Белый билет

Шестой вагон ночью был царством теней и тишины. Длинные столы, пустые и вымытые после отвратительного ужина, отражали тусклый свет одинокой лампочки у входа. Воздух ещё хранил запах дешёвого жира и тушёной капусты, но уже без того давящего гула голосов. Том, отбыв свою смену, давно смылся в своё купе в служебном секторе, и единственным признаком жизни был одинокий силуэт за его рабочим столиком. Петер сидел, склонившись над столом, уткнувшись лицом в сложенные на столешнице руки. Он не спал, просто отдыхал от дневной беготни, позволив усталости навалиться всей своей тяжестью. В тишине гудели уши, и старые раны — не только физические — ноющей музыкой напоминали о себе. Прикосновение к его плечу было на редкость тихим, почти невесомым. Но для нервной системы, закалённой в окопах и на грани срыва, оно сработало как выстрел. Петер вздрогнул всем телом, с диким, заглушённым в груди воплем рванулся в сторону и едва не грохнулся со стула на липкий пол. Его рука инстинктивно рванулась к несуществующему на поясу оружию. — Блядь! Сука! Кто?! — вырвалось у него хриплым шёпотом, полным животного ужаса, прежде чем сознание полностью вернулось. И тут он услышал смех. Тихий, сдавленный, но абсолютно искренний. Он обернулся и увидел Лилит. Она стояла, прижав ладонь ко рту, но её плечи предательски тряслись, а в белых глазах, широко раскрытых от его реакции, плескался самый настоящий, беззлобный восторг. — Ох, ё… — Петер выдохнул, обхватив голову руками. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты меня, птенец… в гроб вгонишь. Подкралась как партизан. — Прости, — выдавила девушка, всё ещё давясь смехом. — Я… я просто не хотела мешать, если ты спишь. — Спал?! Да после такого я до Вальверде не усну! — Он отдышался, уже смотря на неё без тени злости, лишь с усталым облегчением. Потом заметил её вид. Форменная блузка заменена на огромный, поношенный тёмно-синий свитер, в котором она утонула. Из-под форменной юбки-карандаша выглядывали тонкие гольфы. В руках она несла свои злополучные туфли на каблуках. — И что это за маскарад? — спросил он, сгоняя со стула невидимую пыль и жестом приглашая её сесть. — Комфорт, — просто сказала она, опускаясь на скамью напротив и с облегчением ставя туфли под стол. — В этой форме… я как золушка, только без принца и с полуночным комендантским часом. Петер фыркнул, доставая из кармана пачку самокруток. — Принц тут только Саргас, и он, на наше счастье, наверное, спит. — Зло никогда не дремлет, — парировала Лилит с неожиданной для себя циничной шуткой, и Петер снова рассмеялся, на этот раз уже спокойно. — О, хороша! Усваиваешь местный фольклор. Ну что, раз уж разбудила, скрасим ночь? — Он потянулся под стол Тома и вытащил оттуда запылённую колоду карт. — Томик про запас держит. Для пасьянса от скуки. Он ловко перемешал карты, и они с мягким шуршанием ложились на стол. — Вижу, с директив у тебя всё ещё туговато. Давай-ка подтянем матчасть. Сыграем в особую игру. Я называю номер директивы. Ты должен быстро решить, что с пассажиром делать: проверить, задержать, доложить или проигнорировать. И «отбиться» картой. У нас тут своя иерархия. — Он разложил четыре карты рубашкой вверх, потом перевернул. — Туз — Саргас. Хода нет, приговор окончательный. Король — Уинстон. Нужно докладывать и действовать строго по инструкции. Дама — это ты, проводник. Можешь действовать по обстановке, но осторожно. Валет — это я, ваш покорный слуга Петер. Можно прикрыть, пожурить, сделать вид, что не заметил. Поняла? Лилит с интересом кивнула, подтягивая ноги в гольфах под себя. — Поняла. — Поехали. Директива… 6047. Она нахмурилась. «Запрещено плакать» — Если плачет один — можно подойти, формально выяснить причину. Если истерика — угроза порядку, нужен Уинстон. Король. — Правильно, — Петер сбросил короля в «отбой». — Следующая. 6039. — Яблоки… — она задумалась. — Запах, следы. Если нашёл — сразу изъятие и… и доклад Саргасу. Туз. — Бинго! Уже лучше. 6051. — Синие галстуки… — она снова поморщилась. — Это же смешно. Но если уж директива… Проверить, если надет — потребовать снять. Моя зона ответственности. Дама. — Ага, можешь даже свой чёрный ему предложить, если найдётся, — пошутил Петер. — Ладно, посложнее. 