Генератор Рекс. Борьба за сердце

Утро. Рекс не сбежал. Он проснулся от тупой, разлитой по телу ломоты, но остался лежать на боку, подперев голову рукой, и смотрел. Энн спала, отвернувшись к стене, сжавшись калачиком под тонким одеялом. Её плечо, гладкое и тёплое на вид, выбивалось из-под ткани, а волосы, растрёпанные за ночь, рассыпались по подушке блестящими прядями. Он смотрел на неё и чувствовал, как в горле встаёт ком, а глаза предательски наполняются влагой — «Столько лет». Пустота после её отъезда, бессмысленные попытки Ноя его с кем-то познакомить, тихая, упрямая надежда, живущая где-то в самом глубоком кармане памяти — на её смех, на сине-фиолетовую прядь, на чувство лёгкости, которое было только с ней. И вот она здесь. Не девочка-стажёр, а взрослая, уверенная в себе, невероятно красивая девушка, которая спит рядом с ним в дешёвом мотеле на краю света и, кажется, не боится этого. Не думая, повинуясь порыву нежности, которая переполняла его, он наклонился и мягко, едва касаясь губами, поцеловал её в макушку, в ту самую прядь. Она мгновенно зашевелилась, не просыпаясь, и занырнула лицом в одеяло, как будто прячась от света. Но движение было слишком осознанным. «Она не спит» — Мысль ударила, как молотком по голове. И она почувствовала его поцелуй. От осознания содеянного его обдало жаром стыда. Он медленно, стараясь не скрипеть пружинами, отодвинулся, сел на край её кровати, а затем, кряхтя и зажимая поясницу, перебрался на свою. Сидеть было больно — ягодицы горели огнём, будто их начинили раскалёнными иглами. Но в руке и спине боль уже была другой, глухой и отступающей. Наниты потихоньку делали своё дело. Однако сегодняшний укол… Сегодняшний был финальным и, как он знал, самым болезненным. В памяти всплыл тусклый кадр: лаборатория Провидения, ему семнадцать, пахнет антисептиком и страхом. Ребекка с серьёзным лицом готовит огромный, как тогда казалось, шприц. Агент Шестой, молчаливый и невозмутимый, просто положил ему тяжёлые ладони на плечи и держал, когда он, обезумев от предвкушения боли, попытался вырваться. Тогда он извивался, кричал, кусал губы до крови. Он не хотел, чтобы Энн видела его таким. Минут через сорок она встала. Движения были обычными, сонными. «Может, и правда спала?» — слабо надеялся он. — Иду за посылкой, — коротко бросила она, уже одеваясь. — Лежи, отдыхай. Последний рывок. Дверь закрылась, и он остался один в тишине, пропитанной его собственным холодным потом. Если к тем, ежедневным уколам он уже как-то притерпелся и готов был бы принять ещё один — нет, даже один был пыткой, — то то, что ждало его сегодня, было особенным адом. Состояние было паршивым: вялость, ломота в костях, туман в голове. Он лежал, уставившись в потолок, и боялся. Боялся так, как не боялся вчера в том бункере. Это был чистый, животный, детский страх перед неотвратимой, осмысленной болью. Энн вернулась быстро, с небольшим, но внушительно выглядящим термоконтейнером с логотипом Провидения. Она поставила его на стол, открыла. Внутри, в стерильном гнезде из пенопласта, лежали два шприца: один обычный, с прозрачной жидкостью — антисептик и анестетик, второй — толстый, с мутновато-серебристой субстанцией, которая словно медленно переливалась сама в себе. Бустер-наниты. — Ребекка прислала инструкцию, — голос Энн был слишком спокойным, натянутым, как струна. — Сначала подготовительный укол, чтобы снизить болевую чувствительность и предотвратить отторжение. Через пятнадцать минут — основной. Рекс молча кивнул. Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Его тело уже начало дрожать мелкой, частой дрожью. Энн села рядом, положила руку на его спину, поверх футболки. Рука была тёплой, она чувствовала, как он дрожит. — Рекс, нужно расслабиться. Чем больше напряжёшься, тем больнее будет. — Знаю, — выдавил он сквозь зубы. — Давай договоримся. Я всё сделаю быстро и точно. А ты… просто подумай о чём-то хорошем. О чём угодно. Он попытался. Вспомнил, как они вчера лежали, и её рука на его бедре. Но страх был сильнее. Когда холодный спирт коснулся кожи, он дёрнулся так, что чуть не свалился с кровати. Энн вздохнула. — Хорошо, давай по-другому. Согласен терпеть? — Угу. — Точно? — Да! Но когда она приблизила шприц, его тело снова стало жестким, как доска, а дыхание перехватило. Он сжал простынь в кулаках так, что пальцы побелели. — Рекс, пожалуйста… — в её голосе впервые прозвучало отчаяние. Она отложила шприц на столик и опустила голову. Затем, решившись на что-то, наклонилась к нему. Он почувствовал её дыхание у своего виска, а потом — мягкое, быстрое прикосновение её губ к его щеке, чуть ниже виска. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но для него он прозвучал громче любого взрыва. Он замер. Весь мир сузился до точки на щеке, где ещё горело от её прикосновения. «Она не спала. И она… не против?» Паника нахлынула новой, совершенно иной волной — паникой от счастья, от непонимания, что теперь делать. Его тело расслабилось на долю секунды, парализованное шоком. — Готов? — спросила она тем же ровным, деловым тоном, будто ничего не произошло, уже беря подготовительный шприц. — Угу, — промычал он, голос сорвался. Первый укол был почти неощутим. Второй, через пятнадцать минут, когда она взяла в руки тот самый, серебристый шприц, заставил его внутренне сжаться вновь. Но теперь в голове крутилась только одна мысль: её поцелуй. Он вцепился в простынь, стиснул зубы. Игла вошла глубоко, с непривычным, давящим ощущением. А потом… потом началось. Лекарство не просто жгло. Оно будто оживало внутри, распирало ткани изнутри, пульсировало раскалёнными волнами, которые расходились по всему тазу, по животу, вниз по ногам. Он не крикнул, только издал сдавленный, хриплый стон, похожий на рычание загнанного зверя, и его тело выгнулось дугой от невыносимого ощущения. Слёзы сами хлынули из глаз, впитываясь в подушку. Боль была всепоглощающей. Когда всё закончилось, он лежал неподвижно, не в силах пошевелить ни одним мускулом. Казалось, его просто раздавили. Энн убрала всё за собой, вымыла руки. Потом вернулась и села на край кровати. Она не говорила ничего, просто положила ладонь ему на спину и начала гладить — медленно, по кругу, потом спустилась к пояснице, к болезненным, напряжённым мышцам ягодиц, избегая самого места укола. Её прикосновения были нежными и полными такого безмолвного сострадания, что ему снова захотелось плакать. — Принесу завтрак, — тихо сказала она. — Тебе нужно поесть. Она ушла вместе с Бобо. Рекс пролежал в ступоре, пока они не вернулись с ароматными пакетами. Бобо, вечно голодный толкнул его в бок. — Эй, Спящая Красавица. Вставай, пока я твою долю не прикончил. Больно — не больно, а жрать надо. Доктор велела. Еда, сон после неё и несколько часов полного покоя сделали своё дело. Тупая, выворачивающая боль отступила, сменившись глубокой, но терпимой ломотой и странным ощущением внутреннего движения, как будто под кожей что-то перестраивалось, наращивалось. К вечеру Рекс уже мог сидеть, хоть и с осторожностью. Самое время было разобраться с тем, что они нашли. Они созвонились со штабом Провидения. На связи были Ребекка, Шестой, который выглядел уже намного лучше и Белый Рыцарь. Энн передала им доступ к скачанным данным через защищённый канал. — «Проект «Химера», — задумчиво проговорил Рыцарь, его голос, всегда спокойный, теперь