Пока ты мне снишься

Той ночью сон Гарри был иным. Вместо мягкого, туманного погружения в чужое прошлое, сознание бесцеремонно выдернуло его из постели и швырнуло в эпицентр стихийного бедствия. Гарри открыл глаза и обнаружил себя стоящим в центре роскошной, залитой лунным светом комнаты. Но роскошь эта гибла на глазах. Волдеморт был в ярости. Это не был тот гнев, к которому Гарри привык; это было первобытное, неконтролируемое бешенство, граничащее с безумием. Темный Лорд метался по залу, и его магия, сорвавшаяся с цепи, крушила всё на своем пути. С оглушительным звоном лопнули витражные окна, осыпая пол сверкающим дождем из острого стекла. Гарри вскрикнул, чувствуя, как по его собственному предплечью проносится фантомная боль от пореза. Волдеморт схватил тяжелую напольную вазу — бесценный артефакт эпохи Возрождения — и с диким рычанием разбил её о стену. Он не использовал палочку. Он крушил вещи руками и стихийной магией, пачкая бледную кожу в пыли и осколках, словно хотел физически ощутить сопротивление материи. Тяжелый дубовый стол подлетел к потолку и с треском рухнул, разлетаясь в щепки. Картины в позолоченных рамах вспыхивали черным пламенем и осыпались пеплом. Гарри хотел зажать уши руками, но вспомнил, что сейчас находится в теле Темного Лорда и может всего лишь видеть его глазами. Эмоции Волдеморта просачивались сквозь черепную коробку, выжигая всё внутри. Отчаяние. Оглушительное, черное отчаяние. Ненависть к самому себе. Ощущение ловушки, из которой нет выхода. Волдеморт остановился посреди разгромленной комнаты, тяжело дыша. Его плечи содрогались. «За что?!» — этот безмолвный крик Волдеморта был такой силы, что Гарри внутри его сознания невольно отшатнулся. Темный Лорд резко обернулся, и его алые глаза, полные слез ярости и невыносимой муки, на мгновение уставились в единственное уцелевшее зеркало. На секунду Поттеру показалось, что Волдеморт видит его. Гарри дернулся, когда очередная волна магии взорвала массивную люстру под потолком. Он проснулся рывком, захлебываясь криком, который так и не сорвался с губ. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Белье было насквозь мокрым от ледяного пота, а шрам не просто ныл — он горел так, словно к нему приложили раскаленное клеймо. Гарри сел в темноте, обхватив голову руками. Его трясло в крупной, неуправляемой дрожи. — Что это, чёрт возьми, было... — прошептал он, кусая губы. Гарри посмотрел на свои руки в лунном свете, ожидая увидеть на них кровь и осколки стекла, но они были чистыми… Утро после путешествия в сознание Волдеморта было невыносимым. Гарри чувствовал себя так, словно его пропустили через камнедробилку. Каждое движение отдавалось пульсирующей болью в шраме, а перед глазами всё еще стояло чудовище, смотревшие на него из зеркала. Гарри был в полном замешательстве. В этот раз что-то было не так. Ярость Волдеморта была направлена не на врагов, она была направлена внутрь. Больше всего Гарри пугало то, что его недавние сны о родственной душе и эти жестокие кадры из сознания Волдеморта начали сливаться в одно вязкое ощущение боли в груди. Шрам горел не переставая. Около полудня, когда Гарри вяло ковырял вилкой яичницу под тяжелым взглядом дяди Вернона, в окно кухни постучали. Это была сипуха Гермионы. Схватив сверток, Гарри взлетел к себе в комнату и запер дверь. Под оберткой лежала массивная книга «Узы родственных душ: Трактат о ментальных резонансах» и пухлый конверт. Гарри развернул письмо. «Дорогой Гарри! Я отправила книгу сразу же, как только получила твою сову. Честно говоря, твой вопрос о ментальной связи между родственными душами меня очень обрадовал. Если я все правильно поняла, то я ужасно за тебя рада! Как ты, Гарри? Как твой шрам и кошмары? Я очень надеюсь, что Дурсли не слишком тебя донимают. Я уже несколько дней гощу в "Норе" у Уизли. Здесь, как всегда, шум и гам, Рон постоянно спорит с Фредом и Джорджем, но мы все очень по тебе скучаем. Миссис Уизли постоянно спрашивает, достаточно ли ты ешь, и готовит планы твоего скорейшего "вызволения" оттуда. Надеюсь, мы увидимся совсем скоро! Гарри, прочитай внимательно эту книгу. Это самое полное издание, которое я смогла найти. В ней сказано, что если ваша связь становится достаточно крепкой, вы можете вступить в абсолютный резонанс. Если один из пары испытывает сильную физическую или эмоциональную боль, другой может начать чувствовать то же самое. В Разделе 4 написано, что на пике связи барьеры рушатся, и ты можешь видеть не просто образы, а настоящее своей пары. Напиши мне скорее и расскажи, что именно