тяжелых томов и направился к самому дальнему столу в углу. Волдеморт бесшумно встал за его плечом, склонившись над страницами вместе с ним. Это была детальная хроника Второй мировой войны. С ледяным спокойствием, которое постепенно сменялось острым вниманием, Волдеморт наблюдал, как Поттер лихорадочно листает главы о бомбардировках Лондона. Пальцы юноши замерли на черно-белой фотографии разрушенного жилого квартала. Гарри открыл папку с архивными копиями газетных вырезок сороковых годов. Его дыхание стало частым и поверхностным. Он не просто читал — он искал что-то конкретное. Что-то, что не давало ему спать. Внезапно Гарри замер. Его указательный палец остановился на мелкой строчке в списке гражданских лиц, погибших при обстреле Ист-Энда. «Уильям (Билли) Стаббс, 15 лет. Воспитанник приюта Вула. Погиб 21 июля 1940 года». Гарри издал задушенный, надломленный звук — не то всхлип, не то стон. Он резко закрыл лицо ладонями, и его плечи затряслись в беззвучном рыдании. — Это правда... — прошептал он, и голос его сорвался. — Боже, это всё было на самом деле. Волдеморт почувствовал, как внутри него что-то сдвинулось с мертвой точки. Магия не подсказывала ему ответ, но факты выстраивались в безупречную, беспощадную цепочку. Зачем Гарри Поттеру, герою магического мира, искать имя никчемного магловского сироты из сороковых годов? Откуда ему знать про Билли Стаббса — мальчика, чье имя Том не произносил десятилетиями? Единственным способом узнать об этой смерти было увидеть её. Увидеть теми самыми глазами, которые смотрели на Билли в тот день. Его глазами. Этот измученный подросток в обносках, который сейчас оплакивал его, Тома Реддла, прошлое, не был «Золотым мальчиком». Он был его родственной душой. Тем, кто видел его детство, его страх и годы борьбы. Гарри не уходил. Он цеплялся за архивные папки так, словно в этих пожелтевших листах был заперт единственный способ выжить. Волдеморт стоял в шаге от него, невидимый и неподвижный, но внутри него в этот момент рушился мир. Он наблюдал, как Поттер, утерев слезы рукавом заношенной кофты, снова поднялся и направился к стойке. — Миссис Грин... — голос Гарри дрожал от сдерживаемого волнения. — Вы не знаете, где я могу найти списки... полные списки воспитанников приютов того времени? Конкретно приюта Вула. Его больше нет, я знаю, но архивы ведь должны были сохраниться? В мэрии или, может быть, в церковных книгах? Библиотекарша печально покачала головой, что-то объясняя о муниципальных архивах и сложности поиска документов полувековой давности. Волдеморт не слушал её. Он смотрел на Гарри. «Зачем тебе это?» — кричало всё его существо. — «Зачем ты ищешь меня там, где я сам похоронил себя заживо?» Тот факт, что его родственной душой оказался Гарри Поттер, обрушился на него не как откровение, а как приговор. Впервые за многие десятилетия Лорд Волдеморт почувствовал не ярость, а глубокое отчаяние, которое медленно затапливало его разум. Он вспомнил Годрикову Впадину. Вспомнил холодный свет зеленого луча и крик женщины, которую он убил, даже не задумываясь. Он вспомнил кладбище, где он с наслаждением вонзал палец в шрам этого самого мальчишки, наслаждаясь его криками. «Это моя расплата», — эта мысль была такой горькой, что Том едва не закашлялся. Он всегда считал себя выше морали, выше понятий о грехе и возмездии. Но магия соулмейтов, эта древняя сила, не знала компромиссов. Она связала его — величайшего темного мага — с тем единственным существом, чью жизнь он собственноручно превратил в руины. Гарри вернулся к столу, понурив голову. Его надежда найти имя «того парня» угасала на глазах. Поттер еще не понимал, что ищет человека, который прямо сейчас стоит за его спиной и мечтает, чтобы этой связи никогда не существовало. Волдеморт смотрел на худую шею подростка, на его взъерошенные волосы, и чувствовал, как остатки его надежды на «своего человека» превращаются в пепел. Он ведь мечтал о союзнике. О ком-то, кто станет его отражением, кто разделит с ним трон и бессмертие. А вместо этого