Белый билет

Три дня пролетели как один — вязкий, тягучий, наполненный тишиной и странным, непривычным покоем. Лилит просыпалась в спальне Саргаса, завтракала с ним (иногда — приготовленными им же яичницей, которые выходили у него заметно хуже блинов), потом он уходил работать, а она оставалась одна. В первый день она просто лежала, глядя в потолок, и слушала стук колёс. Во второй — нашла в его шкафу стопку старых журналов и пролистала их от корки до корки, не запомнив ни строчки. На третий ей стало физически невыносимо находиться в четырёх стенах. Она спустилась в кабинет, где Саргас сидел за столом, разбирая какие-то бумаги. Устроилась в кресле напротив, закинула ногу на ногу и принялась сверлить его взглядом. Минута. Две. Пять. Он поднял голову, глядя на неё поверх очков для чтения — она и не знала, что он их носит, иногда, когда работы было слишком много. Это делало его почти уютным, почти домашним. — Что? — Ску-у-учно, — протянула она. — Потерпи. — Не могу, — она сползла по креслу, принимая почти горизонтальное положение. — Я задыхаюсь. Мне нужен воздух. Свобода. Люди. — Вокруг полно людей, — он вернулся к бумагам. — Можешь сходить в столовую. — В столовой Саша, который при виде меня начинает фигню нести, и парочка наглых пассажиров, которые шарахаются, будто я прокажённая. — Она тяжело вздохнула. — Виктор. Ну пожалуйста. Мы скоро будем на станции? Я хочу выйти. Подышать. На людей посмотреть. На нормальных, не поездных. Он отложил ручку, посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Одну я тебя не пущу. — Почему? — она возмущённо села. — Я не инвалид. И не сумасшедшая. Уже. — Потому что ты моя, — просто сказал он. — И я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Лилит замерла. Эти слова — «ты моя» — прозвучали не как приказ, не как утверждение власти. Как констатация факта. И в этом не было ничего собственнического. Была только… забота? — Я быстренько, — пообещала она, смягчая тон. — По перрону туда-сюда. Под присмотром. Если хочешь, приставь ко мне Уинстона. Он всё равно только и делает, что пялится на меня исподтишка. Пусть хоть пользу принесёт. Саргас усмехнулся. — Уинстон тебя ненавидит. — Знаю, — она улыбнулась в ответ. — Но он хотя бы не будет ко мне приставать. И у него пистолет. Вдруг на меня нападут дикие пассажиры? Он покачал головой, но в его глазах плясали смешинки. — Ладно. На следующей станции — пятнадцать минут. Не больше. И с Уинстоном. — Ура! — она вскочила, чмокнула его в щёку и понеслась наверх — собираться. --- Станция оказалась маленькой, провинциальной, с деревянным зданием вокзала и длинным перроном, усыпанным снегом. Лилит сошла с поезда, глубоко вдохнув морозный воздух. На ней было пальто Саргаса — тёмно-синее, шерстяное, с меховым воротником, огромное на неё, но уютное и тёплое. Свою шубку она отдала в химчистку ещё три дня назад, и та должна была вернуться только к Вальверде. Под пальто — обычная гражданская одежда, брюки и тонкий свитер. На ногах — те самые белые туфельки, совсем не по погоде, но других не было. — Быстро, — буркнул Уинстон, выходя следом. Он был в своей обычной форме, нахохленный, злой, кутающийся в шинель. — А ты подожди, — отмахнулась она и зашагала по перрону. На перроне было оживлённо. Пассажиры высыпали из вагонов, кто-то курил, кто-то спешил к киоску за газетами. В стороне, у груды чемоданов, бегали дети — мальчик лет семи и девочка чуть помладше, с развязавшимися шнурками и красными от мороза щеками. Они играли в догонялки, визжа и толкаясь, и их смех звенел в морозном воздухе чистым, незамутнённым счастьем. Лилит остановилась, глядя на них. Что-то дрогнуло внутри. Она сама не заметила, как подошла ближе. — Осторожнее, — сказала она, когда мальчик чуть не споткнулся о её ногу. — Расшибёшься. Он замер, уставившись на неё круглыми глазами. Девочка подбежала, спряталась за брата, но выглядывала с любопытством. — Вы кто? — спросил мальчик. — Я — пассажирка, — улыбнулась Лилит. — Скучаю в поезде, вышла подышать. А вы чего тут бегаете? — Мамка в очереди за билетами, — девочка высунулась смелее. — А мы играем. — Вижу, — Лилит присела на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне. — Хотите секрет? Они закивали. Она достала из кармана пальто кожаный кошелёк Саргаса — тяжёлый, с тиснением, который она машинально сунула туда, когда одевалась. Открыла, вытащила несколько купюр — не глядя, сколько, — и протянула детям. — Возьмите. Купите себе чего-нибудь вкусного. Мороженого, если найдёте. Или пирожков. Дети смотрели на деньги круглыми глазами. Мальчик взял, не веря своему счастью. — Правда? Нам? — Правда, — кивнула Лилит. — Бегите. Они рванули к вокзалу, забыв про догонялки, и вскоре скрылись в дверях. Лилит смотрела им вслед и улыбалась. Просто так. Без причины. — Выбросила деньги на ветер, — раздался сзади голос Уинстона. — Им же родители не позволят столько потратить. Отберут. — Пусть, — не оборачиваясь, ответила она. — Хотя бы порадуются. Она уже собиралась идти дальше, когда почувствовала на себе чей-то взгляд. Тяжёлый, пронзительный, будто прожигающий насквозь. Старуха сидела на скамье у вокзальной стены, укутанная в чёрные платки до самых глаз. Только глаза и были видны — светлые, выцветшие, но невероятно острые. Она смотрела прямо на Лилит и медленно, очень медленно, поманила её пальцем. — Иди сюда, дитя, — голос старухи был скрипучим, как несмазанная дверь, но в нём звучала странная, гипнотическая сила. Уинстон шагнул вперёд: — Не подходи. Цыганки, попрошайки — только время тянут. — Отстань, — отрезала Лилит и, сама не зная почему, подошла к скамье. Старуха смотрела на неё долго. Очень долго. Её взгляд скользил по лицу, по фигуре, по пальто, по рукам. Лилит стояла, не шевелясь, чувствуя, как внутри поднимается странный, первобытный страх. — Садись, — старуха похлопала по скамье рядом с собой. Лилит села. — Бабушка, вы зачем меня позвали? — спросила она тихо. — Посмотреть, — старуха покачала головой. — Давно такой не видела. Очень давно. Ты не простая, девочка. Ты меченая. — Меченая? — эхом отозвалась Лилит. — Смерть вокруг тебя ходит, — продолжила старуха, не сводя с неё глаз. — Ходит давно, близко. Ты её уже видела. Не раз. Но она пока отступала. Не время. Лилит молчала, чувствуя, как холодеют пальцы даже в тёплых карманах. — Родится у тебя дитё, — сказала старуха. — Белокурое. Мальчик. Красивый, как ангел. Ты его очень любить будешь. Сильно. До боли. У Лилит перехватило дыхание. — А жить тебе осталось, — старуха сделала паузу, — лет десять. Может, чуть больше. Может, чуть меньше. Смотря как пойдёт. — Что? — выдохнула Лилит. — Слушай, не перебивай, — старуха нахмурилась. — Погибнешь ты рядом с тем, кто любит тебя. Сильно любит, больше жизни. Но даже он не спасёт. Не сможет. Смерть твоя будет жестокой, вода тебя угробит. Холодная, тёмная вода. А считать будут, что сама на себя руки наложила. Утопилась. Но это неправда будет. Лилит смотрела на неё, не в силах пошевелиться. — Вижу могилку твою, — продолжала старуха, и её глаза затуманились, будто она и правда смотрела куда-то в другое время. — Красивая. Статуя ангела белого, с опущенными крыльями. Цветов много. Лилий белых особенно. Много лилий. Люди приходят, поминают. А ты не слышишь. Ты далеко. — Бабушка... — голос Лилит дрогнул. — Молчи, — старуха подняла руку. — Я ещё не всё сказала. Ты однажды смерти избежала. Не тогда, когда руку резала, а раньше. В тот раз, когда троих упокоила, ты тоже могла умереть. Но не умерла. Сильная ты. Живучая. Но второй раз не пройдёт. Если снова на тот свет заглянешь — не вернёшься. Лилит вспомнила. Купе в седьмом вагоне. Вито, Богдан, Славомир. Она могла умереть в той схватке — её могли застрелить, зарезать, задушить. Но выжила. Старуха права. — И ещё, — голос старухи стал тише, почти шёпотом. — Не доверяйся женщине близкой. Как бы ни хотелось, как бы ни тянуло — не верь. Иначе... Она протянула сухую, морщинистую руку и провела пальцем по правой руке Лилит, чуть выше локтя. По коже пробежали мурашки. — Этого лишишься, — сказала старуха. — Руки правой. Инвалидом станешь. Жить будешь, а рукой не владеть. Так что помни: бабьей дружбы бойся пуще ножа. И скоро мужчина близкий, не то отец, ни то тот, кого ты за отца считаешь, тебя сильно обидет, совсем скоро... Лилит смотрела на свою руку, на то место, где только что был палец старухи. Кожа горела, будто к ней прикоснулись раскалённым железом. — Кто вы? — прошептала она. — Кто была, та и есть, — старуха поднялась, запахнула платок. — А ты живи, девочка. Живи, пока живётся. И помни мои слова. Пригодятся. Она развернулась и пошла прочь, быстро и легко для своих лет, и вскоре скрылась в толпе на перроне. Лилит сидела на скамье, не в силах пошевелиться. В голове крутились слова: десять лет, вода, ангел, лилии, рука, не доверяй женщине, отец... Она не знала, верить или нет. Но внутри, глубоко, что-то заледенело. — Келли! Голос Уинстона вырвал её из ступора. Он стоял в двух шагах, нахмуренный, с часами в руке. — Двадцать минут прошло. Майор ждёт. Быстро в поезд. Она поднялась. Ноги были ватными. Уинстон взял её под локоть и повёл к вагону, не спрашивая, что случилось. Молча. Как всегда. В тамбуре, когда поезд тронулся, Лилит прислонилась к холодной стене и перевела дух. Уинстон стоял напротив, глядя на неё с привычной неприязнью, но в глазах мелькнуло что-то — может быть, любопытство. — Что она тебе сказала? — спросил он неожиданно. Лилит посмотрела на него. И вдруг слова потекли сами — тихо, сбивчиво, пересказывая страшные пророчества. — ...что умру через десять лет. В воде. Рядом с любящим, но он не спасёт. Что могила у меня будет с ангелом и лилиями. Что я уже однажды смерти избежала — тогда, в купе с теми тремя. И что не верить мне никому из женщин, иначе руки правой лишусь. Что-то про мужчину, но я не поняла... Уинстон слушал молча, его лицо оставалось каменным. Когда она закончила, он фыркнул. — Чушь, — сказал он коротко. — Бабки на вокзалах всем одно и то же говорят. Про смерть, про воду, про могилу. Денег просят. Ты ей дала? — Нет, — покачала головой Лилит. — Она не просила. — Тем более шарлатанка, — отрезал Уинстон. — Искусственные пророчества, чтобы запомнилась. Не бери в голову. Лилит смотрела на него. Он не верил. Искренне не верил. И от этого её собственный страх стал казаться чуть менее реальным. — Ты прав, наверное, — выдохнула она. — Глупости всё. — Глупости, — подтвердил он. — Иди к майору. Он там с ума сходит, наверное, что ты задержалась. Она пошла к локомотиву, но на полпути обернулась. Уинстон стоял в тамбуре, спиной к ней, и курил в открытую дверь, глядя на убегающие рельсы. Лилит подбежала к нему, надула губы и легонько ударила кулаком по плечу. — За что? — он обернулся, удивлённый. — За то, что ты зануда, — сказала она. — Но спасибо. Что отвёл. И что не стал расспрашивать. Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором не было прежней ненависти. Только усталость и что-то, похожее на... принятие? — Живи, Келли, — сказал он и отвернулся. Она пошла к локомотиву. В голове всё ещё звенели слова старухи, но сердце билось ровнее. Может, Уинстон и прав. Может, это просто чушь. А может, и нет. Только одно она знала точно: через пару дней они будут в Вальверде. И там, в этом городе, который она никогда не видела, её ждёт что-то новое. Что именно — не знал никто. Даже та старуха на перроне. За окнами вагона кружился снег. Конец декабря. Преддверие Нового года. И новой жизни. Или смерти. Как повезёт. Лилит повесила тяжёлое пальто Саргаса на вешалку у входа и, скинув промёрзшие туфельки, босиком прошлёпала к своему любимому креслу. Плюхнулась в него, поджав ноги, и уставилась на Саргаса, который всё это время сидел за столом, делая вид, что углублён в бумаги. Но она знала — он следил за ней краем глаза всё время, пока её не было. — Ну? — он поднял голову, снимая очки. — Нагулялась? — Ага, — она зябко повела плечами, вспоминая морозный воздух. — Там бабка одна нагадала. Он отложил ручку, приготовившись слушать. Она выдержала паузу, наслаждаясь моментом, потом сказала: — Сказала, что родится у меня сын. Белокурый. Саргас замер. Его лицо на секунду стало абсолютно непроницаемым, а потом — она готова была поклясться — уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Сын, значит, — протянул он задумчиво. — Белокурый. — Представляешь? — Лилит болтала ногой, наблюдая за его реакцией. — И жить мне осталось лет десять, и утоплюсь я, и могилка с ангелом, и руку правую потеряю. Но главное — сын. Белокурый. Он усмехнулся, качая головой. — Цыганские сказки. На вокзалах каждый второй этим промышляет. — Скажешь тоже, — фыркнула она. — Она денег не просила. Просто посмотрела и выдала. И про сына — первым делом. Саргас помолчал, глядя на неё. В его глазах было что-то тёплое, почти мечтательное. — Что ж, — сказал он наконец. — Если это правда, я буду только рад. — Ой, да ладно! — она закатила глаза. — Ты такой же зануда, как Уинстон. «Не верь, не бойся, не проси». Скучный ты, Виктор. — Я — скучный? — он приподнял бровь. — Это я-то, который в шесть утра пёк тебе блины и пел блатные песни? — Это были исключения, — она надула губы. — А в целом — зануда. Работа, работа, работа. Бумажки, рапорты, отчёты. Фу. Он рассмеялся — коротко, но искренне. — Ладно, давай я закончу с этими «бумажками», и тогда посмотрим, кто из нас зануда. Она кивнула и принялась ждать, болтая ногой и разглядывая кабинет. Но ждать пришлось недолго — минут через двадцать он отложил последнюю папку, потянулся и посмотрел на неё. — Всё. Свободен. — Ура! — она вскочила и, недолго думая, набросилась на него с игривым рычанием. Он, не ожидавший атаки, покачнулся в кресле, но быстро перехватил инициативу — схватил её в охапку, и они покатились по ковру, толкаясь и хохоча, как двое детей. — Сдавайся! — кричала она, пытаясь зажать ему руки. — Ни за что! — он легко переворачивал её, подминая под себя, но тут же ослаблял хватку, давая вывернуться. Она царапалась, щипалась, кусалась — по-настоящему, но легонько, и он отвечал тем же. В какой-то момент они замерли, тяжело дыша, глядя друг на друга. Её волосы растрепались, щёки горели, глаза блестели. