Пока ты мне снишься

Гарри сидел напротив Дамблдора, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. На нем был один из новых свитеров — тот самый, изумрудный, — и он чувствовал, как взгляд Альбуса то и дело скользит по дорогой ткани, но старик мудро хранил молчание. — Директор, я не знаю, что мне делать, — наконец выдохнул Гарри. Голос его дрогнул. — Связь... она становится сильнее. Я чувствую его эмоции так ясно, будто они мои собственные. И сегодня ночью мы снова говорили. Дамблдор соединил кончики пальцев и посмотрел на Гарри поверх очков-половинок. В его голубых глазах не было осуждения, лишь глубокая печаль. — Мой дорогой мальчик, — мягко произнес он. — Магия соулмейтов — это могущественная сила. Вы достигли той стадии, когда границы стерлись. Это крайне редкое явление, должен тебе сказать. Должно быть, то, что произошло в ваших снах, имело очень сильное влияние на ваши чувства… — Я видел его детство, директор, — перебил Гарри, и слова хлынули из него потоком. — Видел приют Вула. Видел, как над ним издевались другие дети, как воспитатели смотрели на него как на монстра еще до того, как он им по-настоящему стал. Я видел его учебу в Хогвартсе, его попытки доказать всему миру, что он чего-то стоит. Профессор... если бы это был тот подросток, у которого просто была тяжелая жизнь, я бы... я мог бы полюбить его. Наверное, я бы сделал всё, чтобы спасти его. Гарри замолчал, сглотнув горький ком. — Но я не знаю, как жить с мыслью, что мой соулмейт — убийца моих родителей. Как мне смотреть на человека, который развязал войну и причинил столько боли, и видеть в нем свою «половину»? Это кажется предательством всего, во что я верю. Дамблдор тяжело вздохнул. Он поднялся со своего места и подошел к окну, за которым расстилались туманные холмы Шотландии. — Ты просишь меня решить за тебя, Гарри. Просишь указать путь. Но правда в том, что ты должен поступать так, как подсказывает тебе твое сердце. Не твой долг перед миром, не твои страхи, а именно сердце. — Но оно говорит разное! — воскликнул Гарри. — Одна его часть хочет верить, что в нем осталось что-то человеческое, а другая — ненавидит его так сильно, что я буквально горю. Дамблдор повернулся к нему. Свет закатного солнца подчеркнул глубокие морщины на его лице. — В этом и заключается твое испытание, Гарри. Том Реддл совершил ужасные вещи, и этого не изменить. Но Магия дала вам обоим шанс, которого никто и не ждал. Это решение тебе предстоит принять самому, ведь это только твоя жизнь. А я... — старик грустно улыбнулся, и в этой улыбке промелькнула тень его собственной, давно похороненной боли. — Я в любовных делах, как видишь, очень плохой советчик. Мои собственные ошибки в этом вопросе слишком велики, чтобы я имел право указывать тебе направление. — Профессор... — тихо позвал Гарри. — У вас когда-нибудь была родственная душа? Дамблдор медленно поднял взгляд. Его глаза за стеклами очков на мгновение затуманились, словно он смотрел не на Гарри, а в далекое лето своего прошлого. — Она не была, Гарри, — его голос звучал мягко. — Она есть. Узы соулмейтов не разрываются со смертью, и уж тем более они не исчезают от того, что люди находятся слишком далеко друг от друга. Гарри сделал шаг назад в комнату, пораженный этим признанием. — Но почему же вы не вместе? Если Магия связала вас... как вы могли допустить это? Дамблдор горько усмехнулся и жестом пригласил Гарри подойти ближе к окну. Он смотрел вдаль, туда, где небо начинало окрашиваться в багряные тона заката. — Потому что иногда родственная душа — это не только дар, но и величайшее проклятие, — ответил Альбус. — Моим соулмейтом стал человек, чьи амбиции были столь же велики, как и его талант. Мы мечтали изменить мир, Гарри. Мы верили, что ради высшего блага можно пойти на любые жертвы. Но наши пути разошлись. Старик замолчал на долгое мгновение, прежде чем произнести имя, которое заставило Гарри вздрогнуть. — Его зовут Геллерт. Геллерт