6049. «Разговаривать о войне». Лилит замерла. Её взгляд на мгновение стал отсутствующим, далёким. Она потянулась к колоде, её пальцы дрогнули. — Это… — её голос сбился. — Это опасно. Очень. Нужно… нужно немедленно пресечь. И доложить… — Она смотрела на карты, будто ища ответ. — Доложить Уинстону. Король. Петер наблюдал за ней внимательно, но ничего не сказал. Просто кивнул. — Верно. Самый страшный разговор — о прошлой войне. Никто не знает, где правда, а где крамола. Молодец. Игра продолжалась. Они смеялись над абсурдностью некоторых запретов («Резиновые уточки, боже правый!»), хмурились над серьёзными. Лилит постепенно входила во вкус, её ответы становились быстрее, увереннее. В эти минуты она не была пугливой новенькой или проводником с окровавленными руками. Она была просто девушкой, которая училась выживать в чужой игре, и рядом с ней был тот, кто пытался сделать эти уроки чуть менее страшными. — Ну что, — сказал Петер, собирая карты после очередного раунда. — Почти профи. Осталось только… Он не закончил. В конце вагона, у двери, ведущей в пятый вагон, раздался резкий, негромкий, но отчётливый звук — щелчок, словно дверь приоткрыли. Они оба вздрогнули и разом обернулись на звук. Лилит инстинктивно съежилась, Петер выпрямился, его лицо мгновенно стало пустым и настороженным. Веселье, смех, ощущение безопасности — всё это испарилось в долю секунды, как будто его и не было. Дверь медленно, со скрипом, начала открываться. В проёме была лишь тьма коридора. Они сидели, затаив дыхание, ожидая, чья фигура появится в нём. Саргаса, делающего ночной обход? Уинстона, проверяющего, на месте ли его подчинённые? Или кого-то ещё? Время остановилось. Всё, что оставалось — это стук сердца в висках и холодный, липкий страх, вернувшийся на своё законное место. Ночь на «Поставщике решимости» никогда не была по-настоящему безопасной. И эта только что доказала это с жестокой наглядностью. И вот дверь распахнулась до конца, и в проём шагнули двое. Чёрная форма, квадратные плечи, уверенные, немного развязные движения. Слуги Народа. Те самые двое, что уводили молодого человека из седьмого вагона. Они вошли в столовую, неся с собой волну холодного воздуха и запаха металла. Их лица, освещённые тусклым светом, не выражали служебной суровости. Напротив, оба ухмылялись, их глаза блестели каким-то лихим, почти пьяным весельем. Они заметили Петера и Лилит, замерших у стола. Первый, тот, что был постарше и с бритой головой, присвистнул. — О, компания. Ночные бдения, товарищи проводники? Небось, против системы заговор готовите? Его напарник, помоложе, с хищным оскалом, громко рассмеялся. Петер медленно поднялся, приняв нейтральную, почти ленивую позу. — Отчёты пишем. Скукотища. А вы, граждане начальники, чего не спите? Приказ какой? — Приказ, приказ… — старший потыкал пальцем в воздухе, подмигивая. — У нас всегда приказ. Просто прогуливались. Освежаемся. Начальник наш, Саргас, он ведь тоже не спит, птичек ночных любит послушать. Так что вы потише тут. Он бросил многозначительный взгляд на карты на столе, на Лилит в её гражданском свитере, но ничего не сказал. Просто обменялся с напарником взглядом, полным какого-то общего, грязного секрета, и они, громко стуча сапогами, проследовали через всю столовую к противоположной двери, ведущей в сторону седьмого и восьмого вагонов. Дверь захлопнулась, оставив за собой эхо их смеха. В столовой снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — колючей, наэлектризованной. — Что это было? — прошептала Лилит, не отрывая глаз от двери. — Они… они выглядели так, будто получили награду. Или… ждут её. Петер тяжело опустился на стул, потирая переносицу. — Ликуют, сволочи, — мрачно констатировал он. — Значит, получили от Саргаса что-то вкусное. Или уже выполнили, или вот-вот выполнят. — Какой приказ? На кого? — Хрен его знает, — Петер вздохнул. — Может, указ пришёл на конкретного пассажира. Какой-нибудь «элемент», на которого сверху указали пальцем. А может… — он понизил голос, — …общая зачистка. Периодически так бывает. Чистка вагонов. Избавляются от самых косячных, слабых, больных. Чтобы «Поставщик» в Вальверде пришёл красивым и опрятным, без лишнего балласта. Лилит почувствовала, как холодный комок снова