магия указала на мальчика, который каждое утро просыпается с ненавистью к нему в сердце. Как он сможет посмотреть Гарри в глаза, когда тот узнает правду? Как он объяснит соулмейту, что все те сны, сближавшие его с родственной душой, принадлежат монстру, убившему его родителей? «Магия не ошибается», — твердил он себе, и это было самым страшным. — «Она нашла во мне что-то, что созвучно с тобой». Впервые в жизни Волдеморт почувствовал себя проигравшим. Он мог завоевать Министерство, мог уничтожить Дамблдора, но он никогда не сможет стереть ту гору трупов, что легла между ними. Его родственная душа была его главной жертвой. Гарри закрыл книгу. Его лицо было бледным и осунувшимся. Он выглядел так, будто готов был сдаться. Волдеморт увидел, как Поттер осторожно коснулся корешка книги, словно прощаясь с тем мальчиком из сороковых годов, которого он так часто видел в своих снах. — Прости... — едва слышно прошептал Гарри, обращаясь к пустоте. И Волдеморт, скрытый тенями, почувствовал, как его собственное сердце — или то, что от него осталось — пропустило удар. Это «прости» предназначалось ему. Тому маленькому сироте, который когда-то плакал под вой сирен. Отчаяние сменилось глухой, ноющей тоской. Он стоял посреди магловской библиотеки, могущественный и бессмертный, но ужасно несчастный. Его соулмейт оплакивал его судьбу, не зная всей правды.

***

Путь назад, к Тисовой улице, казался Гарри бесконечным. Ноги налились свинцом, а в голове набатом стучало имя того мальчика из архивов. Каждое дерево, каждый аккуратно подстриженный куст пригорода казались теперь фальшивыми декорациями. Волдеморт следовал за ним, невидимый и безмолвный. Он наблюдал за поникшими плечами Поттера, за тем, как тот спотыкается на ровном месте, и каждое это движение отзывалось в нем глухой, ноющей болью. Он видел не врага — он видел измученную часть самого себя, которую он сам же и обрек на эти страдания. Когда они приблизились к дому номер четыре, Гарри внезапно замер. У калитки, озаренный лучами заходящего солнца, стоял Альбус Дамблдор. Его высокая фигура в лиловой мантии выглядела здесь, среди одинаковых кирпичных коробок, совершенно инородно. Гарри остановился, тяжело дыша. Дамблдор поднял на него взгляд, и в глубине его глаз за стеклами очков-половинок отразилась такая пронзительная грусть, что Гарри невольно сжался. Директор не стал спрашивать, где он был и почему его глаза покраснели от слез. Он лишь приподнял свою здоровую руку. — Здравствуй, Гарри, — его голос был тихим и мягким. — Мне жаль прерывать твой вечер, но боюсь, нам нужно кое-куда отправиться. У меня есть к тебе небольшая просьба. Гарри кивнул, не в силах сопротивляться. Он чувствовал себя пустым сосудом. — Я... мне нужно переодеться, сэр. Я быстро. Он взбежал в свою комнату, лихорадочно стянул растянутую футболку Дадли и натянул более-менее приличную рубашку. Они аппарировали, когда сумерки уже окончательно поглотили небо. Холодный воздух ударил в лицо, и Гарри обнаружил себя стоящим на холме перед старым, увитым плющом особняком. — Нам сюда, — коротко пояснил Дамблдор. Внутри дома царил хаос. Перевернутая мебель, выбитые двери, пятна на стенах... Но стоило Дамблдору коснуться палочкой кресла, как оно вдруг превратилось в грузного, невысокого человека с пышными усами и испуганными глазами. — О, Альбус... — выдохнул человек, отряхивая пиджак. — Ты всегда умел испортить эффектное появление. Волдеморт, стоявший в тени у дверного проема, почувствовал, как внутри него всё заледенело. Гораций Слизнорт. Тот самый человек, кто поведал ему о крестражах. Пока Дамблдор вел неспешную беседу, пытаясь убедить старого зельевара вернуться в Хогвартс, Гарри стоял посередине комнаты в полном оцепенении. Он не слышал слов о должностях и зарплатах. Его взгляд был прикован к лицу Слизнорта. «Я знаю его», — билось в голове Гарри. — «Тот кабинет... запах ананасов и табака... Это он. Он был его учителем» Гарри покачнулся. Слизнорт, заметив его состояние, обернулся и расплылся в приветливой, но слегка