Гриндевальд. Тот, кого ты и весь остальной мир знаете как первого Темного Лорда. В кабинете воцарилась оглушительная тишина. Гарри почувствовал, как по спине пробежал холод. Человек, победивший Гриндевальда в величайшей дуэли столетия, был его родственной душой? — Я сделал это, потому что должен был, — продолжал Дамблдор, не оборачиваясь. — Я заточил его в Нуменгарде собственными руками. И каждый день моей жизни после этого был пропитан чувством, будто я отсек половину собственного сердца. Связь не исчезла, Гарри. Я чувствую его горечь, его одиночество и его безумие через тысячи миль. Но я сделал выбор между любовью и тем, что правильно. Он повернулся к Гарри, и в его взгляде была такая невыносимая усталость, что мальчику захотелось отвести глаза. — Теперь ты понимаешь, почему я плохой советчик? Я выбрал мир, пожертвовав половиной своей души. А Том... Том Реддл сейчас делает нечто, на что Геллерт так и не решился. Он пытается идти на уступки. Что выберешь ты — дать ему шанс или уничтожить ценой собственной целостности? Это вопрос, на который у меня нет ответа. Гарри молча кивнул и вышел из кабинета. Его шаги по винтовой лестнице казались ему слишком громкими. В голове набатом стучало одно имя: Гриндевальд.

***

Дамблдор покинул кабинет сразу после ухода Гарри. Едва он переступил порог прихожей дома в Паучьем тупике, до него донеслись громкие, полные отчаяния крики Молли Уизли. — Как ты мог, Северус?! — ее голос, доносившийся из тесной кухни, дрожал от негодования. — Как ты мог скрывать это от нас? От Ордена? Мальчик находится в смертельной опасности, его душа связана с этим монстром, а ты молчал, будто это какая-то пустяковая информация! Дамблдор прошел в кухню. Обстановка была напряженной: Молли стояла у стола, сжимая в руках кухонное полотенце так, словно хотела его разорвать. Артур пытался успокоить ее, положив руку на плечо, но его собственное лицо было мертвенно-бледным. Кингсли Шекболт и Ремус Люпин сидели поодаль. Ремус выглядел совершенно раздавленным — он сидел в пошарпанном кресле, спрятав лицо в ладонях, и лишь судорожное движение его плеч выдавало внутреннее напряжение. — Это я приказал ему хранить молчание, Молли, — мягко, но властно произнес Дамблдор, останавливаясь в дверном проеме. Все головы мгновенно повернулись к нему. Снейп, прислонившийся к книжному стеллажу с бокалом вина, которое он даже не пригубил, лишь коротко и сухо кивнул директору. — Альбус, это же безумие, — выдохнул Артур. — Если Сами-Знаете-Кто — соулмейт Гарри, то вся наша стратегия… всё, что мы планировали… — Пожалуйста, присядьте, — Дамблдор занял свободный стул во главе стола. — Молли, я понимаю твой страх, но разглашение этой тайны раньше времени только усилило бы панику и подтолкнуло бы Волдеморта к более активным действиям. Ремус наконец поднял голову. Его глаза были красными. — Мы защищали Гарри от него, — глухо произнес он. — А теперь выясняется, что они — одно целое? Это насмешка над всем, за что мы сражались. — Нам нужно смотреть фактам в лицо, — Кингсли подался вперед, прерывая волну эмоций своей профессиональной рассудительностью. — Нам нужно понять, как это меняет расклад сил. Дамблдор кивнул, переводя взгляд на аврора. — Кингсли, что нового в Министерстве? Есть ли изменения в поведении наших противников? — Странные вещи творятся, Альбус, — Шекболт нахмурился. — Активность вокруг Скримджера резко уменьшилась. Еще неделю назад мы с Тонкс были уверены, что внедренные в Министерство Пожиратели готовят почву для переворота. Мы ждали покушения на Министра или, как минимум, попытку взять под Империус Амелию Боунс. Всё указывало на то, что ДМП обезглавят в ближайшие дни. — И что теперь? — спросил Ремус. — Тишина, — Кингсли развел руками. — Известные нам личности были отозваны со своих должностей. Некоторые перевелись в другие отделы. Аврорат в недоумении — мы ждали удара на этой неделе, а теперь не знаем, за что хвататься. Снейп, до этого