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде было что-то, от чего у неё перехватывало дыхание. — Ненормальная, — выдохнул он. — Твоя ненормальная, — ответила она и чмокнула его в нос. --- Обед принесли в кабинет — Саша расстарался, накрыв целый стол. Лилит ела с аппетитом, восстанавливая силы после возни, и болтала без умолку — о детях на перроне, о старухе, о том, как Уинстон ворчал, но всё же довёл её до поезда. — Он изменился, — заметила она между кусочками мяса которые ела. — Ко мне. Раньше смотрел как на врага народа, а сегодня почти по-человечески. — Боится, — коротко ответил Саргас. — Я ему ясно дал понять, что ты под моей защитой. — Или просто привык, — пожала она плечами. После обеда Саргасу срочно понадобилось в локомотив — какие-то технические вопросы с машинистами. Лилит осталась одна. Сидеть в кабинете не хотелось, и она решила прогуляться по поезду. Сама. Без присмотра. Накинула свой кардиган — единственное, что у неё было из своего, кроме того, в чём она пришла, — и выскользнула в коридор. В вагонах было тихо. Пассажиры дремали после обеда, проводники тоже попрятались по купе. Лилит шла медленно, заглядывая в окна, разглядывая чужие лица за стеклом. В пятом вагоне мелькнуло знакомое — Петер. Он стоял у окна в тамбуре, курил, глядя на мелькающие пейзажи. Услышав шаги, обернулся. Их взгляды встретились. Сердце пропустило удар. Она замерла, не зная, что делать. Подойти? Уйти? Сказать что-то? Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом коротко кивнул — просто приветствие, не больше. И отвернулся к окну. Лилит выдохнула. Кивнула в ответ — он уже не видел — и пошла дальше. Слова были не нужны. Да и какие слова могли быть между ними теперь? В седьмом вагоне было пусто. «Зачистка» убрала отсюда многих — тех, кого сочли «лишними». В её бывшем купе теперь жил кто-то другой — на койке лежал чужой матрас, на стене висела чужая одежда. Но её личные вещи — те немногие, что у неё были, — так и лежали в ящике под нижней полкой. Она залезла туда, нащупала старую фотографию матери (почему-то не выбросила до сих пор), потрёпанную книжку, пару тёплых носков, которые связала когда-то давно, и маленького плюшевого зайца — единственную игрушку из детства, которая чудом сохранилась. Забрала всё это охапкой и пошла обратно. На обратном пути, проходя через пятый вагон, снова увидела Петера. Он стоял на том же месте, курил вторую сигарету. Она прошла мимо, стараясь не смотреть. Но краем глаза заметила, как он проводил её взглядом. Тяжёлым, тоскливым, злым. Или, может, ей показалось. В локомотиве было тепло и уютно. Саргас ещё не вернулся, и она разложила свои сокровища на его столе. Заяц с выцветшими глазами, книжка, носки, фотография матери, с которой та смотрела холодно и отчуждённо. Её прошлая жизнь. Уместилась в одну охапку. Она сидела в кресле, перебирая эти вещи, когда вернулся Саргас. — Нашла свои сокровища? — спросил он, кивая на зайца. — Ага, — она улыбнулась, показывая игрушку. — Это ещё с детства. Единственное, что осталось. Он подошёл, взял зайца в руки, повертел. — Страшненький, — вынес вердикт. — Зато любимый, — она забрала его и прижала к груди. Потом, помолчав, добавила: — Я сегодня на перроне с детьми играла. С теми, которым деньги дала. Они такие смешные, бегали, визжали. А в седьмом вагоне сейчас другие дети есть — я видела, когда проходила. Маленькие, с косичками. Тоже, наверное, играют в коридоре. Можно я схожу к ним? Поиграю немножко? Она сказала это с надеждой, как ребёнок, просящий разрешения пойти на улицу. Саргас посмотрел на неё долгим взглядом и покачал головой. — Нельзя. — Почему? — она надула губы. — Я быстро. Просто поиграю, как тогда... — Лилит, — он присел на подлокотник её кресла, взял её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты не ребёнок. И не должна вести себя как ребёнок. На тебя все смотрят. Проводники, пассажиры, «Слуги». Если ты начнёшь бегать с чужими детьми по вагонам — это вызовет вопросы. Сплетни. Подозрения. Тебе это надо? Она замерла. Его слова были разумны. Правильны. Но от этого внутри что-то болезненно сжалось. — Я просто... — начала она, но он перебил: — Я знаю. Тебе скучно, ты хочешь тепла, хочешь чего-то простого, человеческого. Но ты теперь не просто «Лилит из седьмого вагона». Ты — моя. На тебе метка. Любое твоё движение — отражение на мне. Если ты опозоришься — опозорюсь я. Понимаешь? Она кивнула. Медленно, нехотя. — Понимаю. — Вот и умница, — он поцеловал её в лоб и ушёл к столу, доделывать какие-то дела. А она осталась в кресле, с зайцем в руках, и смотрела в одну точку. Его слова эхом отдавались в голове: «Ты не ребёнок... не должна вести себя как ребёнок... все смотрят...» Она опустила взгляд на свои руки. Худые, с выступающими венами, с бледной кожей. Подняла глаза к зеркалу на стене — оттуда смотрела бледная девушка с тёмными кругами под глазами, с ввалившимися щеками, с белыми волосами, которые висели тусклыми прядями. «Не ребёнок. Уже давно не ребёнок.» Мысли потекли сами, медленно, вязко, как патока. Она начала искать в себе недостатки. Те, что нужно убрать, исправить, зашлифовать, чтобы соответствовать. Чтобы не позорить его. Чтобы быть достойной этого места, этой защиты, этой странной, вывернутой наизнанку любви. «Слишком худая. Рёбра торчат. Нужно есть больше, поправляться. Волосы тусклые, секутся. Надо бы подстричь, привести в порядок. Но где тут парикмахерская? Глаза запавшие, тени. Нужно спать больше. Но как спать, когда в голове столько мыслей? Говорю слишком громко. Слишком много смеюсь. Веду себя по-детски. Надо сдержаннее. Спокойнее. Как он. В одежде всё плохо. Это пальто его — чужое. Своё надо привести, забрать из химчистки. И вообще, надо бы что-то купить. Нормальное. Чтобы выглядеть... достойно. Уинстон смотрит косо. Наверное, считает, что я недостойна. Что я просто девка, которую подобрали из жалости. Надо доказать. Надо быть лучше. Умнее. Сдержаннее. Петер... Петер смотрел с такой болью. Это я виновата. Я сделала ему больно. Я монстр. Но теперь нельзя думать об этом. Нельзя. Надо быть сильной. Ради Виктора.» Она сжалась в кресле, обхватив колени руками. Заяц выпал на пол, но она не заметила. Внутри неё, в той самой пустоте, которую антидепрессанты затянули тонкой плёнкой, снова начали прорастать колючки. Комплексы. Страхи. Сомнения. «Я недостаточно хороша для него. Никогда не буду достаточно хороша. Он майор, у него власть, положение, будущее. А я — кто? Проводница, убийца, предательница, которая чуть не покончила с собой. Какая из меня «жена майора»? Смех.» Она закусила губу, чтобы не расплакаться. Слёзы были сейчас непозволительной роскошью. Слабостью. А слабость она не могла себе позволить. — Лилит? — голос Саргаса вырвал её из оцепенения. Он стоял рядом, смотрел встревоженно. — Ты чего замерла? Она подняла на него глаза. Улыбнулась — той самой улыбкой, которую отрепетировала за последние недели. Спокойной, сдержанной, правильной. — Всё хорошо, — сказала она ровно. — Просто задумалась. Он смотрел на неё недоверчиво, но спорить не стал. Поднял зайца, положил ей на колени. — Смотри, потеряешь своего страшилку. — Не потеряю, — она прижала игрушку к груди. — Он у меня один. И подумала: «как и ты. Как и эта жизнь. Одна. И надо быть в ней идеальной. Любой ценой.» А за окнами кружил снег, приближая их к Вальверде. К новым испытаниям. К новой жизни. Где ей предстояло научиться быть не собой — а той, кого от неё ждут. И она была готова стараться. Ради него. Ради них. Ради того самого белокурый мальчика из пророчества, в которое она, может быть, и не верила, но которое так отчаянно хотела сделать правдой. Решение пришло не вдруг — оно вызревало внутри неё весь вечер и всю ночь, пока она лежала без сна в его спальне, глядя в темноту и слушая ровное дыхание Саргаса рядом. Утром она проснулась с чётким, холодным пониманием: если она хочет быть с ним, если хочет соответствовать той жизни, которую он ей предлагает, — она должна измениться. Радикально. Бесповоротно. Она начала с еды. За завтраком она съела всё, что было на тарелке, и попросила добавки. Саргас поднял бровь, но промолчал. В обед — то же самое. Она жевала методично, почти механически, заставляя себя проглатывать каждый кусок, хотя желудок протестовал, непривычный к таким объёмам. К вечеру её немного подташнивало, но она выпила воды и заставила себя съесть ещё и ужин. — Ты себя хорошо чувствуешь? — спросил Саргас, глядя, как она доедает вторую порцию картошки. — Отлично, — ответила она с набитым ртом. — Просто решила, что надо поправляться. А то кожа да кости. Он ничего не сказал, но в его глазах мелькнуло что-то — то ли одобрение, то ли тревога. Она не стала разбираться. На следующий день она занялась волосами. В ванной нашлись ножницы — небольшие, маникюрные, но острые. Она встала перед зеркалом, распустила свои белые, тусклые, секущиеся пряди и посмотрела на себя долгим, изучающим взглядом. «Так. Что тут можно сделать?» Она никогда не умела стричь нормально. Но выбора не было — парикмахерской в поезде не водилось, а просить кого-то было немыслимо. Она взяла ножницы и начала аккуратно, прядь за прядью, укорачивать волосы. Срезала секущиеся концы, подравнивала длину, стараясь сделать ровно. Получалось криво, но она не сдавалась. Через час, когда ножницы выпали из уставших пальцев, она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Волосы теперь были чуть выше плеч — аккуратные, ровные, с чёткими линиями. Они лежали мягкими волнами, обрамляя лицо, делая его более открытым, более взрослым. Белый цвет уже не казался тусклым — наоборот, в свете лампы он отливал серебром. — Так лучше, — сказала она своему отражению. — Так правильнее. Остались последние штрихи. Она умылась ледяной водой, чтобы снять отёчность с глаз, расчесала волосы, надела ту самую белую блузку и чёрные брюки — единственное, что у неё было приличного. Посмотрела на себя в полный рост. Худая — да, всё ещё. Но уже не так, как неделю назад. Рёбра уже не торчали так отчётливо, щёки чуть округлились. Прогресс. Взгляд упал на зайца. Он сидел на тумбочке, как и все эти дни — потрёпанный, с выцветшими глазами, единственный свидетель её прошлой жизни. Лилит взяла его в руки. Провела пальцем по вытертому уху, по застиранной мордочке. — Прости, — прошептала она. — Но ты остаёшься там. Она вышла из спальни, прошла через кабинет — Саргас был занят с каким-то докладом и только кинул на неё быстрый взгляд, — выскользнула в коридор и направилась в межвагонье. Там было холодно, ветрено, грохот колёс стоял оглушительный. Она подошла к решётке, за которой мелькала тёмная земля, редкие деревья, снег. Зажала зайца в руке. Мысли мелькали, как те деревья за решёткой. Детство. Мать, которая отреклась. Отец, который повесился. Одиночество. Поезд. Петер. Саргас. Кровь на руках. Слёзы в ванной. Блинчики. Песня. Всё это было. Всё это останется с ней навсегда. Но заяц — это символ того, кем она была. Слабой. Беззащитной. Ребёнком, который хотел, чтобы его любили и жалели. Этой Лилит больше нет. — Прощай, — сказала она вслух и разжала пальцы. Ветер подхватил игрушку, закружил, и она исчезла в темноте, унесённая в никуда. Лилит смотрела на пустые рельсы, на мелькающие шпалы, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Но не больно. Спокойно. Правильно. Она постояла ещё минуту, глубоко вдыхая холодный