звучал настороженно. — Мы сталкивались с упоминаниями. Это не наследник «Кузнечика». Это амбициозная, безумная попытка создать нечто вроде… универсальной программируемой материи. Концепт «серой слизи», но управляемой. Ребекка дополнила, её голос доносился с фоновым шумом клавиатуры: — Данные подтверждают. Они не просто выпустили рои. Они «выращивали» в той камере структурное ядро — прототип разумного контроллера для этой массы. Но что-то пошло не так. Контроллер, судя по логам, начал развиваться по непредсказуемому пути. Он вышел из-под контроля их кодов, начал поглощать всё вокруг, включая инфраструктуру лагеря и… людей. Те «пауки» — это не отдельные дроны. Это сгустки роя, сформированные ядром для защиты и добычи ресурсов. — То есть ядро живо? — спросил Рекс. — Более чем. Оно эволюционирует. И судя по последним записям, которые вы скачали, оно достигло критической массы и ищет новый, мощный источник для качественного скачка. — Рыцарь сделал паузу. — Ваши наниты, Рекс, для него — деликатес и огромная база знаний. Оно почуяло тебя. Те испытания на острове — не просто тесты. Это охота. Охота за тобой. Тишина в номере стала ледяной. Они случайно влезли не в рядовую операцию по обезвреживанию оружия, а в противостояние с чем-то, что могло быть опаснее ЭВО. — Ваша задача теперь — не вмешиваться дальше, — приказал Рыцарь. — Удерживайте позицию, оставайтесь на связи. Мы направляем на остров группу «Альфа» для зачистки. Ваше доказательство неоценимо. Молодцы. Связь прервалась. Они сидели, ошеломлённые. Рекс смотрел на свою руку, где под кожей тихо жужжали новые, чужие наниты, помогающие своим. Он был приманкой и целью одновременно. Вечер прошёл без уколов, но стало хуже по-новому. Начался процесс «приживления» бустера. По всему телу пробегали мурашки, суставы ломило, а место инъекции горело нестерпимо, будто в него вставили раскалённый гвоздь и оставили. Поднялась температура, невысокая, но изматывающая. Рекс лежал на животе, лицом в подушку, и тихо стонал, закусывая губы, чтобы не кричать. Спать не получалось — боль была слишком активной, слишком живой. Энн тоже не спала. Она сидела на своей кровати и смотрела на его согнувшуюся от страданий спину. Жалость, которую она испытывала все эти дни, медленно переплавлялась во что-то иное, более тёплое и тревожное. Симпатия была давно, с тех самых времён. Но тогда он был мальчишкой, а она — слишком занятой карьерой. Теперь же она видела парны — упрямого, смешного в своём страхе, невероятно храброго, когда дело касалось других, и безнадёжно трогательного в своей уязвимости. И утром… утром она действительно не спала. И спрятала лицо, чтобы он не увидел её улыбку — счастливую, смущённую, невероятно нежную. Она не могла больше просто наблюдать. Встав, она подошла к его кровати и легла рядом, на узкую полоску матраса, прижавшись к его спине. — Всё пройдёт, — прошептала она. — К утру. Ребекка обещала. Её рука легла на его голову, запуталась в волосах, потом медленно повела вниз — по вспотевшей шее, по напряжённым мышцам лопаток, задерживаясь на пояснице, и, наконец, с той же бесконечной осторожностью и нежностью — на болезненных ягодицах, гладя их через ткань шорт, будто пытаясь сгладить, разгладить самую память о боли. Он не говорил ничего, только его дыхание постепенно становилось глубже и ровнее. Под её ладонями, под тихий шёпот ночи за окном и её спокойное, ровное дыхание у своего виска, боль наконец начала отступать, уступая место истощённой, глубокой усталости. Он уснул. А она, свернувшись калачиком рядом, так, чтобы не давить на него, но чувствовать его тепло, наконец позволила себе закрыть глаза, всё ещё держа руку на его бедре.