хранивший молчание, издал короткий, резкий смешок. Он поставил бокал на полку и сделал шаг к свету лампы. — Что ты об этом думаешь, Альбус? — спросил Северус, прищурившись. — Может ли это быть уступкой со стороны Тёмного Лорда? Жертва пешками в большой игре ради того, чтобы мальчишка не смотрел на него как на мясника? — Том Реддл всегда был мастером стратегии, Северус. Он понимает, что каждая капля крови, пролитая им сейчас, станет непреодолимой стеной между ним и его соулмейтом. — Значит, он готов остановить войну ради Поттера? — с сомнением спросила Молли. — Мы не можем быть в этом уверены, — поправил ее Дамблдор. В кухне воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Молли медленно опустилась на стул, прижимая ладонь к груди, словно пыталась унять бешено колотящееся сердце. Артур накрыл её руку своей, но его взгляд оставался прикованным к директору. — Значит, Гарри теперь — наш единственный щит? — глухо спросил Ремус. — Мы буквально выживаем только потому, что Тёмный Лорд боится расстроить своего соулмейта? Это... это унизительно. Мы зависим от настроения подростка и милости убийцы. — Это дает нам время, Ремус, — Кингсли Шекболт резко выпрямился, в его голосе зазвучали нотки боевого командира. — Неважно, каковы причины, но если Пожиратели прекратили охоту на Амелию Боунс, мы должны воспользоваться этим. Нам нужно укрепить ДМП, пока Сами-Знаете-Кто занят... ухаживаниями. Снейп издал едва слышный звук, похожий на сдавленный стон. — Ухаживаниями? Вы подбираете слишком мягкие слова, Шекболт. Северус повернулся к Дамблдору, в его глазах полыхнула затаенная тревога. — Альбус, он прислал ему вещи. Дорогие, качественные вещи. Вы видели Поттера? Мальчишка смягчается в своей ненависти. Дамблдор медленно кивнул, его лицо в свете лампы казалось высеченным из древнего камня. — Я знаю, Северус. Я говорил с Гарри. — Что мы будем делать? — Молли подняла глаза, полные слез. — Должны ли мы забрать его со школы? — Нет, Молли, — Дамблдор грустно улыбнулся. — От связи нельзя спрятаться. Мы будем ждать. И будем надеяться, что Гарри сможет в достаточной мере повлиять на Тома. Директор поднялся, давая понять, что собрание окончено. — Северус, присматривай за ним. Кингсли — продолжай наблюдение в Министерстве. Если Том действительно решил сменить террор на дипломатию, нам нужно знать цену этого мира.

***

Замок, лишенный шума студентов, казался Гарри огромным, гулким живым организмом, который сочувственно вздыхал вместе с ним. Рон уехал в Нору — Молли настояла на том, чтобы сын провел последние свободные дни дома, — и Гарри был ей за это благодарен. Ему не хотелось видеть жалость в глазах друга или слышать его бесконечные попытки приободрить. Гермиона же, понимая всё без слов, практически переселилась в библиотеку. Она несколько раз порывалась заговорить с ним, но Гарри лишь качал головой: «Мне нужно время, Гермиона. Пожалуйста». И она оставила его. Гарри проводил часы, блуждая по пустым коридорам или сидя на Астрономической башне, глядя на то, как солнце медленно тонет в Черном озере. Он пытался решить уравнение, у которого не было правильного ответа. В его голове, как в старой кассете, прокручивались моменты последних недель. Он вспоминал тот удушающий день, когда его собственная магия едва не разорвала его изнутри. Новую одежду, которую он теперь носил почти постоянно, не в силах отказаться от её уютного тепла. Но больше всего Гарри анализировал не поступки, а чувства. Связь, которая раньше казалась ему инвазивной опухолью, теперь стала важнейшим инструментом для понимания. С момента их последнего разговора во сне, когда Гарри в лицо бросил Тому слова о невозможности их союза, прошло несколько дней. И эти дни были самыми тихими. Волдеморт больше не врывался в его сны. Он не давил, не требовал внимания. Вместо этого Гарри ощущал по ту сторону связи странное, непривычное для Темного Лорда состояние: тишину, спокойствие и, выжженное на