воздух, потом развернулась и пошла обратно. --- Саргас поднял голову, когда она вошла. И замер. Лилит стояла в дверях кабинета — с новыми волосами, с прямой спиной, с выражением лица, которого он у неё никогда не видел. Спокойным. Собранным. Почти отстранённым. — Я подстриглась, — сказала она ровно, проходя к своему креслу. Села, сложила руки на коленях. — Как тебе? Он смотрел на неё, не отвечая несколько долгих секунд. Потом медленно отложил ручку. — Лилит... что с тобой? — Всё в порядке, — она даже улыбнулась — аккуратно, сдержанно. — Просто решила, что пора взять себя в руки. Привести в порядок. Ты же сам говорил — на меня все смотрят. Надо соответствовать. — Я говорил... — он поднялся из-за стола, подошёл к ней. Остановился напротив, глядя сверху вниз. — Я говорил, что на людях нужно быть осторожной. А не что ты должна превращаться в статую. — Я и не превращаюсь, — она пожала плечами — тоже аккуратно, без размаха. — Просто веду себя соответственно. Он присел на корточки перед её креслом, взял её руки в свои. Холодные. Он заметил, что они холодные. — Посмотри на меня. Она подняла глаза. В них не было прежнего огня, прежнего дурачества, которую он так любил. Только спокойствие. Пустое, правильное спокойствие. — Лилит, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я люблю тебя. Такую, какая ты есть. Шизанутую, весёлую, сумасшедшую, которая поёт Пугачёву в моём кабинете и требует блинов в шесть утра. Которая щиплет меня, чтобы разбудить, и задаёт дурацкие вопросы про Уинстона. Которая плачет, смеётся, злится, живёт. Вот эту девочку я люблю. Она замерла, глядя на него. — А то, что ты сейчас пытаешься из себя сделать, — продолжил он, — это маска. Красивая, правильная, мёртвая. Такая нужна на людях, с посторонними. Но не со мной. Со мной ты можешь быть любой. Хочешь — плачь. Хочешь — смейся. Хочешь — круши мой кабинет. Я выдержу. Я всё выдержу. Только не уходи в эту пустоту, ладно? Она смотрела на него, и в её глазах что-то дрогнуло. Та самая стена, которую она старательно возводила весь день, дала трещину. — Я... — начала она, и голос её дрогнул. — Я просто хотела быть лучше. Для тебя. Чтобы не стыдно было. Чтобы ты гордился. — Я и так горжусь, — он сжал её руки. — Ты прошла через ад и выжила. Ты сильная. Ты живая. Не смей становиться мёртвой. Она смотрела на него долго-долго. Потом глубоко вдохнула — и выдохнула. Вместе с воздухом из неё вышло то напряжение, что копилось весь день. Плечи опустились, лицо смягчилось, глаза наполнились чем-то тёплым. — Ты прав, — сказала она тихо. — Я дура. Решила, что если стану правильной — всё наладится. А надо просто быть. — Просто быть, — подтвердил он. — Со мной. Живой. Она улыбнулась — уже по-настоящему, той самой улыбкой, которую он любил. — Спасибо. За то, что не даёшь мне сойти с ума окончательно. — Это моя работа, — усмехнулся он. — Я же майор. У меня обязанность — следить за порядком. В том числе в твоей голове. Она фыркнула и легонько толкнула его в плечо. — Зануда. — А ты — моя дурочка, — он поднялся, потянул её за руки, заставляя встать. — И не вздумай больше выкидывать свои игрушки. Где заяц, кстати? Она отвела взгляд. — В межвагонье. Выбросила. Он замер. Потом вздохнул. — Глупая. Он же тебе дорог. — Был, — поправила она. — Но я решила, что с прошлым надо прощаться. — Прощаться с прошлым — это не значит выбрасывать то, что тебя грело, — мягко сказал он. — Это значит — носить в себе, но не давать этому управлять тобой. Понимаешь разницу? Она задумалась. Потом кивнула. — Понимаю. Но поздно. Его уже не вернёшь. — Вернёшь, — пообещал он. — На следующей станции купим тебе нового. Или такого же. Или лучше. Но больше не смей выкидывать то, что любишь, поняла? — Поняла, — Лилит улыбнулась сквозь слёзы, которые снова наворачивались на глаза. — Ты правда думаешь, что можно купить такого же? — Можно попытаться, — он обнял её, прижал к себе. — А пока — пошли ужинать. Ты сегодня столько ела, что скоро лопнешь, но это не повод пропускать ужин. — Я ради тебя старалась, — буркнула она ему в грудь. — Хотела поправиться, чтобы быть красивой. — Ты и так красивая, — он поцеловал её в макушку. — Была, есть и будешь. Даже если весить будешь как воробей. А теперь — пошли. Она позволила увести себя в столовую. По дороге поймала своё отражение в тёмном окне — новая стрижка, спокойное лицо, но в глазах уже не пустота, а тот самый живой огонёк. Она улыбнулась своему отражению. И подумала, что, может быть, действительно можно быть разной. Можно носить маску на людях и снимать её с ним. Можно прощаться с прошлым, не убивая его в себе. Можно жить — по-настоящему. Вальверде приближался. И она была готова. --- Утро встретило их солнцем — редким, почти невероятным для декабря. Лилит проснулась первой и несколько минут просто лежала, глядя, как золотые лучи пробиваются сквозь шторы, рисуя на полу тёплые полосы. Сегодня. Наконец-то сегодня. Она села на кровати, потянулась, хрустнув затёкшей шеей. Саргас ещё спал — позволил себе роскошь выключить внутренний будильник хотя бы на один день. Она смотрела на него — спокойного, расслабленного, без обычной маски собранности, — и в груди разливалось то самое тёплое, щемящее чувство, которому она так и не научилась давать название. — Вставай, соня, — прошептала она, легонько щипая его за бок. — Вальверде ждёт. Он поморщился, не открывая глаз, и перехватил её руку. — Дай поспать. Ещё рано. — Не рано! — она вывернулась и навалилась на него сверху, прижимая к кровати. — Мы приезжаем через три часа. Надо собираться. Надо быть красивыми. Надо... — Надо заткнуться и дать мне пять минут, — пробормотал он, но руки уже обнимали её, притягивая ближе. — Не заткнусь, — она чмокнула его в нос. — Вставай. Я уже всё придумала. Сначала зайдём в гостиницу, бросим вещи. Потом гулять по городу. Там, говорят, есть старая площадь с фонтаном, даже зимой красиво. И рынок рождественский. И... — И ты не дашь мне спокойно умереть от недосыпа, — закончил он, открывая наконец глаза. — Ладно, встаю. Но ты мне за это должна. — Что угодно, — пообещала она, соскакивая с кровати. — Давай, давай, шевелись! --- Сборы заняли час — она металась по спальне, как угорелая, доставая то одно, то другое. Белое платье, которое он купил ей тогда, в магазине, висело на плечиках — идеально выглаженное, воздушное, с открытыми плечами и нежными рюшами. Рядом — шубка, которую наконец вернули из химчистки: белая, пушистая, невесомая. Она надела её поверх платья и замерла перед зеркалом. — Ну как? — спросила она, поворачиваясь к Саргасу. Он уже был в парадном кителе — белоснежном, с золотым шитьём, с орденами на груди. Волосы аккуратно зачёсаны, подбородок гладко выбрит. Он смотрел на неё, и в его глазах было то самое выражение — смесь восхищения и собственнической гордости. — Куколка, — сказал он просто. Она улыбнулась, подошла, поправила ему воротник. — А ты — майор с обложки. Нас впустят в любой ресторан. — Нас и так впустят, — усмехнулся он. — Но с такими нарядами — тем более. Она чмокнула его в щёку, схватила маленькую сумочку — единственную, что у неё была, — и они вышли. --- Поезд прибыл на вокзал Вальверде ровно в полдень. Лилит стояла у окна в тамбуре, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, и смотрела, как приближается перрон. Город открывался постепенно — сначала старые пакгаузы (это закрытое складское помещение для кратковременного хранения грузов, расположенное в транспортных узлах: железнодорожных станциях, портах, таможнях или аэропортах.), потом жилые дома с черепичными крышами, потом — вокзал, красивый, старинный, с колоннами и часами на башне. — Красиво, — выдохнула она. — Бывало и лучше, — заметил Саргас, стоящий рядом. — Но да, для провинции — неплохо. Они сошли на перрон первыми. Лилит глубоко вдохнула — воздух здесь пах иначе, чем на маленьких станциях. Кофе, выхлопными газами, свежей выпечкой и чем-то ещё, неуловимым, праздничным. Город жил своей жизнью, не поездной, и от этого кружилась голова. — Пять дней, — сказала она, сжимая его руку. — У нас целых пять дней. — Пять дней, — подтвердил он. — А потом — назад. Но сначала — гостиница. Они поймали извозчика — редкую для этого времени машину, но Саргас умел договариваться, — и поехали в центр. Лилит смотрела в окно, не в силах оторваться от проплывающих улиц. Магазины с яркими витринами, украшенные к Новому году ёлки, люди с пакетами и свёртками, смеющиеся дети. Обычная жизнь. Та, которой у неё никогда не было. Гостиница оказалась старой, но уютной — с высокими потолками, скрипучими лестницами и пушистыми коврами. Номер был роскошным — огромная кровать, ванная с позолоченными кранами, вид на главную площадь. Лилит подбежала к окну и прижалась носом к стеклу. — Виктор, там ёлка! Огромная! И огни! — Вижу, — он подошёл сзади, обнял за плечи. — Успеешь наглядеться. Сначала — разобрать вещи. — Какие вещи? — фыркнула она. — У нас одна сумка на двоих. Там разбирать то нечего! Он усмехнулся. — Тогда — гулять? — Гулять! — она развернулась и чмокнула его в нос. — Скорее! --- Город встретил их предпраздничным шумом. Они шли по главной улице, взявшись за руки, и Лилит вертела головой во все стороны, как ребёнок. Витрины ломились от подарков, украшения сверкали, воздух пах хвоей и мандаринами. — Смотри, — она дёрнула его за рукав, указывая на витрину кондитерской. — Пирожные! Такие красивые! — Хочешь? — спросил он, уже доставая кошелёк. — Хочу, но потом, — она покачала головой. — Сначала всё посмотреть, а потом — есть. Рождественский рынок раскинулся на старой площади — деревянные домики, гирлянды, пар из кружек с глинтвейном, запах жареных каштанов. Лилит тянула его от лотка к лотку, разглядывая игрушки, шарфы ручной вязки, расписные пряники. — Смотри, — она схватила маленького деревянного зайца, похожего на того, которого выбросила. — Похож? Саргас взял игрушку, повертел. — Похож. Берём? Она задумалась на секунду, потом кивнула. — Да. Но этого я не выброшу. Обещаю. Он купил зайца, и она спрятала его в сумку, прижимая к себе, как сокровище. Потом был глинтвейн — горячий, пряный, обжигающий губы. Они стояли у высокого столика, глядя на кружащийся снег, и молчали. Но молчание было тёплым, уютным, наполненным. — Спасибо, — сказала она вдруг. — За что? — За всё, — она повернулась к нему. — За то, что вытащил. За то, что терпишь мои выходки. За то, что просто есть. Я... я не знаю, что бы со мной было, если бы не ты. Он смотрел на неё долго, потом убрал прядь волос с её лица. — Ты бы справилась. Ты сильная. — Может быть, — она улыбнулась. — Но с тобой легче. Он наклонился и поцеловал её — прямо посреди площади, под падающим снегом, под взглядами прохожих. И ей было всё равно. Пусть смотрят. Пусть завидуют. Это был её момент. Их момент. — Я люблю тебя, — сказала она, когда он отстранился. — Я знаю, — усмехнулся он. — И я тебя. А теперь пошли есть те пирожные, пока ты не передумала. Она рассмеялась и потащила его к кондитерской. Вечер они провели в уютном ресторанчике с камином, ели фондю и пили красное вино. Лилит болтала без умолку — строила планы на завтрашний день, на рождество, на всю оставшуюся жизнь. Он слушал, улыбался и подливал вино. А когда они вернулись в гостиницу, она долго стояла у окна, глядя на огни города, на ёлку на площади, на редкие снежинки, кружащиеся в свете фонарей. — Знаешь, — сказала она тихо, — я никогда не думала, что буду счастлива. Вообще. Думала, счастье — это для других. А я буду просто жить. Тянуть лямку. А потом умру. Он подошёл, обнял сзади. — А сейчас? — А сейчас... — она повернулась к нему, обвила руками шею. — Сейчас я боюсь, что это сон. Что я проснусь, а ничего этого нет. Ни тебя, ни города, ни... ничего. — Не бойся, — он поцеловал её в лоб. — Это не сон. Это реальность. Наша реальность. Страшная, сложная, но наша. И я никуда не денусь. Она смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы. Но это были хорошие слёзы. — Обещаешь? — Обещаю. За окнами кружил снег, город мерцал огнями, а они стояли вдвоём в тёплом номере, обнявшись, и это было лучше всяких пророчеств. Лучше всяких страхов. Лучше всего на свете. Вальверде встречал их любовью. И она принимала этот дар с открытым сердцем, не думая о том, что принесёт завтрашний день. Потому что сегодня был сегодня. И оно было прекрасно. --- Второй день в Вальверде начался с того, что Саргас объявил: «Сегодня мы занимаемся твоим гардеробом». Лилит попыталась возражать — мол, у неё есть платье, шубка и пара вещей, чего ещё надо? Но он только усмехнулся и вытащил её из номера чуть ли не силком. — У тебя есть ровно три вещи, — перечислял он, пока они шли по утренней улице. — Белое платье, которое нельзя надевать каждый день. Шубка, в которой жарко в помещении. И старый кардиган с блузкой, которые уже не первой свежести. Так не пойдёт. — А брюки? — возмутилась она. — Брюки одни. И те чёрные. Всё. Сегодня мы это исправим. Она закатила глаза, но спорить не стала. Во-первых, спорить с ним было бесполезно. Во-вторых, где-то в глубине души ей было приятно, что он так заботится. Первым делом они зашли в большой универмаг на главной улице. Саргас вёл себя как заправский шопер — уверенно заходил в отделы, выбирал вещи, прикладывал к ней, качал головой и шёл дальше. Лилит послушно вертелась, мерила, снимала, снова мерила. К обеду у них было уже три пакета с платьями, двое брюк, несколько блузок и тёплый свитер, который она увидела в витрине и в который влюбилась с первого взгляда. — Передохнём? — взмолилась она, когда он потянул её к очередному магазину. — Ещё один, — пообещал он. — Самый важный. — Какой? Он загадочно улыбнулся и подвёл её к витрине, за которой красовались манекены в кружевном белье. Лилит замерла, чувствуя, как краска заливает щёки. — Виктор, — прошептала она, дёргая его за рукав. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — он распахнул дверь и жестом пригласил её войти. — Прошу. Она вошла, чувствуя себя ужасно неловко. Внутри пахло духами и дорогой тканью, на вешалках висели кружевные комплекты всех цветов радуги, а продавщица — элегантная женщина лет сорока с идеальным макияжем — уже плыла к ним с профессиональной улыбкой. — Добрый день! Чем могу помочь? — Подберите моей спутнице всё самое красивое, — Саргас широким жестом обвёл магазин. — И самое откровенное. — Виктор! — Лилит ткнула его локтем в бок, но он только рассмеялся. Продавщица окинула Лилит оценивающим взглядом, задерживаясь на фигуре под распахнутой шубкой. — О, мадемуазель, у вас изумительная фигура! — защебетала она. — Песочные часы, третий размер, тонкая талия. С такими данными мы подберём всё что угодно за минуту. Проходите, раздевайтесь, я сейчас принесу несколько вариантов. Лилит стянула шубку полностью, повесила на крючок и осталась в белом платье, которое только подчёркивало все изгибы. Продавщица всплеснула руками: — Боже, какая красота! Вы просто созданы для кружева! И для шёлка! И для... впрочем, я сейчас. Она упорхнула в подсобку, а Саргас подошёл к Лилит и шепнул на ухо: — Расслабься. Это просто бельё. — Для тебя легко говорить, — буркнула она, пряча пылающие щёки. — Ты не стоишь тут в чём мать родила перед незнакомой тёткой. — Будешь стоять передо мной, — усмехнулся он. — Тоже неплохо. Она хотела ответить что-то язвительное, но вернулась продавщица с целой охапкой кружева, шёлка и атласа в руках. Там были и нежные бежевые комплекты, и ярко-красные, и чёрные с вызывающими разрезами, и даже один — полностью прозрачный, с одной только вышивкой в стратегических местах. — Начнём с базовых, — объявила продавщица, протягивая Лилит стопку. — Примерочная вон там. Я помогу, если нужно. — Нет! — слишком быстро выпалила Лилит. — То есть... я сама. Спасибо. Она нырнула в примерочную и задернула шторку. Сердце колотилось как бешеное. Ладно, это просто бельё. Обычный шопинг. Ничего особенного. Первый комплект — нежный, кремовый, с кружевом по краю — сел идеально. Она посмотрела на себя в зеркало и невольно улыбнулась. Красиво. Действительно красиво. Шторка дёрнулась, и внутрь просунулась голова Саргаса. — Покажи. — Виктор! — она прикрылась руками, но было поздно — он уже всё увидел. — Хорошо, — одобрительно кивнул он. — Но этот цвет слишком скромный. Давай следующий. — Выметайся! — зашипела она, но он уже исчез, довольно ухмыляясь. Следующий был чёрный, с заниженной талией и кружевными подвязками. Она надела, посмотрела — и поняла, что это уже не просто бельё, а произведение искусства. Шторка снова дёрнулась. — О, — выдохнул Саргас. — Этот оставляем. — Ты не можешь просто врываться! — Могу, — он подмигнул и снова исчез. Дальше было ещё смешнее. Она мерила один комплект за другим, а он периодически просовывал голову, комментировал, советовал, а один раз даже зашёл целиком, чтобы «оценить посадку сзади». Продавщица, судя по хихиканью за шторкой, была в курсе и явно находила это забавным. Когда примерка закончилась, на кресле в примерочной лежала гора отобранного белья — штук десять комплектов, от скромных до умопомрачительно откровенных. Среди них был и тот самый, прозрачный, который она сначала отложила с мыслью «никогда в жизни», но Саргас посмотрел на неё так, что она сдалась. — Это всё? — спросила она, выходя из примерочной в платье, но чувствуя себя при этом почти голой. — Ещё вон то, — продавщица кивнула на витрину с чулками и поясами. — И несколько ночных сорочек. И пеньюар. Шёлковый, кремовый, просто божественный. Лилит обречённо вздохнула. Саргас стоял рядом с довольным видом кота, объевшегося сметаны. — Дорогая, — сказал он, когда продавщица ушла упаковывать покупки, — ты теперь должна мне до конца жизни. — Это я-то должна? — возмутилась она. — Это ты меня втянул во всё это! Я тут краснею, потею, меряю прозрачные тряпки перед тобой и посторонней тёткой, это ты должен мне! — Хорошо, — он примирительно поднял руки. — Я должен тебе. До конца жизни. — То-то же, — фыркнула она, но не удержалась от улыбки. Продавщица вернулась с огромными пакетами, сияя профессиональной улыбкой. — Примерка была удовольствием, мадемуазель. Вы выглядите потрясающе в каждом комплекте. Приходите ещё! Они вышли на улицу, и Лилит глубоко вдохнула морозный воздух, пытаясь остыть. — Я никогда в жизни так не смущалась, — призналась она. — Ты была очаровательна, — он взял её под руку. — Особенно когда пыталась меня вытолкать из примерочной. — Ты врывался без спроса! — Я хотел быть уверен, что мы выбираем лучшее. — Мы? — она фыркнула. — Ты просто пялился! — Ну да, — согласился он без капли смущения. — И мне очень понравилось. Она закатила глаза, но руку не убрала. Они шли по заснеженной улице, пакеты шуршали, солнце садилось за крыши домов, и настроение было просто отличным. — Знаешь, — сказала она задумчиво, — я, кажется, начинаю привыкать к роли богатой бездельницы, которую таскают по магазинам. — Привыкай, — усмехнулся он. — Вечером будет продолжение. — В каком смысле? — она насторожилась. — В прямом, — он многозначительно посмотрел на пакеты с бельём и остальными вещами что нёс в руке. — Ты же не думала, что я купил всё это просто так, для красоты? — Виктор! — Что? Я же сказал: ты должна мне до конца жизни. А вечером — первый взнос. Она хотела возмутиться, но вместо этого рассмеялась. — Ты невозможен! — Знаю, — он чмокнул её в висок. — Но ты меня таким любишь. Она вздохнула, признавая поражение. — Люблю. Дурака. — Вот и отлично. А теперь пошли ужинать. Мне нужно набраться сил для вечерней программы. — Сил ему надо, — проворчала она, но в голосе не было злости. Только тепло и счастье. Вечером, когда они вернулись в гостиницу, Лилит разложила покупки на кровати и долго рассматривала их. Красивые. Дорогие. Её. — Примеряешь? — раздалось сзади. — Не дождёшься, — ответила она, но в зеркале увидела свои горящие глаза и поняла, что он уже дождался. Ночь в Вальверде обещала быть долгой. И очень, очень тёплой. --- Дверь ванной приоткрылась, выпуская клубы пара и запах её геля для душа — цветочный, нежный, совсем не вязавшийся с тем образом, который она собиралась явить. Саргас сидел в кресле у окна, с бокалом коньяка в руке, и смотрел на приближающийся вечерний город. Он услышал шаги, но не повернулся — специально, чтобы не спугнуть момент. Она вышла и замерла у порога. Босые ступни на пушистом ковре. Полотенце она оставила в ванной — теперь на ней было только то, что они выбрали днём. Чёрное кружево, почти прозрачное, обрисовывало каждый изгиб, каждую линию. Высокие чулки на подвязках — того же цвета, с тонкой кружевной резинкой на бедре. Грудь, которую продавщица назвала «третьим размером», была едва прикрыта узкой полоской кружева, скорее подчёркивающей, чем скрывающей. Она скрестила руки на груди — от смущения, от неуверенности, от того, что вдруг показалось, что этого мало. Слишком откровенно? Слишком вызывающе? А вдруг ему не понравится? — Виктор... — позвала она тихо. Он обернулся. И замер. Бокал застыл в воздухе, так и не донесённый до губ. Саргас смотрел на неё, и его лицо медленно менялось — от спокойного созерцания к чему-то гораздо более глубокому, тёмному, жадному. Зрачки расширились, дыхание сбилось. Он сглотнул — она видела, как дёрнулся кадык. — Лилит... — выдохнул он. Голос сел, стал хриплым, почти неузнаваемым. Она не двинулась с места. Стояла, переминаясь с ноги на ногу, кусая губу, глядя в пол. Щёки горели огнём, сердце колотилось где-то в горле. Она хотела его соблазнить. Хотела довести до исступления. Но сейчас, под этим взглядом, ей хотелось провалиться сквозь землю. — Иди сюда, — сказал он. Это не была просьба. Почти приказ. Но голос дрожал. Она сделала шаг. Потом ещё один. Медленно, очень медленно, чувствуя, как его взгляд скользит по ней, обжигая кожу даже сквозь кружево. Остановилась у его кресла, рядом с подлокотником. Он сидел, запрокинув голову, и смотрел на неё снизу вверх. В его глазах горело такое, от чего у неё подкашивались колени. — Ты... — начал он и снова сглотнул. — Ты знаешь, что делаешь со мной? Она покачала головой. Врала. Знала. Именно этого и добивалась. — Иди сюда, — повторил он, протягивая руку. Она не села ему на колени. Вместо этого медленно, грациозно, как кошка, опустилась на подлокотник кресла, почти касаясь его бедра своим. Одна нога в чёрном чулке оказалась в опасной близости от его руки. Она смотрела на него сверху вниз, и смущение постепенно сменялось чем-то другим — властью, которую она вдруг почувствовала. Властью над ним. — Ты хотел, чтобы я это надела, — сказала Лил тихо, с лёгкой хрипотцой. — Теперь смотри. Он смотрел. Его рука легла ей на колено, чуть выше чулка, и медленно поползла вверх. Кожа горела под его пальцами. — Ты невероятна, — выдохнул он. — Самая красивая женщина, которую я видел. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которой научилась за последние недели. Не невинной, не детской. Женской. Зрелой. Опасной. — Покажи мне, — прошептала она, наклоняясь ближе. — Как сильно ты этого хочешь. Он не ответил. Вместо этого рванул её на себя, опрокидывая с подлокотника прямо себе на колени. Она ахнула, но тут же его губы нашли её — жадные, нетерпеливые, голодные. — Ты с ума меня сводишь, — выдохнул он между поцелуями. — Совсем с ума. — Хорошо, — ответила она, запуская пальцы в его волосы. — Я этого и добивалась. Он зарычал — почти по-звериному — и прижал её к себе так, что, казалось, они сейчас сольются в одно целое прямо здесь, в этом кресле, не доходя до кровати. — Подожди, — она упёрлась ладонями ему в грудь, останавливая. — Не здесь. В постель. Он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила, — и понёс к кровати. Она обвила его шею руками, прижимаясь, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, сильно, неконтролируемо. — Я люблю тебя, — прошептала она ему в ухо. — Я знаю, — ответил он, опуская её на прохладные простыни. — И я тебя. Больше жизни. Он навис над ней, рассматривая — жадно, медленно, смакуя каждую деталь. Чёрное кружево на белой коже. Чулки, подчёркивающие длину ног. Распущенные волосы, разметавшиеся по подушке. Глаза, в которых смешались страх, желание и доверие. — Ты моя любимая девушка, — сказал он тихо, проводя пальцем по её ключице, спускаясь ниже, к кружеву. — Навсегда. — Твоя, — эхом отозвалась она. — Навсегда. Он нависал над ней, и в его глазах горел тот самый огонь, который она научилась узнавать и любить. Не холодный, не властный — живой, тёплый, полный желания, но не только к телу — к ней. Ко всей ей, со всеми её трещинами и шрамами. — Ты дрожишь, — заметил он, проводя пальцем по её плечу. — От холода, — соврала она, и он усмехнулся, зная, что в комнате тепло. — Врёшь. — Знаю, — она улыбнулась, притягивая его ближе. — Поцелуй меня. Он подчинился. Его губы были мягкими, но настойчивыми, и она отвечала с той же жадностью, вкладывая в поцелуй всё, что не могла выразить словами. Благодарность. Страх. Надежду. Любовь. Его руки скользили по её телу, изучая каждую линию, каждый изгиб. Чёрное кружево было преградой, которую он не спешил убирать — наоборот, наслаждался видом, тем, как ткань обрисовывает её грудь. — Красивая, — выдохнул он, отрываясь от её губ и спускаясь поцелуями ниже — к шее, к ключице, к ложбинке между грудей. — Самая красивая. Она выгнулась, чувствуя, как каждое прикосновение отзывается дрожью в позвоночнике. Его язык коснулся кружева, влажный и горячий, и она застонала — тихо, сдавленно, но он услышал. — Нравится? — спросил он, поднимая глаза. — Ты же знаешь, — выдохнула та. — Хочу слышать. — Да, — она зарылась пальцами в его волосы. — Да, нравится. Не останавливайся. Он