ты видел в своих снах. Мы все очень переживаем за тебя. С любовью, Гермиона». Гарри опустил письмо на колени. Его пальцы коснулись обложки книги, и он поудобнее устроился на кровати, прислонившись спиной к холодной стене. Страницы были тонкими, как папиросная бумага, и пахли старым деревом и сухими травами. Он пролистал вступление и сразу перешел к интересующему его разделу. Его взгляд зацепился за выделенный курсивом абзац: «Ментальный мост между родственными душами не является статичным. Это живая материя, растущая пропорционально духовному сближению или пережитым потрясениям. В моменты, когда одна из душ достигает критической точки страдания, барьеры истончаются до прозрачности, превращая двух людей в единое целое». Гарри сглотнул. Он вспомнил вчерашний сон. Тот погром в комнате, те осколки ваз и люстр... Он отчетливо чувствовал, как гнев Волдеморта обжигает его изнутри. — Это было другое, — прошептал он сам себе. Вчерашнее проникновение в мысли Темного Лорда казалось привычным, хоть и пугающе интенсивным. Он уже видел такое раньше: когда нападали на мистера Уизли и когда его заманили в Министерство. Это была их обычная связь — проклятие в шраме, магия, которая просто транслировала ярость Волдеморта. Но сны о его родственной душе были совершенно другими. Они были теплыми, горькими и какими-то... человечными. Он перелистнул страницу и наткнулся на новую цитату: «Абсолютный резонанс — это высшая стадия связи. На этом этапе пары перестают видеть метафорические образы или разрозненные воспоминания прошлого. Им открывается Настоящее. Родственная душа буквально проваливается в тело партнера, чувствуя биение его сердца и холод воздуха в комнате. В этот момент скрыться невозможно: вы обнажены друг перед другом больше, чем в акте самой глубокой близости». Гарри замер, обдумывая эти слова. «...Если вы чувствуете сопричастность и желание защитить того, чьими глазами смотрите на мир, — это голос вашей души, зовущий свою пару». Гарри отложил книгу, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Слова об «абсолютном резонансе» и «сопричастности» не выходили у него из головы. Он снова и снова возвращался к образу своей родственной души. Мысли, которые он раньше гнал от себя, сложились в единую, пугающую картину. Волдеморту тоже около восьмидесяти. Гарри вскочил с кровати, задыхаясь от внезапного приступа клаустрофобии. Сердце колотилось в горле. Он вспомнил вчерашнее проникновение в разум своего врага — погром, ярость, летящие осколки... А что, если это не были две разные связи? Что, если в этот раз он проник в голову к Волдеморту не через шрам? — Нет, — прошептал он, вцепившись в спинку стула. — Это не может быть он. Магия не могла... не могла связать меня с ним. Но разум уже не мог остановиться. Ему нужны были доказательства. Ему нужно было имя. Если он узнает, что в приюте Вула в те годы жил кто-то другой, подходящий под описание, — он будет спасен. Если же нет... Он бесшумно спустился на первый этаж, стараясь не скрипеть ступенями. Дядя Вернон дремал в кресле, и Гарри, стараясь не дышать, проскользнул в прихожую к телефону. Он лихорадочно перелистывал справочник, набирая один номер за другим: городские службы, библиотеки. Его перенаправляли, давали другие номера, вешали трубки. Наконец, после четвертого звонка, его перенаправили в Главный архив Лондона. — Главный архив, справочная служба. Слушаю вас, — раздался сухой женский голос. — Здравствуйте, — Гарри постарался, чтобы голос не дрожал. — Я ищу информацию о воспитанниках приютов времен Второй мировой войны. Конкретно — приют Вула в Лондоне. Скажите, у вас сохранились записи за тридцатые и сороковые годы? Последовала пауза. Гарри слышал, как на том конце провода шуршат бумаги. — Приют Вула... Да, эти архивы были переданы нам после его закрытия. У нас есть полные ведомости, личные дела и медицинские карты воспитанников за период с тысяча девятьсот двадцатого по сорок восьмой год. Сердце Гарри пропустило удар. — И я... я могу получить к ним доступ? — Официально мы не выдаем такие данные по телефону, молодой человек. Но если вы приедете к нам в офис на Харрингтон-стрит, мы сможем предоставить вам доступ к архивам в читальном зале. Вам нужно будет заполнить анкету исследователя. — Я приеду, — быстро сказал Гарри, боясь, что она передумает. — Я приеду как можно скорее. Он повесил трубку, и его рука еще долго лежала на аппарате. Теперь у него была цель. Завтра он отправится в Лондон. Завтра он узнает имя того, кто делил с ним сны, и либо обретет покой, либо окончательно шагнет в бездну.