подкорке сознания, принятие. «Он смирился», — осознал Гарри, и от этой мысли в груди неприятно заныло. Он ожидал, что Волдеморт разозлится. Что он начнет мстить, убивать, доказывать свою силу. Но Том сделал нечто прямо противоположное. Он отступил. Гарри закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу. Ему было страшно. Страшно от того, что он начинал сочувствовать монстру. Он вспоминал обрывки видений из приюта: маленького Тома, который сжимался в комок под ударами чужих ботинок. Он видел подростка, который жаждал своего места в мире, где его никто не ждал. — Если бы ты просто был тем мальчиком... — прошептал Гарри в пустоту башни. Через связь тут же прошел слабый импульс. Это было похоже на непроизвольный вздох души. Том услышал. Он всегда был рядом, даже когда молчал. Гарри почувствовал всплеск горькой нежности, такой мимолетной, что она исчезла раньше, чем он успел её осознать. Гарри понимал, что через неделю Хогвартс заполнится людьми. Приедут Малфой, Невилл, Уизли... Вернется война в её привычном понимании — со сплетнями, подозрениями и ожиданием худшего. И он должен принять решение до того, как этот шум заглушит его внутренний голос. Сможет ли он когда-нибудь сесть за один стол с человеком, который убил маму и папу? Сможет ли он коснуться руки, которая держала палочку, выпустившую Аваду? Разум кричал «нет». Но сердце... сердце предательски шептало о том, что у каждого есть право на искупление, если оно искреннее. Гарри чувствовал, как Том там, где-то далеко, проживает эту минуту вместе с ним. — Ты действительно мог бы измениться ради меня? — спросил Гарри, хотя знал, что ответа не будет. Весь следующий день Гарри чувствовал себя так, словно шел по тонкому льду. В Большом зале Гарри то и дело ловил на себе взгляды Снейпа — тяжелые, пронзительные, наполненные привычным презрением. Профессор словно видел изменения в нем, словно чувствовал, какое решение он принял. Наступил вечер. Гарри дождался, пока сумерки окончательно поглотят спальню мальчиков, и лег на кровать. Он не стал закрывать глаза, глядя в темноту над собой. Он потянулся к связи, стараясь нащупать ту самую нить, что соединяла их воедино. Он представил, как его сознание скользит по ней, преодолевая сопротивление. Рывок. На мгновение перед глазами вспыхнула резкая, детальная картинка. Он увидел Люциуса Малфоя. Тот стоял, низко склонив голову, пряча взгляд за пеленой платиновых волос. Гарри ощутил волну сосредоточенного внимания, исходящего от Тома, но не успел рассмотреть ничего больше. Его вышвырнуло обратно с такой силой, что голова взорвалась резкой болью. Тяжело дыша, Гарри прижал ладони к вискам. Перед глазами плясали искры. «Щиты», — понял он. Волдеморт был мастером окклюменции. Его разум представлял собой крепость, стены которой возводились десятками лет. Даже для родственной души эти бастионы срабатывали автоматически, отсекая любое внешнее вмешательство. Гарри пролежал неподвижно около часа, пока пульсация в голове не утихла. Он не собирался отступать. Увиденное напомнило ему о реальности, но не отпугнуло. Ему нужно было пройти дальше. Он попробовал снова. В этот раз он действовал осторожнее, не пытаясь проломить защиту, а как бы растворяясь в ней, ища лазейку. Второй рывок был мягче. Сначала появился свет — неровный, теплый отблеск пламени. Затем проступили очертания высокой каменной арки камина и массивного стола, заваленного пергаментами. Гарри ощутил запах дыма и чернил. Он был внутри. Он видел кабинет Тома его же глазами. Однако пространство вокруг начало вибрировать. Ментальные щиты Волдеморта, сработавшие на инстинктах, начали давить на присутствие Гарри. Это было похоже на то, как организм пытается отторгнуть инородное тело. Мир вокруг поплыл, в ушах появился нарастающий гул. Гарри сосредоточился, стараясь удержаться. Он вложил в свой мысленный посыл всю ту силу, которая у него осталась. — Ослабь щиты, пожалуйста, — прошептал он в пустоту