не останавливался. Его губы двигались ниже, оставляя влажные дорожки на коже, а руки тем временем нашли застёжки чулок, ловко расстегнули подвязки, и кружево поползло вниз, открывая её ноги. Она помогала, приподнимаясь, избавляясь от ткани, пока чулки не упали на пол. — Теперь ты, — прошептала она, дёргая его за ворот рубашки. — Слишком много одежды. Он рассмеялся — коротко, довольно — и подчинился. Рубашка полетела в сторону, брюки последовали за ней, и вот он уже стоял перед ней на коленях на кровати, обнажённый, красивый, её. — Иди ко мне, — позвала она, раскрывая объятия. Он лёг сверху, прижимаясь всем телом, и она чувствовала каждый миллиметр его кожи, каждое биение сердца. Их губы снова встретились, и поцелуй стал глубже, жарче, откровеннее. Его рука скользнула между их телами, туда, где кружево было особенно тонким, почти прозрачным. Он коснулся её сквозь ткань, и она ахнула, выгибаясь навстречу. — Мокрая, — констатировал майор с удовлетворением в голосе. — Уже? — Ты заводишь меня, — выдохнула она. — Просто существуя рядом. Он усмехнулся и, не вынимая руки, наклонился к её уху: — Это только начало. Он дразнил её долго — мучительно долго, доводя до грани и отступая, целуя и отрываясь, лаская сквозь кружево и не снимая его. Она извивалась под ним, стонала, царапала его спину, умоляла — и он давал, но ровно столько, чтобы не дать сорваться в пропасть. — Виктор, — выдохнула Лили наконец, когда терпеть стало невыносимо. — Пожалуйста. — Что «пожалуйста»? — он притворялся непонимающим, хотя глаза горели дьявольским огнём. — Сними это, — она дёрнула кружево на себе. — Хочу чувствовать тебя. Без ничего. — Как скажешь, — он помог ей избавиться от последнего клочка ткани, и вот она лежала перед ним совершенно обнажённая, беззащитная, открытая. — Ты прекрасна, — сказал он, глядя на неё. — Помни это. Всегда. Лилит не успела ответить — он вошёл в неё одним плавным, глубоким движением, и все мысли исчезли, уступив место чистому, всепоглощающему ощущению. Она закричала — в голос, не сдерживаясь, — и вцепилась в его плечи, прижимая ближе. Виктор двигался медленно сначала — давая привыкнуть, давая прочувствовать каждое мгновение. Потом быстрее, глубже, настойчивее. Она отвечала каждым движением бёдер, каждой нотой своего голоса, каждым вздохом. — Смотри на меня, — попросил он, замерев на мгновение. — Хочу видеть твои глаза. Она открыла глаза — они были влажными, тёмными, полными такого, что не передать словами. И смотрела на него, не отрываясь, пока он двигался в ней, пока комната наполнялась их стонами, пока мир за окнами переставал существовать. Оргазм накрыл её внезапно — яркой вспышкой, разрывающей сознание на тысячу осколков. Она закричала его имя, выгибаясь, сжимаясь вокруг него, и он последовал за ней через несколько секунд, с глухим рычанием изливаясь в неё. Они лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота, и молчали. За окнами кружил снег, в номере было темно и тепло, и только их сердцебиения нарушали тишину. — Я люблю тебя, — сказала она первой, уткнувшись носом ему в шею. — Я знаю, — ответил он, гладя её по спине. — И я тебя. Дуру такую. — Сам дурак, — пробормотала она, засыпая. — Согласен, — он поцеловал её в макушку. — Спи, моя хорошая. Я рядом. И она уснула — с улыбкой на губах, с чувством полной, абсолютной безопасности, которое не испытывала никогда в жизни. Потому что он был рядом. Потому что они были вместе. Потому что это была их ночь. Их Вальверде. Их счастье. --- Обед третьего дня застал Лилит врасплох. Она только проснулась, нежась в постели после бурной ночи, когда Саргас, уже одетый и собранный, присел на край кровати. — Мне нужно уехать, — сказал он, гладя её по спутанным волосам. — Дела. Вернусь только к вечеру. Она села, натягивая одеяло до подбородка. — Надолго? — Часов на пять-шесть. — Он усмехнулся, глядя, как она морщит нос. — Знаю, тебе будет скучно. И в номере ты не усидишь. — Не усижу, — подтвердила она. — Поэтому я договорился. Внизу тебя через часик будут ждать Петер и Уинстон. Проведут с тобой день, пока я не вернусь. Лилит замерла. Петер? После всего? Она открыла рот, чтобы возразить, но Саргас её опередил: — Я знаю, что между вами было. Но вы оба взрослые люди. И он... он хочет нормальных отношений. Просто поговорить. Уинстон будет рядом, так что ничего не случится. — Он поцеловал её в лоб. — Обещай, что будешь умницей. — Обещаю, — выдохнула она, всё ещё не веря. Он ушёл, а она ещё долго сидела на кровати, переваривая новость. Потом встала, подошла к шкафу и долго выбирала, что надеть. Хотелось выглядеть достойно, но не вызывающе. Не давать Петеру повода для ложных надежд. Она выбрала длинную чёрную юбку с завышенной талией — та мягко облегала бёдра и расширялась книзу, с небольшим, почти незаметным разрезом сбоку. Белый укороченный свитер из мягкой шерсти открывал полоску кожи над юбкой, но не вызывающе, а скорее по-молодёжному свежо. Шубка — та самая, белая, пушистая — и высокие сапожки на каблуке завершали образ. Волосы она оставила распущенными — они лежали мягкими волнами после вчерашней укладки. Лили глубоко вздохнула и вышла. --- Они ждали её у входа в гостиницу. Оба в гражданском — Уинстон в строгом тёмном пальто и шляпе, отчего походил на детектива из старого кино, Петер — в простой куртке и армейских штанах, с шарфом, небрежно намотанным на шею. При виде её они обернулись, и Лилит поймала на себе два очень разных взгляда. Уинстон — холодный, оценивающий, но без прежней враждебности. Петер — тёплый, но с каким-то странным, напряжённым блеском в глазах. — Привет, — сказала она, подходя. — Спасибо, что согласились со мной нянчиться. — Приказ майора, — пожал плечами Уинстон. — Не обсуждается. — А я и не против, — добавил Петер, и в его голосе проскользнуло что-то, от чего Лилит внутренне напряглась. — Пойдём? Тут есть одно кафе, где делают отличный кофе. Они пошли по заснеженным улицам. Лилит шла посередине, Уинстон справа, Петер слева. Разговор завязался сам собой — о городе, о рождественских украшениях, о странных традициях местных жителей. Лилит рассказывала о вчерашнем шопинге (опуская подробности про бельё), Уинстон вставлял сухие замечания, Петер... Петер вёл себя странно. Он то включался в разговор, шутил, даже пару раз коснулся её руки, когда показывал на витрину, то вдруг замолкал и отставал на несколько шагов, глядя куда-то в сторону. А когда Лилит оборачивалась, встречала его взгляд — тяжёлый, изучающий, от которого по спине бежали мурашки. — Ты хорошо выглядишь, — сказал он вдруг, когда они остановились у витрины с часами. — Виктор привёл тебя в порядок. Хорошенькая стала. Лилит рассмеялась — скорее от неловкости, чем от веселья. — Спасибо, Петер. Ты тоже... неплохо выглядишь. — Я просто рад, что у тебя всё в порядке, — он пожал плечами, но в глазах мелькнуло что-то, чему она не нашла названия. — Правда. Уинстон, стоящий чуть поодаль, приподнял бровь, но промолчал. Они зашли в кафе, выпили кофе, съели по пирожному. Петер рассказывал какую-то историю про нового проводника в вагоне №7, Лилит смеялась, Уинстон мрачно пил чёрный чай. Напряжение вроде бы отпустило. Но когда они вышли, и Уинстон отошёл ответить на вызов по рации (кто-то из поездного начальства, судя по его лицу), Петер вдруг схватил Лилит за руку. — Пойдём, покажу кое-что, — сказал он, таща её в сторону от главной улицы. — Тут старая церковь есть, очень красивая. Ты должна увидеть. — Петер, подожди, Уинстон... — Он нас догонит, — отмахнулся тот. — Это рядом. Они свернули в узкий переулок между высокими старыми домами, затем свернули в закоулок. Здесь было тихо, снег лежал нетронутым, только их следы нарушали идеальную белизну. В другой стороне и правда виднелся купол церкви, но Петер вдруг остановился, резко развернул её к себе и прижал спиной к стене. Его рука упёрлась в кирпичную кладку на уровне её плеча, отрезая путь к отступлению. Он навис над ней, и Лилит вдруг остро осознала, насколько он большой, сильный, и что они совсем одни. — Петер... — начала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Что ты делаешь? — Смотрю на тебя, — ответил он тихо. — Думаю. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что у неё перехватило дыхание. Боль. Обида. Любовь. Надежда. — Лилит, — выдохнул он. — Мы могли бы всё вернуть. Прямо сейчас. Сбежать. Скрыться. Начать новую жизнь. Здесь, в Вальверде, или где-нибудь ещё. Подальше от поезда, от Саргаса, от всего этого. Она смотрела на него, и сердце разрывалось. Часть её — та, что помнила его тёплые объятия, его заботу, его нежность — хотела сказать «да». Хотела поверить, что можно сбежать, начать всё сначала, быть счастливой просто и чисто, без крови и лжи. Но другая часть — та, что знала правду, что прошла через ад и выбралась, что научилась любить по-новому — молчала. Потому что это было невозможно. — Петер, — сказала она мягко, кладя руку ему на грудь, пытаясь отодвинуть. — Не надо. Всё уже кончено. Ты же знаешь. — Не кончено! — его голос дрогнул. — Я не верю, что ты его любишь. Не можешь ты любить этого... этого монстра. Ты просто запуталась, ты боишься, ты... — Я люблю его, — перебила она, глядя прямо в глаза. — Правда. Люблю. Прости. Он замер. Его лицо медленно менялось — надежда угасала, сменяясь чем-то тёмным, горьким. — Ты не можешь, — повторил он глухо. — Ты не знаешь, что говоришь. Он тебя сломал, он... — Он меня спас, — твёрдо сказала Лил. — Когда ты не смог. Когда никто не смог. Он вытащил меня из того ада. И я благодарна ему. И люблю его. По-настоящему. Петер сжал кулаки. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. — Значит, всё зря? — прошептал он. — Всё, что было между нами? Твои слова, твои обещания, твои слёзы? — То была ложь, — она опустила глаза. — Я уже говорила. Я не хотела тебя обманывать, но так вышло. Прости меня, Петер. Если сможешь. — Простить? — он горько усмехнулся. — Ты разбила мне сердце, Лилит. А теперь просишь прощения? — Да, — она подняла глаза. — Потому что ты был для меня важен. Ты мой друг. И я не хочу тебя терять. — Друг? — его голос сорвался. — Друг?! Он шагнул ближе, почти касаясь её. Лилит вжалась в стену, чувствуя, как страх смешивается с жалостью. — Петер, пожалуйста... — Что «пожалуйста»? — он почти кричал. — Чтобы я отпустил тебя? Чтобы смирился? Чтобы смотрел, как ты с ним счастлива? — Да, — выдохнула она. — Именно этого я и хочу. Чтобы ты жил дальше. Был счастлив. Нашёл кого-то, кто будет любить тебя по-настоящему. А не так, как я. Он смотрел на неё долгую, бесконечную минуту. Потом его рука, лежавшая на стене, сжалась в кулак и с силой ударила по кирпичам. Лилит вздрогнула, но не отшатнулась. —Пойми...это было ошибкой, я не должна была довести наши отношения до такого, тот поцелуй... Это ошибка. Ты важен мне, как друг, как отец, я не виню тебя, и не хочу потерять. Давай останемся друзьями? Он молчал долго. Секунды тянулись, как резиновые, и Лилит уже начала надеяться, что этот странный, напряжённый разговор закончится ничем. Что он просто выдохнет, скажет что-то неловкое, и они вернутся к Уинстону, к нормальной прогулке, к попытке наладить то, что уже никогда не станет прежним. Но вместо этого его рука, лежавшая на стене у её плеча, вдруг опустилась вниз. Скользнула под шубу, нащупала край юбки и резко сжала её бедро. Лилит замерла. Воздух застрял в лёгких. — Ты уже была шлюшкой для Вито и его дружков, — его голос стал низким, чужим, полным той самой горечи, что копилась неделями. — Так почему бы тебе не побыть ей и для меня? Мне всё равно нечего терять. Она попыталась отшатнуться, но стена была сзади, а его рука — железным капканом на бедре. Пальцы больно впивались в кожу даже сквозь ткань юбки. — Петер, не надо, — выдохнула она, пытаясь говорить спокойно, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Пожалуйста. Не делай этого. Ты не такой. — Не такой? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего от прежнего Петера. — А какой я? Тот, кого ты обманывала? Тот, кому ты клялась в любви, а сама прыгала в постель к Саргасу? Тот, кто должен был сдохнуть от тоски, пока ты развлекалась? — Я не развлекалась, — голос дрогнул. — Я пыталась защитить тебя. Я... — Заткнись, — он рванул её на себя, разворачивая спиной к себе. — Хватит врать. Она попыталась вырваться, дёрнулась, но он был сильнее — намного сильнее. Его тело прижало её к холодному кирпичу, одна рука заломила ей руки за спину, другая зажала рот, заглушая готовый вырваться крик. — Будешь орать — пожалеешь, — прошипел он ей в ухо. — Саргас узнает, что ты сама напросилась. Что ты хотела меня. И он тебя бросит. А мне от этого будет только легче добиться тебя. Поняла? Она замычала, пытаясь вырваться, но он лишь сильнее прижал её к стене. Его рука что ранее держала руки рванула юбку вверх, задирая выше талии. Холодный воздух коснулся оголённой кожи. — Петер, не надо, пожалуйста... — попыталась сказать она сквозь его ладонь, но вышло только неразборчивое мычание. — Тш-ш, — прошептал он, наваливаясь сзади. — Не дёргайся. Будет быстрее. Она чувствовала, как его пальцы справляются с резинкой её трусиков, как ткань сползает вниз, открывая её холоду и его рукам. Сопротивляться было бесполезно — он был слишком силён, слишком зол, слишком сломлен. — Какая же ты хорошенькая, — выдохнул он, когда вошёл в неё резко, без предупреждения, заставляя закричать от боли прямо в его ладонь. — И когда вот так хрипишь — особенно. Боль была острой, разрывающей. Она царапала его руку ногтями, пыталась укусить сквозь ладонь, дёргалась в тщетной попытке освободиться. Но он только ускорялся, двигаясь грубо, глубоко, с какой-то отчаянной, злой страстью. — Молодец, — хрипел он ей в ухо. — Царапайся. Борись. Мне даже больше нравится. Хоть какая-то ты настоящая. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с пылью на стене. Она зажмурилась, пытаясь отключиться, уйти в себя, стать кем-то другим — камнем, деревом, пустотой. Но каждое движение возвращало её обратно, в это тело, в эту боль, в это предательство. — Прости, — вдруг выдохнул он, замедляясь на секунду. — Я не хотел так грубо. Правда. Но ты сама довела. Сама. И снова задвигался — быстрее, жёстче, пока не замер, прижимаясь к ней всем телом, тяжело дыша ей в затылок. Несколько секунд тишины. Только их дыхание и далёкие звуки города. Петер отстранился. Отпустил её руки. Она сползла по стене, но он подхватил её под локоть, не давая упасть. — Трусы надевай, — сказал он уже обычным голосом, будто ничего не случилось. — Приведи себя в порядок. Уинстон ждёт. Она механически натянула бельё, поправила юбку, стряхнула пыль с шубы. Руки дрожали, но она заставила их слушаться. В голове было пусто. Только одна мысль: никому не рассказывать. Никогда. Он взял её за локоть — крепко, но не больно, почти заботливо — и повёл обратно, к выходу из переулка. — Ты только не молчи, — сказал он, когда они вышли на свет. — Говори что-нибудь. А то Уинтон заподозрит. — Хорошо, — ответила она. Голос звучал ровно. Чужим. — Я поняла. — И запомни, — он наклонился к её уху, почти касаясь губами. — Я тебя не оставлю в покое. Ты будешь со мной. Снова. Я заставлю тебя полюбить меня. Даже если придётся сломать тебя окончательно. Она ничего не ответила. Просто шла, переставляя ноги, чувствуя боль между ними, и пыталась улыбаться. Уинстон ждал их на углу, нервно поглядывая на часы. — Где вас носило? — спросил он, подозрительно оглядывая обоих. — Церковь старую смотрели, — Лилит улыбнулась — почти естественно. — А там кошки. Я засмотрелась и ногу подвернула. Петер помог дойти. — Точно? — Уинстон перевёл взгляд на Петера. Тот стоял с невозмутимым лицом. — Точно, — кивнул он. — Нога у неё слабая. Бывает. — Ладно, — Уинстон не стал допытываться. — Тогда пошли дальше. Время ещё есть. Они пошли по улице. Лилит старалась не хромать, хотя каждый шаг отдавался болью. Петер купил ей пирожное у уличного торговца — слоёное, с кремом, посыпанное сахарной пудрой. — На, — протянул он. — Сладкое помогает. Она взяла. Откусила. Сладко. Почти приторно. Желудок сжался, но она заставила себя проглотить. — Спасибо, — сказала она, улыбаясь. Петер улыбнулся в ответ. Уинстон, кажется, расслабился. Она доела пирожное, облизала пальцы и улыбнулась снова. Всё было как обычно. Они шли по главной улице Вальверде, и город постепенно зажигался вечерними огнями. Витрины светились тёплым золотом, гирлянды перемигивались разноцветными огоньками, а снег всё падал — крупными, пушистыми хлопьями, которые таяли на ресницах и волосах. Петер не отходил от неё ни на шаг. Он то брал её под руку, то отпускал, то забегал вперёд и, пятясь, рассказывал какую-то историю, то вдруг замолкал и смотрел так, что хотелось провалиться сквозь землю. — А помнишь, как ты впервые попробовала кофе в моём купе? — спросил он, заглядывая ей в глаза. — Скривилась, как будто лимон съела. Я тогда чуть не рассмеялся. — Помню, — Лилит улыбнулась, глядя куда-то в сторону. — Я никогда его не пила до этого. Мама не разрешала. — А теперь пьёшь? — он подошёл ближе, почти касаясь плечом. — Пью, — она сделала полшага в сторону, увеличивая расстояние. — Привыкла. Уинстон шёл чуть поодаль, заложив руки за спину, и делал вид, что рассматривает архитектуру. Но Лилит чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, цепляющийся за каждую деталь. Он явно что-то подозревал, но молчал. — Смотрите, — она показала на витрину с расписными шкатулками, чтобы сменить тему. — Красиво. — Хочешь? — тут же встрепенулся Петер. — Нет, просто смотрю. Они прошли мимо. Лилит смотрела на отражения в витринах, на прохожих, на снег, на всё, что угодно, только не на него. Мысли текли где-то далеко, в параллельном мире. Она думала о том, как сказать Саргасу, что день прошёл хорошо. О том, что нужно будет принять душ. Смыть с себя этот день. Эту боль. Эти прикосновения. «Никому не рассказывать. Никогда.» — Лил! — Петер дёрнул её за рукав. — Ты где витаешь? — Здесь, — она моргнула, возвращаясь в реальность. — Просто задумалась. Красиво тут. — Красиво, — согласился он, но смотрел не на город, а на неё. Уинстон хмыкнул что-то неразборчивое и закурил, отстав на пару шагов. Они вышли на небольшую площадь с фонтаном, который зимой не работал, но был красиво подсвечен разноцветными огнями. Вокруг бегали дети, лепили снеговика, кидались снежками. Их смех звенел в морозном воздухе. — Посидим? — предложил Петер, кивая на скамейку. — Холодно, — покачала головой Лилит. — Пойдём дальше. Она хотела двигаться. Идти, идти, идти — чтобы не думать, не чувствовать, просто ставить ногу за ногу. На углу следующей улицы расположилась ярмарка — маленькие деревянные домики, украшенные гирляндами, продавцы в валенках и тулупах, запах жареных каштанов и глинтвейна. Лилит остановилась у одного из прилавков, где висели мягкие игрушки — зайцы, мишки, собачки, и вдруг... Она замерла. В самом центре, на почётном месте, сидела огромная плюшевая нерпа. Серая, с белым пузиком, с усами из толстых ниток и чёрными бусинками глаз. Он был такой смешной — толстый, уютный, с ластами, растопыренными в стороны, будто звал обняться. — Ой, — выдохнула Лилит, не в силах отвести взгляд. — Нравится? — Петер тут же оказался рядом. — Очень, — прошептала она. — Это же нерпа. Тюлень такой. Продавец — пожилой мужчина с пышными усами — заметил её интерес и заулыбался: — Берите, барышня! Самый лучший экземпляр. Дочка моя шила, между прочим. Три недели провозилась. Мягкий, тёплый, обнимательный. Лилит протянула руку, коснулась пушистого бока. Игрушка была такой приятной на ощупь, такой настоящей, что на глаза навернулись слёзы. Она быстро смахнула их, надеясь, что никто не заметил. — Сколько? — спросила она, уже доставая кошелёк. — Три рубля, — назвал цену продавец. Она отсчитала деньги, даже не торгуясь, и взяла нерпу в руки. Игрушка оказалась большой — почти с неё саму ростом, пушистая, невероятно мягкая. Она прижала её к груди, уткнулась носом в серую макушку, и внутри вдруг потеплело. Там, где только что была ледяная пустота, загорелся маленький огонёк. — Смешная, — сказал Петер, но в голосе не было насмешки. Скорее, удивление. — Не смешная, а замечательная, — поправила Лилит, прижимая нерпу крепче. — Это теперь мой друг. Знакомьтесь. Она повернула игрушку к Петеру и помахала ластой: — Это Петер. Он... знакомый. Петер усмехнулся, но как-то криво. Уинстон подошёл, посмотрел на нерпу, на Лилит, и вдруг уголок его рта дрогнул — почти улыбка. — Тюлень, значит. — Нерпа, — важно поправила Лилит. — Они в северных морях живут. Я их очень люблю. — Вижу, — Уинстон покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Остаток вечера она ходила с нерпой под мышкой, не выпуская её ни на минуту. Так и шли: впереди Лилит с огромной игрушкой, Петер рядом — то слишком близко, то отставая, и Уинстон сзади, наблюдающий за этой странной процессией. Она разговаривала с нерпой. Показывала ей ёлку, витрины, прохожих. Шептала что-то в пушистое ухо, и игрушка, казалось, кивала в ответ своими чёрными бусинками. — Ты с ума сошла? — спросил Петер, когда она представила нерпу продавщице пирожков. — Разговариваешь с игрушкой. — Он живой, — серьёзно ответила Лилит. — Просто не показывает. Я думаю какое имя этому малышу дать...Но это самец, глянь какой большой. Петер закатил глаза, но промолчал. А она думала о том, что эта нерпа теперь будет с ней всегда. Будет молчаливым свидетелем всего, что происходит. Будет слушать, когда некому рассказать. Будет тем, кого можно обнять и не бояться, что предадут. К восьми вечера стемнело окончательно. Город сиял огнями, где-то играла музыка, пахло хвоей и счастьем. Лилит стояла у витрины с часами, разглядывая своё отражение — растрёпанная, с нерпой в обнимку, с блестящими глазами. Со стороны — обычная девушка, гуляющая по городу. Никто бы не догадался. — Нам пора, — сказал Уинстон, поглядывая на часы. — Майор будет ждать. — Да, конечно, — Лилит кивнула и, прижимая нерпу к груди, пошла к гостинице. --- У входа Петер задержал её за локоть. Уинстон уже зашёл внутрь, греться. — Завтра увидимся, — сказал он тихо. — Я позвоню. — Хорошо, — ответила она ровно. — И помни, — он наклонился к её уху. — Ты будешь моей. Рано или поздно ты это поймёшь. Она ничего не ответила. Просто вошла в гостиницу, поднялась в номер, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Нерпа смотрела на неё чёрными бусинками. — Привет, — прошептала Лилит. — Меня зовут Лилит. И я, кажется, совсем запуталась. Она сползла по двери на пол, прижимая игрушку к себе, и заплакала — тихо, беззвучно, как умела только последнее время. Слёзы текли по щекам, капали на серый мех, но нерпа молчала. Только смотрела своими добрыми глазами и, казалось, понимала. Через полчаса, когда слёзы высохли, она встала, умылась, привела себя в порядок. Сняла шубу, повесила в шкаф. Поставила нерпу на кровать, рядом с подушкой. Погладила по пушистой голове. — Ты теперь мой талисман, — сказала та. — Будешь меня охранять. И в этот момент дверь открылась. Вошёл Саргас — уставший, но довольный, с пакетом каких-то документов в руках. Увидел нерпу, замер. — Это ещё что? — Это нерпа, — серьёзно ответила Лилит. — Я её сегодня купила. Его зовут... пока никак. Придумаем. Он подошёл, потрогал игрушку за ухо. — Мягкая. — Очень, — кивнула девушка. — Буду с ним спать. Саргас усмехнулся, чмокнул её в макушку. — Как скажешь. Ты как, день прошёл? — Хорошо, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Гуляли, ели пирожные, нерпу купили. Всё отлично. Он посмотрел на неё внимательно, но ничего не сказал. Просто обнял, прижимая к себе. Она уткнулась носом ему в грудь, вдыхая знакомый запах. Рядом, на кровати, сидел нерпа и смотрел на них своими чёрными бусинками. Молчаливый свидетель. Единственный, кто знал правду. — Я люблю тебя, — прошептала она в его рубашку. — Я тоже тебя люблю, — ответил Виктор. И это было единственное, что имело значение. Пока что. --- Утро четвёртого дня встретило Лилит тяжёлой головой и ноющей болью во всём теле. Она открыла глаза и несколько минут просто лежала, глядя в потолок и прислушиваясь к себе. Рядом мирно посапывал Саргас, а с другой стороны кровати, подложив ласту под пушистую щёку, спала нерпа. Она попыталась сесть — и замерла. Вчерашнее отозвалось тупой болью где-то внутри, напоминая о себе каждым движением. Не только физической — там было глубже, там ныла душа, но это она уже научилась прятать глубоко, на самое дно. Саргас пошевелился, приоткрыл один глаз. — Ты чего не спишь? — Не знаю, — она улыбнулась ему — той самой утренней, сонной улыбкой, которую он любил. — Проснулась просто. Он потянулся, придвинулся ближе, обнял. — Рано ещё. Давай поспим. — Виктор, — она помялась, но решила сказать. — Я сегодня, наверное, никуда не пойду. Что-то... не очень себя чувствую. Он сразу открыл глаза, сел на кровати, встревоженно вглядываясь в её лицо. — Что случилось? Температура? Голова болит? — Нет-нет, — она покачала головой. — Просто устала. Вчера много гуляли, ноги болят, и вообще... хочется просто полежать. Ничего серьёзного. Он смотрел на неё внимательно, изучающе. Она выдержала взгляд, стараясь, чтобы глаза не выдали того, что происходило внутри. Кажется, получилось. — Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда сегодня — день отдыха. Я буду рядом. Если захочешь — поговорим, если нет — просто полежим. — Ты же по делам хотел? — спросила Лил. — Дела подождут, — отрезал он. — Ты важнее. У неё защипало в глазах. Она быстро уткнулась ему в плечо, чтобы он не видел. — Спасибо. — За что? — он погладил её