***

В ту ночь Гарри почти не спал, но стоило ему забыться тяжелым, тревожным сном, как мир вокруг него сменился картинкой подземелий Хогвартса. Он чувствовал, как новая, чуть великоватая мантия колется в районе шеи. Мальчик сидел в углу роскошной, освещенной зеленоватым светом гостиной. На его коленях лежал учебник, который он бережно прижимал к себе, словно единственное сокровище в мире. — Посмотрите-ка, — раздался холодный, пренебрежительный голос. — Наша маленькая сиротка решила, что теперь она одна из нас. К нему подошли трое старшекурсников. Они были выше, шире в плечах, и их лица искажала гримаса отвращения. Мальчик поднял голову — Гарри почувствовал, как внутри того закипает холодная, колючая ярость. — Что такая грязнокровка, как ты, забыла на Слизерине? — выплюнул один из них, высокий блондин со значком старосты. Мальчик промолчал. Он не ответил не из гордости — он просто не понимал смысла этого слова. Раньше его называли «урод», «отродье» или «вор», но «грязнокровка» звучало незнакомо. — Я спрашиваю тебя, нищий. Кто твои родители? Из какой ты семьи? — У меня нет семьи, — голос мальчика был тихим, но удивительно ровным. — Значит, ты никто. Мусор. Гарри вскрикнул, когда в плечо мальчика ударило первое жалящее заклинание. Оно обожгло кожу, словно к ней приложили раскаленный прут. Затем еще одно — в бедро. Старшекурсники смеялись, глядя, как одиннадцатилетний первокурсник дергается от боли, но не издает ни звука. А потом палочки убрали. Началось то, что было привычно мальчику по приюту, но чего он никак не ожидал встретить в «волшебной сказке». Сильный удар кулаком в живот заставил его согнуться пополам, выбивая воздух из легких. Гарри почувствовал эту острую, лишающую возможности дышать боль. Мальчика повалили на каменный пол. Тяжелый кованый сапог врезался в ребра — раздался сухой треск, и сознание на мгновение затопило красным. Его били методично и жестоко. Удары сыпались на спину, по лицу, разбивая губы и заливая кровью воротничок новой белой рубашки. Мальчик сжимался в комок, стараясь защитить голову, но он не просил пощады. «Я их уничтожу», — билась в его мозгу одна-единственная мысль. — «Я заставлю их захлебнуться своей "чистой" кровью. Всех до единого». Один из старшекурсников схватил его за волосы и ударил затылком о каменную кладку камина. — Запомни свое место, мразь. Ты здесь никто и звать тебя никак. Гарри проснулся в холодном поту, его ребра ныли, а губа горела, словно она была разбита в реальности. Он тяжело дышал, глядя в потолок, и слезы — злые, жгучие слезы — катились из его глаз. Гарри сел на кровати. Завтрашняя поездка в архив стала для него вопросом жизни и смерти. Утро наступило знойное и душное. Гарри едва дождался, пока Дурсли закончат завтрак, и, сославшись на то, что ему нужно в библиотеку (что почти не было ложью), выскользнул из дома. Карман джинсов жгла бумажка с записанным адресом архива и заначка фунтов, которые он откладывал на крайний случай. Дорога до Лондона казалась бесконечной. Каждая кочка, на которой подпрыгивал автобус, отдавалась болью в ребрах — фантомный след ночного видения не желал исчезать. Гарри чувствовал себя так, словно он сам лежал на том холодном полу в гостиной Слизерина. Харрингтон-стрит встретила его шумом города и запахом разогретого асфальта. Здание Главного архива было огромным, с колоннами и тяжелыми дубовыми дверями. — Я звонил вчера, — Гарри подошел к стойке регистрации, за которой сидела женщина в строгом костюме. — Насчет приюта Вула. Женщина взглянула на него поверх очков, сверилась со списком и кивнула. — Да, мистер... Поттер, верно? Проходите во второй зал. Архивные папки уже подготовлены. Гарри прошел вглубь зала. На одном из столов лежала толстая папка в серой обложке. На ней красовался выцветший штамп: «Муниципальный приют Вула. Регистрационные ведомости 1920–1948». У него вспотели ладони. Он сел на стул и осторожно раскрыл папку. Перед ним потянулись списки имен, написанные каллиграфическим почерком. Даты поступления, медицинские карты, характеристики. «1939 год. Джонсон, Эми. 6 лет. Поступила после смерти матери...» «1936 год. Стаббс, Уильям.11 лет...» Гарри листал