маслянистой улыбке. — А это, полагаю, знаменитый Гарри Поттер? О, вы так похожи на отца, мой мальчик, но глаза... глаза вашей матери. Лили была одной из моих лучших учениц! Гарри смотрел на него, и перед его глазами накладывались друг на друга две реальности. Добродушный старик перед ним и тот же человек из сна, напуганный и льстивый, открывающий запретные двери перед молодым юношей с холодным взглядом. Волдеморт наблюдал за этой сценой, чувствуя, как его охватывает паника. Если Гарри узнал Слизнорта, значит, он видел те самые ключевые моменты. Значит, Поттер уже на пороге понимания того, кем является его родственная душа. Дамблдор подошел к Гарри и мягко положил руку ему на плечо. — Гарри, ты в порядке? Ты выглядишь так, будто увидел привидение. Гарри с трудом сглотнул. Его трясло. — Сэр... — он перевел взгляд на директора, и в его глазах отразился страх. — Я... я просто очень устал. Волдеморт, сжав кулаки, смотрел на Гарри и впервые в жизни молился всем богам, чтобы мальчишка промолчал. Чтобы эта хрупкая нить, связывающая их, не оборвалась под тяжестью правды прямо сейчас, в этом пыльном доме. Гораций Слизнорт, почуяв интерес со стороны Избранного, заметно оживился. Его страх перед Пожирателями Смерти на мгновение отступил, вытесненный его главной страстью — коллекционированием талантов и громких имен. — Пойдемте же, мой мальчик, я кое-что вам покажу, — суетливо проговорил он, увлекая Гарри к комоду, заставленному множеством рамок. Волдеморт, застывший в углу комнаты, словно изваяние, наблюдал за этой сценой с нарастающим отвращением. Эта полка... он помнил её. Когда-то и его портрет занимал там почетное место. Гораций не менялся: всё те же трофеи, всё то же желание греться в лучах чужой славы. — Вот, посмотрите, — Слизнорт указал на колдографию очаровательной девушки с густыми рыжими волосами и невероятно живыми глазами. — Ваша мама, Лили. Одна из самых ярких моих учениц! Поразительная интуиция в зельеварении. Она была душой любой компании... Гарри замер, глядя на фото. Его пальцы непроизвольно потянулись к стеклу, но он вовремя отдернул руку. Волдеморт видел, как челюсти подростка сжались. В сердце Тома в этот момент что-то болезненно провернулось. Он смотрел на женщину, которую сам лишил жизни, и видел, как её сын — его родственная душа — пытается через этот снимок нащупать связь с семьей, которую он, Волдеморт, уничтожил. — А вот здесь, — Гораций перевел палец на фото юноши с тонкими, аристократичными чертами лица, — Регулус Блэк. Чудесный молодой человек, очень способный. Из очень древнего рода, разумеется. Жаль, его старший брат, Сириус, никогда не проявлял интереса к моему «Клубу Слизней». Он был... — Слизнорт замялся, подбирая слова, — ...более мятежной натурой. При упоминании этого имени Гарри словно ударили под дых. Он резко выпрямился, и в его глазах, до этого полных тоски по матери, вспыхнула острая, свежая боль. — Сириус был моим крёстным, — произнес он. Гораций вздрогнул. Его самодовольная улыбка погасла почти мгновенно. — О, — выдохнул он и неловко кашлянул, — да… конечно. Я… я слышал о случившемся в Министерстве. Ужасная, просто ужасная потеря. Гарри сжал губы. — Он не был виновен в смерти моих родителей, — сказал он после короткой паузы. — Но он погиб так и не получив заслуженного оправдания. Слизнорт кивнул, избегая смотреть ему в глаза. — Да, да, разумеется. Иногда жизнь бывает несправедлива даже к лучшим из нас, — пробормотал он. — Сириус Блэк всегда шёл против течения. Такие люди редко доживают до спокойной старости. — Профессор... — Гарри обернулся к Дамблдору, и в его взгляде была такая мольба о спасении, что даже старый директор на мгновение отвел глаза. — Я думаю, нам пора, Гораций, — мягко прервал коллегу Дамблдор. — Гарри нужно отдохнуть. Когда они вышли на прохладный ночной воздух, Волдеморт последовал за ними, чувствуя, как внутри него растет тяжелое, удушливое чувство вины — чувство, которому не должно было быть места в его черном сердце. Ночной воздух Литтл-Уингинга казался