чужого сознания. На мгновение в сознании Тома повисла мертвая, звенящая тишина. Гарри почувствовал мощный всплеск недоумения, которое на секунду парализовало Темного Лорда. А затем пришло осознание. Оно ударило волной жара, когда Том узнал его голос. Вдруг, буквально за секунду, давление исчезло. Щиты, которые только что пытались раздавить его, просто растворились, впуская Гарри внутрь. Ощущение было ошеломляющим. Гарри больше не был сторонним наблюдателем; он буквально растворился в восприятии Волдеморта. Он чувствовал холод рукоятки палочки в пальцах Тома, видел пляшущие тени в углу кабинета, но главное — он чувствовал хаос внутри него. Удивление, граничащее с шоком, полное непонимание и... страх. — Гарри? — Голос Тома прозвучал в его собственной голове, вибрируя от напряжения. — Зачем ты пришел? Гарри почувствовал, как Том в реальности откинулся на спинку кресла, закрывая глаза, чтобы полностью сосредоточиться на незваном госте. — Я хотел поговорить с тобой, — отозвался Гарри. Его собственный «голос» звучал здесь на удивление уверенно, поддерживаемый силой их резонанса. — Поговорить? — В эмоциях Тома промелькнула горькая ирония. — Ты мог сделать это во сне. Это было бы гораздо проще для тебя. Но ты выбрал самый опасный и... интимный способ. Что ты хочешь обсудить, Поттер? Мои планы на Министерство? Свои условия? — Что угодно, — просто ответил Гарри. Он почувствовал, как по связи передалось его собственное спокойствие, усмиряя бурю в сознании Тома. — Я хочу узнать тебя. Тишина затянулась. Том медленно переваривал эти слова. — Ты хочешь узнать меня? — Том повторил это медленно, пробуя фразу на вкус. — После всего, что я сделал? Ты ищешь оправдания моей жестокости или хочешь убедиться, что я все-еще тот монстр, которого ты помнишь? — Я хочу видеть правду, — парировал Гарри. Гарри ощутил, как по телу Тома прошла легкая дрожь. Тёмный Лорд медленно, почти неохотно, приоткрыл слой своих текущих чувств. К горлу Гарри подкатил ком: он почувствовал одиночество. Но теперь в это одиночество вплеталась нить связи с Гарри — золотая, теплая и пугающая своей необходимостью. — Я не умею этого делать, Гарри, — признался Том, и в этом признании было столько уязвимости, что Гарри стало почти больно. — Я десятилетиями учился не чувствовать ничего. То, что я получил недавно... это подтверждение того, что я все-таки принадлежу кому-то. Это меняет многое. — Я тоже этого не умею, — тихо отозвался Гарри. — Но я здесь. Эмоции начали говорить громче слов. Гарри постарался передать Тому образ того, как он сидел на Астрономической башне и смотрел на озеро, думая о нем. В ответ Том показал ему мгновение своего сегодняшнего дня: как он смотрел на пламя камина, ощущая пустоту в том месте, где раньше была лишь жажда крови, а теперь — ожидание отклика от своей родственной души. Они пробыли в этом состоянии долго. Слова стали не нужны. Гарри чувствовал, как страх Тома постепенно сменяется глубоким, почти благоговейным трепетом. Это был первый раз, когда Волдеморт не пытался доминировать или подчинять. Он просто позволял Гарри быть рядом, в самом центре своего разума. Позволял чувствовать все то, что чувствовал он и видеть своими глазами. — Тебе пора возвращаться, — наконец произнес Том. Его голос стал мягче, в нем больше не было холодных ноток. — Твое тело в Хогвартсе истощено этим контактом. — Я знаю, — ответил Гарри, чувствуя, как реальный мир начинает тянуть его обратно. — Спасибо, что не выгнал. — Я бы никогда не выгнал тебя, Гарри. Не теперь. Контакт медленно истончался. Перед тем как окончательно вернуться в свою спальню, Гарри почувствовал последний импульс от Тома — мимолетное, почти невесомое ощущение ментального прикосновения к волосам, полное такой щемящей нежности, что у Гарри перехватило дыхание. Он открыл глаза в темноте гриффиндорской спальни. Подушка была влажной от пота, а тело казалось свинцовым, но на губах застыла слабая, едва заметная улыбка.