по спине. — За то, что ты есть. — Хватит благодарить меня за всё... — А я буду... --- Остаток утра они провели в постели. Саргас заказал завтрак в номер — кофе, круассаны, джем, свежие фрукты, что было настоящей роскошью зимой. Лилит ела медленно, с наслаждением, откусывая маленькие кусочки и запивая обжигающим кофе. — Вкусно, — сказала она, облизывая пальцы. — Ты как кошка, — усмехнулся он, глядя на неё. — Мур, — ответила она и пододвинула круассан нерпе. — На, попробуй. — Он же игрушечный. — И что? Он тоже хочет. Саргас закатил глаза, но улыбнулся. Эта её детская непосредственность, которую она позволяла себе только с ним, была ему дороже любых взрослых разговоров. После завтрака девушка приняла душ — долгий, горячий, чтобы смыть с себя остатки вчерашнего дня. Стояла под струями, закрыв глаза, и думала о том, что вода умеет не только убивать, как предсказала та старуха, но и исцелять. Хотя бы на время. Вернувшись в комнату, она завернулась в пушистый халат и забралась обратно в кровать. Саргас уже сидел там с какими-то бумагами, но, увидев её, отложил их. — Чай будешь? — Буду. Он принёс чай — горячий, с мёдом и лимоном, как она любила. Она грела о него руки, глядя в окно на падающий снег. За окнами кружились белые мухи, укрывая город пушистым одеялом. Красиво. — О чём думаешь? — спросил он, садясь рядом. — О том, что зима красивая, — ответила она. — И что хорошо, когда есть с кем её смотреть. Он обнял её, притянул к себе. Она прижалась, чувствуя тепло его тела, его рук, его дыхания. Нерпа сидела рядом и, кажется, одобрительно кивала. Они проговорили весь день. Обо всём и ни о чём. О том, каким будет рождество. О том, что она хочет научиться готовить его любимые блюда. О том, что он когда-то в детстве мечтал стать лётчиком, но жизнь сложилась иначе. Она смеялась над его историями, он — над её шутками. Это было просто и правильно. В обед он снова принёс еду — на этот раз лёгкий суп и тёплые бутерброды. Она ела с аппетитом, чувствуя, как силы возвращаются. Не все — глубоко внутри всё ещё ныло, но это можно было заглушить его присутствием, его заботой, его любовью. — Ты сегодня какая-то... — он подбирал слово. — Тихая. Спокойная. Но в хорошем смысле. — Просто отдыхаю, — улыбнулась она. — И кайфую от того, что ты рядом. — Я всегда был и буду рядом, — пообещал он. После обеда она задремала — прямо у него на плече, под мерный стук его сердца. А когда проснулась, за окнами уже темнело, в номере горел тёплый свет, а он сидел рядом и читал какую-то книгу. — Долго я спала? — спросила она сонно. — Часа три, — он отложил книгу. — Выспалась? — Ага, — она потянулась, хрустнув затёкшей шеей. — Что делаешь? — Жду, когда ты проснёшься. Думал, может, хочешь в кино сходить? Или просто погулять вечером? — Можно погулять, — согласилась она. — Недалеко. Только оденусь потеплее. Она надела тёплый свитер, длинную юбку, шубку. Нерпу взяла с собой — не оставлять же его одного. Они гуляли по вечернему Вальверде, держась за руки. Город сиял огнями, пахло хвоей и приближающимся праздником. Лилит сжимала его ладонь и думала о том, что эти пять дней — самый долгий сон в её жизни. Самый сладкий. Самый хрупкий. Но об этом она старалась не думать. Просто шла, вдыхала морозный воздух и чувствовала себя почти счастливой. Почти — потому что внутри всё ещё жила боль, но рядом с ним она становилась тише, меньше, почти незаметной. — Я люблю тебя, — сказала она, когда они вернулись в гостиницу и остановились у двери номера. — Я знаю, — он поцеловал её в лоб. — И я тебя. Очень. Она улыбнулась, прижимая к себе нерпу. — Смотри, он тоже рад, — она помахала ластой игрушки. — Нерпа говорит, что ты хороший. — Нерпа разбирается, — усмехнулся Саргас, открывая дверь. Этот день был тихим, спокойным, почти идеальным. Лилит знала, что завтра придётся возвращаться в реальность. Но сегодня — сегодня она позволяла себе просто быть. С ним. С нерпой. В этом тёплом номере, где пахло кофе и счастьем. --- Пятое утро в Вальверде встретило их хмурым небом и лёгким морозцем, который, однако, не портил настроения. Лилит проснулась первой — привычка, выработанная за последние недели. Посмотрела на спящего Саргаса, на нерпу, устроившуюся между ними, и улыбнулась. — Последний день, — прошептала она, поглаживая пушистую голову игрушки. — Завтра уже в поезд. Сборы были недолгими — вещей у них было не так много, даже с учётом шопинга. Лилит аккуратно сложила новые платья, блузки, бельё — то самое, прозрачное, от воспоминаний о котором щёки всё ещё розовели. Саргас, как назло, проходил мимо именно в этот момент и усмехнулся. — Краснеешь? — Иди ты, — фыркнула она, запихивая кружево в чемодан. — Бесстыдник. — Я-то? — он притворно удивился. — Это ты "сама" выбирала. Я только советовал. — Советовал он, — проворчала она, но беззлобно. Упаковав вещи, они спустились вниз. Город ждал их — последний день, последняя прогулка. Снег всё падал, крупными хлопьями, делая Вальверде похожим на рождественскую открытку. — Куда сначала? — спросила Лилит, вдыхая морозный воздух. — На ёлку, — решил Саргас. — Ты же хотела. Главная площадь встретила их многолюдьем и музыкой. Огромная ель в центре сияла тысячами огней, вокруг бегали дети, где-то играл духовой оркестр, пахло глинтвейном и жареными каштанами. Лилит задрала голову, разглядывая игрушки на ветках — старинные, стеклянные, расписанные вручную. — Красиво, — выдохнула она. — Хочешь такую? — кивнул он на прилавок с ёлочными украшениями. — Хочу, — не стала отказываться она. Он купил ей маленького стеклянного ангела с золотыми крыльями. Она спрятала его в сумочку, пообещав, что это будет первая игрушка на их первую общую ёлку. Потом было кафе — уютное, с камином, клетчатыми скатертями и запахом корицы. Они пили кофе, ели рождественское печенье и молчали. Хорошее, тёплое молчание, когда слова не нужны. — Спасибо тебе, — сказала Лилит, глядя на него поверх чашки. — За что? — За всё. За эти дни. За то, что вытащил меня из всего этого кошмара. За то, что просто есть. Он взял её руку в свою, поцеловал пальцы. — Ты сама себя вытащила. Я только помогал. — Врёшь, — улыбнулась та. — Но спасибо, что врёшь красиво. --- После обеда Саргас объявил, что нужно заехать в одно место. Лилит не спрашивала — куда, зачем. Просто оделась, как он просил: чёрное обтягивающее платье, до колен, с глубоким вырезом на спине. Колье и серьги, подаренные им. Чёрные туфли на каблуках. Сверху — норковая шубка, тоже чёрная, пушистая, невероятно дорогая. — Куда мы всё-таки едем? — спросила она, когда они садились в такси. — К генералу Воронцову, — ответил он. — Старый знакомый. Надо перетереть кое-какие вопросы. — А я зачем? — Ты — моя невеста, — он сказал это так спокойно, будто речь шла о погоде. — Положено представлять. У неё перехватило дыхание. — Невеста? — А ты против? — он приподнял бровь. — Я... нет, — она покачала головой. — Просто неожиданно. Он усмехнулся и поцеловал её в висок. --- Дом генерала оказался особняком в старом центре — с колоннами, высокими окнами, коваными воротами. Их встретил вышколенный слуга, провёл в гостиную, где уже ждали хозяева. Генерал Воронцов был грузным мужчиной лет шестидесяти, с пышными усами и тяжёлым взглядом. Его жена — Мария — оказалась дамой бальзаковского возраста, холёной, с идеальной укладкой и бриллиантами на каждом пальце. — Виктор! — генерал распахнул объятия. — Сколько лет, сколько зим! — Здравия желаю, Иван Петрович, — Саргас обнял мужчину, похлопав того по спине. — Позвольте представить — моя невеста, Лилит. Мария окинула её быстрым, оценивающим взглядом — с ног до головы, задерживаясь на украшениях. В её глазах мелькнуло что-то похожее на зависть, но тут же сменилось дежурной улыбкой. — Очень приятно, — пропела она. — Какое чудесное платье. Дорогое, наверное? — Подарок Виктора, — спокойно ответила Лилит. — Ах, какая вы счастливая! — Мария всплеснула руками. — Мой Иван тоже балует, конечно, но чтоб такое... Вы просто обязаны рассказать, где он его брал! Мужчины удалились в кабинет — обсуждать свои дела, оставив женщин в гостиной. Лилит села в кресло, приняв изящную позу, и приготовилась вести светскую беседу. Но беседа не клеилась с самого начала. — А мы в прошлом месяце ездили на воды, — щебетала Мария, поправляя причёску. — Иван говорит, отдыхать надо с умом. Сняли целый этаж в лучшем санатории. Вы бы видели эти номера! Люстры, хрусталь, обслуживание — как при царях. — Да, — кивнула Лилит, разглядывая свои ногти. Утром она успела сходить в салон — аккуратный маникюр, неброский, но идеальный. — А какие там мужчины! — продолжала Мария. — Один полковник из столицы так за мной ухаживал, так ухаживал... Но я, конечно, ни-ни. Я женщина порядочная. — Конечно, — снова кивнула Лилит сказав это с сарказмом, но Мария не поняла. — А ваша свадьба когда? — Мария подалась вперёд, сверкая глазами. — Надеюсь, будете приглашать? Мы с Иваном обязательно приедем. Я платье себе новое закажу, такое, знаете, с кружевами, очень дорогое... — Ещё не решили, — ответила Лилит, чувствуя, как начинает закипать. — Ах, как я вас понимаю! — Мария не унималась. — Подготовка к свадьбе — это же столько хлопот! Мы с Иваном три месяца выбирали ресторан. А цветы! Я настояла, чтоб орхидеи, только орхидеи. Знаете, сколько они стоят? Зато красиво! Лилит молчала, разглядывая потолок. — А вы уже думали, где будете жить? — Мария явно не собиралась останавливаться. — Мы вот в центре квартиру купили, пять комнат, вид на парк. Иван говорит, для статуса надо. А для дачи участок присматриваем, с бассейном, конечно. Без бассейна сейчас никак... — Мария Петровна, — перебила Лилит, всё ещё глядя на свои ногти. — Да, дорогая? — А вы, простите, сами-то кто? Ну, до замужества. Мария замерла, её улыбка дрогнула. — В смысле? — В прямом, — Лилит подняла глаза, в которых плясали холодные искорки. — Чем вы занимались, пока не вышли замуж за свой «банкомат»? Работали? Учились? Или сразу готовились быть женой генерала? — Послушайте! — Мария вспыхнула. — Это возмутительно! Я из хорошей семьи, между прочим! Мой папа... — Папа, — перебила Лилит. — Понятно. Папа, потом муж. А сама? — Да как вы смеете! — Мария вскочила, её лицо пошло красными пятнами. — Я вам не какая-нибудь! Я... — Вы — курочка на насесте, — Лилит тоже встала, поправила платье, посмотрела на свои ногти. — Раскудахтались тут про деньги, про орхидеи, про полковников, которые за вами ухаживали. А без денег мужа вы кто? Никто. Пустое место. — Ах ты дрянь! — взвизгнула Мария. — Да я... да Иван... — Что Иван? — Лилит уставилась на неё с ледяным спокойствием. — Позовёт солдат, чтоб меня расстреляли за то, что правду сказала? Давай, зови. Посмотрим, что твой Иван сделает с невестой Виктора Саргаса. Мария открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. В этот момент дверь распахнулась, и в гостиную влетели мужчины — явно привлечённые криками. — Что случилось? — генерал Воронцов переводил взгляд с жены на Лилит. — Мария, ты чего раскричалась? — Эта... эта... — Мария трясущейся рукой указывала на Лилит. — Она меня оскорбила! Сказала, что я никто без твоих денег! Генерал нахмурился, посмотрел на Лилит. Саргас тоже смотрел на неё — с любопытством, без тени беспокойства. — Лилит? — спросил он тихо. Она повернулась к нему, улыбнулась самой невинной улыбкой, на которую была способна. — Всё хорошо, дорогой. Мы просто беседовали. Мария Петровна немного... увлеклась рассказом о своих достижениях, а я позволила себе лёгкую иронию. Ничего личного. Она перевела взгляд на Марию, всё ещё пунцовую от злости, и добавила с той же сладкой улыбкой: — Я уверена, мы обязательно поладим с Марией Петровной. Попозже. Когда обе немного успокоимся. Правда, дорогая? Мария задохнулась от возмущения, но генерал положил руку ей на плечо: — Успокойся. Девушка молодая, горячая. Сама знаешь, молодёжь сейчас... Саргас усмехнулся, подошёл к Лилит, взял её под руку. — Думаю, нам пора. Иван Петрович, спасибо за приём. Лилит, попрощайся. — Была рада познакомиться, — Лилит кивнула Марии, и в этом кивке было столько ледяного высокомерия, что та аж попятилась. Они вышли из особняка. На улице Лилит глубоко вдохнула морозный воздух и расхохоталась. — Ты видел её лицо? Видел? Она же лопнет от злости! Саргас смотрел на неё, и в его глазах было нечто среднее между восхищением и ужасом. — Ты... уничтожила жену генерала за десять минут. — Она сама напросилась, — Лилит пожала плечами. — Я просто сказала правду. Она реально никто без его денег. И орхидеи эти дурацкие... — Лилит. — Что? — Ты невыносима, — сказал майор и поцеловал её прямо посреди улицы, под падающим снегом. Когда они оторвались друг от друга, она улыбнулась: — Знаю. Но ты меня такой любишь. — Люблю, — согласился он. — Идиотка. — Сам идиот, — она чмокнула его