страницы, пока не дошел до 1926 года. И там, в самом конце списка, он увидел его. «Реддл, Том Марволо. Поступил 31 декабря 1926 года. Мать скончалась при родах. Особые отметки: склонен к уединению, высокий уровень интеллекта, инциденты с другими детьми...». Гарри почувствовал, как в зале стало не хватать воздуха. Он перевернул страницу. Там была приколота небольшая черно-белая фотография, сделанная, судя по всему, перед его поступлением в Хогвартс. На него смотрел мальчик. Тот самый юноша из Тайной комнаты, но младше. Красивое, холодное лицо, темные кудрявые волосы, аккуратно зачесанные назад, и взгляд — такой пронзительный и осмысленный, что Гарри захотелось отвернуться. Чуть ниже, в графе «Дальнейшая судьба», была сделана приписка от руки: «Зачислен в школу-интернат для одаренных детей (название не указано) в сентябре 1938 года. Регулярно возвращался на летние каникулы до 1945 года. После достижения совершеннолетия местонахождение неизвестно». Гарри закрыл глаза. Всё сошлось. Год. Приют. Слизерин. Гарри захлопнул папку так резко, что пыль из-под серой обложки взметнулась в воздух, забиваясь в горло. Перед глазами всё еще стояло это имя: Том Марволо Реддл. Имя, которое он знал. Имя, которое он ненавидел. Ноги стали ватными. Зал архива поплыл: высокие потолки начали давить на плечи, а ряды стеллажей — смыкаться, превращаясь в каменные стены слизеринской гостиной. Гарри, пошатываясь, отступил от стола. Ему нужно было скрыться. Ему нужно было место, где его не найдут эти холодные глаза с черно-белой фотографии. Он почти вслепую нырнул в узкий проход между архивными шкафами в самом дальнем углу зала. Сполз по стене, забившись в узкое пространство между тяжелым деревом и холодным бетоном. В этот момент его накрыло. Первым исчез воздух. Гарри широко открыл рот, пытаясь сделать вдох, но легкие словно склеились. Каждый глоток кислорода казался колючим, раскаленным песком, который застревал в гортани. Грудь сдавило невидимым стальным обручем — тем самым, который он чувствовал ночью, когда соулмейта били под дых. — Нет, нет, только не здесь... — прохрипел он, впиваясь ногтями в собственные ладони, чтобы не закричать. В архиве было слишком тихо. Малейший звук — и к нему прибежит та женщина в костюме, увидит его слабость, увидит его ужас. Он зажал рот ладонью, подавляя судорожный всхлип. Перед глазами начался безумный калейдоскоп. Удар затылком о камин... Холодный пол приюта... Гарри зажмурился, но образы стали только четче. Он видел тонкие пальцы Тома, сжимающие палочку. Видел, как этот мальчик, которого он так отчаянно хотел защитить, медленно превращается в монстра. Каждая сцена из снов теперь отравлялась знанием того, что за ними последует. «Тот, кто плакал в приюте — это он», — билось в мозгу. — «Тот, кого я жалел — это Волдеморт. Моя пара — это убийца моих родителей. Это существо без лица...» Его начало трясти. Крупная, неуправляемая дрожь колотила тело о стеллажи. Гарри обхватил себя руками, пытаясь удержать ускользающее сознание. Его тошнило от осознания этой противоестественной связи. Магия соулмейтов, о которой он сам думал с такой надеждой, оказалась для него смертным приговором. «Если один из пары испытывает сильную боль...» — всплыли в голове слова из книги. И в этот момент, сквозь собственный приступ паники, Гарри почувствовал его. Там, далеко, в каком-то мрачном поместье, Волдеморт ощутил всплеск эмоций Гарри. Шрам не взорвался болью, нет. Он начал пульсировать — медленно, тяжело, транслируя ответную волну ясного, парализующего осознания. Волдеморт понял, что Гарри узнал истину. Гарри уткнулся лбом в колени, стараясь слиться с полом. Звуки города за окном архива казались нереальными, приглушенными. Существовал только этот темный угол, его прерывистое, свистящее дыхание и страшная, неразрывная нить, тянущаяся от его сердца прямо в руки Темного Лорда. Он больше не мог разделять их. Не было больше «мальчика из снов» и «монстра из реальности». Был только Том Реддл — его родственная душа и его проклятие. Гарри затих, обессиленный, всё еще не в силах подняться. Воздух медленно начал возвращаться в легкие, но теперь он казался горьким на вкус.