неподвижным и тяжелым, как холодная вода. Дамблдор и Гарри материализовались на пустой дорожке Тисовой улицы. Гарри выглядел так, словно его удерживала в вертикальном положении только железная воля — он едва переставлял ноги, его лицо в свете уличных фонарей казалось восковой маской. — Иди отдыхать, Гарри, — мягко произнес директор, положив руку на плечо юноши. — Тебе нужно поспать. Гарри лишь кивнул, не в силах выдавить ни слова, и побрел к дому номер четыре. Его фигура скрылась за дверью, и на улице воцарилась противоестественная тишина. Волдеморт, всё еще скрытый дезиллюминационными чарами, замер у садовой ограды. Он собирался дождаться, пока Дамблдор уйдет, чтобы остаться наедине со своими мыслями, но старый волшебник не спешил аппарировать. Вместо этого он медленно достал свой делюминатор, щелкнул им, погружая участок улицы в густую, непроглядную тьму, и повернулся лицом прямо к тому месту, где стоял Том. — Ты можешь отменить чары, Том, — негромко произнес Дамблдор. Его голос не был враждебным, в нем слышалась лишь безграничная усталость. — Твоя магия сейчас настолько нестабильна, что фонит в пространстве. Воздух дрогнул, и дезиллюминационные чары осыпались искрами. Волдеморт предстал перед директором — высокий, бледный, с красными глазами, в которых сейчас вместо привычного высокомерия отражалось нечто, похожее на загнанную в угол ярость. — Ты знал, — прошипел Волдеморт, и его голос сорвался на змеиное шипение. — Ты знал, что это он. — Я догадывался, Том, — Дамблдор сделал шаг вперед, не вынимая палочки. — Магия редко ошибается, хотя её ирония порой бывает жестокой. Ты искал того, кто поймет твою тьму. И ты нашел его в мальчике, которого сам же превратил в сироту. Волдеморт дернулся, словно от удара. — Он видит сны о моей жизни, старик! — Том подался вперед, и его лицо исказилось. — Он пытается узнать моё имя с помощью архивов, надеясь спасти того ребенка, которым я был... Неужели ты хотел, чтобы он узнал меня с этой стороны? — Мои желания здесь ни при чем, — покачал головой Дамблдор. — Это магия родственных душ. Она обнажает всё, что мы так тщательно прячем. Ты хотел соулмейта? Вот он. Твоё зеркало. Твоя единственная возможность искупить содеянное. — Искупить? — Волдеморт издал сухой, резкий смешок. — Ты предлагаешь мне покаяться перед мальчишкой, чья семья погибла по моей вине? Мальчишкой, которого я пытал? — Я предлагаю тебе посмотреть правде в глаза, — Дамблдор подошел совсем близко, так что Том мог видеть каждую морщинку на его лице. — Ты не сможешь убить его. И ты не сможешь оставить его в покое. Теперь каждое его страдание будет твоим. Каждая его слеза будет обжигать твою душу. Я знаю, о чем говорю, Том. Волдеморт молчал, и его дыхание вырывалось из груди с присвистом. Он чувствовал, как защита дома Поттера давит на него, но осознание слов Дамблдора давило еще сильнее. — Береги его, Том, — вдруг совсем тихо сказал директор. — Не потому, что я тебя об этом прошу. А потому, что если ты сломаешь его окончательно, ты уничтожишь и то немногое, что осталось от тебя настоящего. — Я не позволю ему узнать, кто я, — глухо отозвался Волдеморт. — Сны станут яснее, — печально отозвался Альбус. — Он уже узнал Горация. Скоро он увидит там еще кого-то. Возможно, даже сцену убийства своих родителей. И тогда, Том, тебе придется сделать выбор, которого ты так боялся всю свою жизнь: остаться Лордом Волдемортом или попытаться стать кем-то, кого этот мальчик сможет хотя бы не ненавидеть. Дамблдор в последний раз взглянул на Тома — взгляд был полон странного сочувствия, которое злило Волдеморта больше всего на свете. Директор щелкнул делюминатором, возвращая свет уличным фонарям, и с негромким хлопком аппарировал. Волдеморт остался стоять один на пустой улице. Он посмотрел на пустое место, где должен был находиться дом Поттера, чувствуя, как его собственная магия тянется к этому дому, преодолевая любые преграды. «Ты — моя погибель», — подумал он, и эта мысль больше не вызывала ярости. Только бесконечную, невыносимую тоску.