в нос. — Пошли в гостиницу. Собираться. Вечером в поезд. — А Мария? — А что Мария? — Лилит махнула рукой. — Переживёт. Не в первый раз ей, видно, указывают на место. И не в последний. Они пошли по заснеженной улице, держась за руки, и последний день в Вальверде таял, как снежинка на ладони. Впереди был поезд. Впереди была жизнь. Впереди был Новый год. И Лилит была готова. Полностью. --- Вечер опустился на Вальверде быстро, как всегда зимой. Гостиница осталась позади, и вот они уже снова на перроне, где их ждал знакомый состав. Лилит шла по платформе, прижимая к себе нерпу, и смотрела на тёмные вагоны с каким-то странным, двойственным чувством. С одной стороны, здесь было её место. Её жизнь. Её клетка. С другой — здесь был он. И значит, всё остальное не имело значения. В VIP-вагоне было тихо. Дежурный «Слуга» козырнул при их появлении, но Саргас лишь махнул рукой — свободен. Они поднялись в спальню, и Лилит с облегчением скинула туфли, оставшись босиком на пушистом ковре. — Ноги гудят, — пожаловалась она, разминая ступни. — Сама виновата, — усмехнулся Саргас, развешивая пальто в шкаф. — Кто просил каблуки? Я же говорил, можно было что-то поудобнее. — Зато красиво, — она крутанулась, демонстрируя чёрное платье. — Правда? — Правда, — согласился он, подходя ближе. — Очень красиво. Она чмокнула его в щёку и упорхнула в ванную — разбирать полотенце и её крема, базовую косметичку, раскладывать и другие покупки, приводить себя в порядок после дороги. Саргас остался в спальне, раскладывая документы и готовясь к завтрашнему рабочему дню. В ванной Лилит замерла перед огромным зеркалом. На неё смотрела другая девушка. Не та испуганная проводница из седьмого вагона, не та сломленная жертва, что резала вены пару недель назад. Красивая, ухоженная, с аккуратными ноготочками и сияющими глазами. Волосы блестели после салонного ухода, платье сидело идеально, украшения переливались в мягком свете ламп. Она повернулась, рассматривая себя в профиль. Улыбнулась своему отражению. Показала язык. Потом рассмеялась — тихо, довольно. — Красивая, — сказала она себе. — Очень красивая. — С кем это ты разговариваешь? Она вздрогнула и обернулась. В дверях ванной стоял Саргас, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё с той самой тёплой улыбкой, которая появлялась у него только для неё. — Сама с собой, — она захлопала ресницами, изображая невинность. — Любуюсь. — Есть чем, — согласился он, подходя ближе и вставая у неё за спиной. Их отражения встретились в зеркале — она в чёрном платье, он в белой рубашке, вместе, как одно целое. Она положила голову ему на грудь, глядя на их отражение. — Красивая пара, правда? — Очень, — он обнял её за талию. — Виктор, — она помолчала, подбирая слова. — Знаешь, эта Мария... она меня кое о чём заставила задуматься. — О чём же? — в его голосе проскользнула настороженность. — О свадьбе, — просто сказала она. — Когда у нас она будет? Он замер на секунду, потом его руки чуть крепче сжали её талию. — Ты серьёзно? Не шутишь опять...? — Абсолютно серьёзно, — она повернулась в его руках, глядя ему в глаза. — Я хочу быть твоей женой. Не просто «невестой», которой тебя представляют знакомым. Настоящей. С документами, с кольцом, со всеми этими глупостями. Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом улыбнулся — той самой редкой, настоящей улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. — Когда вернёмся в ВГ, займёмся этим вопросом. Обещаю. — Правда? — она затаила дыхание. — Правда. — Ура! — она подпрыгнула и повисла у него на шее. Он засмеялся, подхватывая её на руки. — Тише, сумасшедшая, уроню же. — Не уронишь, — она чмокнула его в нос. — Ты сильный. Виктор поставил её обратно на пол, но из рук не выпустил. — Всё, уговорила. Свадьба так свадьба. — И кольцо! — требовательно добавила она, поднимая указательный палец. — Прямо сейчас! — Что значит «прямо сейчас»? — опешил он. — В смысле, — она изобразила капризное выражение лица, — когда вернёмся на большую станцию, сразу же купишь мне кольцо. Самое большое, с самым огромным камнем, какое только найдёшь. Чтоб все лопнули от зависти! Он расхохотался. — С самым большим камнем? Ты ж его на руке не удержишь, сломается палец. — И то правда, — она задумалась, потом махнула рукой. — Ладно, давай тогда обычное, красивое колечко. Но чтобы блестело! И чтобы я могла всем показывать и говорить: «Это мне муж подарил». — Муж, значит, — Виктор умилённо покачал головой. — Как скажешь, жена. — Ой, — она замерла, прислушиваясь к этому слову. — Жена. Звучит странно. — Привыкнешь, — пообещал он. — Привыкну, — согласилась Лили. — Главное, чтобы ты был рядом. — Буду, — майор поцеловал её в лоб. — Всегда. Она уткнулась носом ему в грудь, вдыхая знакомый запах. А недалеко, в соседней комнате, на кровати, сидел нерпа и, кажется, одобрительно кивал своей пушистой головой. — Слышал, нерпа? — Лилит повернулась к игрушке. — Мы женимся. Будешь на свадьбе почётным гостем. Нерпа, разумеется, молчала, но Лилит это не смущало. — Он согласен, — объявила она. — Конечно, — усмехнулся Саргас. — Кто ж откажется от такого мероприятия? За окнами вагона проплывали огни ночного города, поезд мерно покачивался, унося их обратно, в реальность, в работу, в жизнь. Но здесь, в этой маленькой спальне, было только их счастье. Хрупкое, новорождённое, но настоящее. Лилит забралась на кровать, поджав ноги, и поманила его к себе. — Иди сюда, будущий муж. Обниматься. Он лёг рядом, прижимая её к себе. Пухлый и плюшевый комок устроился с другой стороны, и они лежали так втроём — странная, смешная, счастливая семья. — Спасибо, — прошептала она в темноте. — Лилит, ну хватит благодарностей... — А я благодарна! За всё. За то, что ждёшь. За то, что веришь. За то, что просто есть. Он поцеловал её в макушку. — Спи. Завтра будет длинный день. — Знаю, — она зевнула, прижимаясь ближе. — Но сегодня — наш. И он был чудесным. Она уснула быстро, убаюканная стуком колёс и теплом его тела. А он ещё долго лежал, глядя в потолок и думая о том, что жизнь, оказывается, умеет преподносить сюрпризы. Даже такому старому, циничному волку, как он. Впереди было возвращение. Впереди была работа. Впереди была свадьба. И он был счастлив. Впервые за долгие годы — по-настоящему, глубоко, без оглядки. --- Лилит спала. Свернувшись калачиком на его кровати, прижимая к себе нерпу, она выглядела такой маленькой и беззащитной, что у Саргаса сжималось сердце. Белые волосы разметались по подушке, ресницы чуть подрагивали во сне — наверное, что-то снилось. Он поправил одеяло, укрывая её плечо, и тихо вышел из спальни. Нерпа проводила его взглядом чёрных бусинок, но, разумеется, ничего не сказал. В кабинете Саргас задержался на минуту, проверяя документы. Потом его рука сама собой потянулась к левой руке, к обручальному кольцу, которое он носил столько лет. Металл тускло блеснул в свете настольной лампы. Он снял кольцо — медленно, будто прощаясь с чем-то важным, — и сунул в карман брюк. «Больше не нужно,» — подумал он. — «Прошлое осталось там. Впереди — только будущее.» Он вышел в коридор, миновал дежурного «Слугу», козырнувшего при его появлении, и толкнул тяжёлую дверь в межвагонье. Холод ударил в лицо, отрезвляющий, живой. Здесь, между вагонами, всегда гулял ветер, даже когда поезд стоял. Сейчас состав медленно набирал ход, унося их от Вальверде, от праздника, от этой маленькой передышки в реальность. Саргас достал сигару — толстую, кубинскую, дорогую, припасённую для особых случаев, — не спеша обрезал кончик, раскурил. Табачный дым смешался с паром от дыхания, улетая в ночь. Он стоял, опершись плечом о холодную металлическую стену, и смотрел на мелькающие за решёткой огни. Где-то там, в темноте, оставался Вальверде. А впереди — ВГ, работа, новая жизнь. И дом. Он улыбнулся своим мыслям. Дом. Впервые за долгие годы это слово вызывало не просто ассоциацию с местом, где хранятся вещи, а что-то тёплое, почти забытое. Он представил, как подъезжает к знакомым воротам, как они бесшумно открываются, пропуская машину во двор. Брусчатка, чисто выметенная, блестит после недавнего снегопада. Фасад из светлого камня кажется медовым в свете фонарей. Она будет в восторге от дома. Он почему-то был в этом уверен. Особняк до сих пор помнил ту ночь, когда в нём впервые за долгое время звучали голоса, смех, музыка. Уинстон, перестрелка пластиковыми пульками из игрушечных писталетов, разбитая ваза... Боже, какой же это был хаос. И как же ему это понравилось. Дом слишком долго стоял пустым. Слишком долго ждал, когда в нём снова появится жизнь. Сын — вечно в разъездах, копия его самого в молодости, да и сейчас, такой же упрямый и неуступчивый. Они виделись раз в полгода, если повезёт. Дочь... Восемнадцать лет, сплошные нервы и чувствительность. Ей бы заниматься чем-то творческим, а не жить в этой клетке из правил и обязательств. Их отношения были сложными — слишком разными, слишком далёкими. Но теперь... Он выпустил клуб дыма, глядя, как он тает в морозном воздухе. Теперь там будет она. Лилит. Его сумасшедшая, сломленная, живая девочка. Которая поёт блатные песни в его кабинете, требует блинов в шесть утра и разговаривает с плюшевой нерпой. Которая разбила вдребезги его броню и собрала заново, иначе. Он представил, как они въезжают в ворота. Как она выскакивает из машины, не дожидаясь, пока он откроет дверь, и замирает, разглядывая фасад. Как её глаза становятся огромными от восхищения. Как она бежит по брусчатке, скользя на льду, и он ловит её, ругаясь и смеясь одновременно. Как потом она будет бродить по комнатам, открывая все двери, заглядывая во все углы, трогая всё руками. В вестибюле обязательно споткнётся о ступеньку — она вечно спотыкается, — и он подхватит её, а она только рассмеётся. Увидит мраморную женщину без рук и спросит, почему она такая страшная. Придётся объяснять про античность и аукционы. В гостиной она, скорее всего, первым делом кинется к камину, протянет руки к огню, как ребёнок. Потом обнаружит коллекцию пластинок и потребует поставить что-нибудь весёлое. Они будут танцевать посреди гостиной. Розарий... он почему-то представил, как она выбегает в сад прямо в домашнем платье, без шубы, и он бежит за ней с пледом, ругаясь на чём свет стоит. А она стоит посреди розовых замёрзших кустов, вся в снегу, и смеётся. — Там же розы, сумасшедшая! — кричит он. — Они красивые! — отвечает она. — Даже зимой! И ему придётся вытаскивать её из сугробов, отогревать, поить чаем с мёдом. А потом... потом будет беседка у пруда. Летом, когда всё расцветёт. Они будут сидеть там вдвоём, пить вино и смотреть на золотых рыбок. И она будет молчать, прижавшись к его плечу, и это молчание будет лучше любых слов. Он усмехнулся своим мыслям. «Мечтатель. В сорок-то лет.» Докурив сигару, он щелчком отправил окурок в темноту и достал следующую. Не спеша раскурил, глядя на убегающие рельсы. Нужно будет отвести её к врачу. Не только к психиатру, хотя и к нему тоже — профилактика никогда не помешает. Но и к другому. К женскому. Вдруг... кто знает? Они не предохранялись уже давно. Он сознательно не поднимал эту тему, потому что хотел этого. Хотел, чтобы у них был ребёнок. Его сын — белокурый, как она говорила, как ей предсказали. Или дочь — такая же сумасшедшая, как мать. Он представил, как она ходит по дому, круглая, счастливая, и разговаривает с животом. Как нерпа переезжает на почётное место в детской. Как его чувствительная дочь, сначала дуется, а потом начинает возиться с мачехой, потому что та умеет быть такой же, ребёнком, как она сама. Нужно будет поговорить с дочерью. Объяснить. Она девочка умная, поймёт. Или не сразу, но поймёт. Сын, скорее всего, отнесётся спокойно — ему всё равно, лишь бы не мешали карьере. Он затянулся, выпуская дым в морозный воздух. Впервые за долгие годы он думал о будущем не как о череде служебных задач и обязательств, а как о чём-то тёплом, живом, настоящем. Там, в спальне, спала девушка, которая перевернула его мир. А здесь, в темноте, он строил планы на их общую жизнь. — Дожил, — усмехнулся он сам себе. — Старый дурак, размечтался. Но усмешка была тёплой, довольной. Ему нравилось быть старым дураком. Рядом с ней. Он докурил вторую сигару, постоял ещё немного, глядя на ночное небо, усыпанное звёздами. Потом развернулся и пошёл обратно, в тепло, в вагон, к ней. В спальне было тихо. Лилит спала, посапывая в нерпу. Саргас разделся, лёг рядом, осторожно обнял её, притягивая к себе. Она что-то пробормотала во сне и прижалась крепче, уткнувшись носом ему в шею. — Спи, маленькая, — прошептал он. — Завтра будет новый день. А скоро — дом. Наш дом. Она не ответила. Только вздохнула во сне и улыбнулась чему-то. За окнами стучали колёса, унося их в будущее. И это будущее было прекрасным. Наконец-то.