подкатывает к горлу. Она медленно встала. — Я… я пойду. Мне надо в свой вагон. — Иди, — кивнул Петер. — Но осторожно. Если что — сразу связь. Не геройствуй. Она натянула свои туфли, всё ещё не веря, что несколько минут назад смеялась здесь. Теперь каждая тень казалась враждебной. Она вышла в межвагонье между шестым и седьмым вагонами. Холодный ветер продувал его насквозь. И тут она почти столкнулась с человеком. Это был пожилой мужчина из её вагона, тот самый, что вечно бормотал себе под нос. Он прижался к стене в самом тёмном углу, дрожа всем телом. Его глаза, безумные от страха, вытаращились на Лилит. — Они… они шли? — прохрипел он, не в силах выговорить больше. — Кто? Охранники? Да, прошли в свой вагон, — ответила Лилит, пытаясь звучать спокойно. — Ко мне? Они ко мне? — старик затряс головой. — Я ничего… я молчал… я… — Не к вам, — твёрдо сказала Лилит, хотя сама не была уверена. — Они просто проходили. Всё спокойно. Но её слова не достигли цели. Старик, увидев её проводничью форму (пусть и со свитером сверху), только сильнее съёжился, будто ожидая удара. Он шарахнулся от неё и юркнул обратно в седьмой вагон, в свою скорлупу страха. Лилит осталась одна в продуваемом всеми ветрами переходе. Она обернулась и посмотрела в сторону головы поезда, туда, откуда пришли охранники. От Саргаса. Радостные, предвкушающие. «Общая зачистка», — прошептал в памяти голос Петера. Девушка потянула ручку своей тяжёлой двери. Впереди был её вагон. Тёмный, полный спящих людей, каждый из которых мог в любой момент превратиться из пассажира в «балласт». И её обязанность была следить за порядком. Возможно, даже помогать определять этот самый «балласт». Дверь закрылась за ней. Веселье окончательно умерло, похороненное под грубым смехом в чёрных мундирах и тихим шёпотом старика в темноте. Ночь снова стала тем, чем она и была на этом поезде — временем страха. Лилит заперла дверь своего купе на ключ, но ощущения безопасности это не принесло. Замок был хлипким, казённым, а стены — такими тонкими, что казалось, дышат чужими страхами. Она сбросила туфли, свитер, юбку, осталась в нижнем белье и гольфах, и залезла на узкую, жёсткую койку. Но сон не шёл. Тело, уставшее за день, было напряжено, как струна. За закрытыми веками проносились картинки: ухмыляющиеся лица слуг народа, испуганные глаза старика в межвагонье, трещина на столе от кулака Петера, и — самое чёткое — взгляд того парня из второго купе, полный немого проклятия, когда его уволакивали. Она ворочалась. Коленки упирались в холодную стенку, потом спина начинала затекать от неудобного матраца. Лили слышала каждый скрип вагона, каждый стук колёс на стыке, и каждый звук сливался в навязчивый, угрожающий шёпот. Из соседнего купе, того самого, где жила женщина с кашляющим ребёнком, доносилось приглушённое бормотание. Неразборчивое, прерывистое. То ли мать укачивала дитя, то ли молилась, то ли просто говорила сама с собой, на грани срыва. Этот шёпот пробивался сквозь перегородку, словно инфекция, наполняя тесное пространство её купе чужим отчаянием. Лилит зажмурилась сильнее, вжалась головой в плоскую подушку, пахнущую дезинфекцией. Не помогало. Она потянула одеяло на себя, натянула с головой, создавая душную, тёмную пещеру. Там было тише, но собственное дыхание и стук сердца в ушах звучали оглушительно. В конце концов, она сдалась. Резко повернулась на бок, лицом к холодной, облупившейся стене, и с силой накрыла голову подушкой, прижав её руками по бокам, пытаясь создать хоть какой-то барьер. Физический барьер между ней и этим пронизанным страхом миром. Теперь был только глухой гул и пульсация в висках. Чужой шёпот стал едва различимым фоном. Но внутри, под этой давящей тяжестью, было не тише, а громче. Громче звучали слова Уинстона, смех охранников, предупреждение Петера о «зачистке». Она лежала, свернувшись калачиком в своей каменной норе, зажимая уши подушкой, пытаясь заглушить не внешний шёпот, а тот, что звучал у неё в голове. И понимала, что это бесполезно. Поезд нёсся вперёд, в Вальверде, увозя с собой её тревогу, и от этого бега не было спасения даже под двумя слоями ткани. Лилит знала, пути назад нет, не отсюда. Дальше — хуже, вот только чем обернётся для неё это "хуже" не знала.