Белый билет

Месяц после возвращения из Вальверде тянулся медленно, как патока. Поезд мерно стучал колёсами, унося их всё дальше от праздника и ближе к ВГ — впереди было ещё почти два месяца пути. Два месяца в замкнутом пространстве, где от Петера нельзя было спрятаться надёжно. Лилит старалась. Она почти не выходила из локомотива без Саргаса, а если выходила — то только в VIP-столовую или в сопровождении Уинстона, который после Вальверде стал относиться к ней если не с теплотой, то с нейтральным уважением. Но Петер был настойчив. Он находил её везде. В первый раз — через три дня после возвращения. Она зашла в столовую за чаем, и он возник из ниоткуда, схватил за руку, зашептал: — Лил, прости меня. Я был не в себе. Давай поговорим нормально. Лилит вырвала руку, оглянулась — повезло, что рядом никого не было, — и процедила сквозь зубы: — Не подходи ко мне. Никогда. И ушла, не оглядываясь. Во второй раз — через неделю. Она вышла в межвагонье подышать, думая, что там никого нет, а он стоял там, курил, и ждал. Видимо, караулил. — Ты не можешь вечно бегать, — сказал он, загораживая проход. — Нам надо поговорить. Я хочу объяснить. — Не надо, — она попятилась. — Мне не нужны твои объяснения. Оставь меня в покое. — Лил... — Я сказала — нет! Она рванула обратно в вагон, чуть не споткнувшись на пороге. Сердце колотилось где-то в горле. В третий раз — в VIP-столовой. Она сидела с Саргасом, завтракала, и вдруг дверь открылась. Петер вошёл с таким видом, будто имел на это право. Саргас поднял голову, его взгляд стал ледяным. — Проводник Петер, — голос майора звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — У вас есть дело? — Мне нужно поговорить с Лилит, — Петер смотрел только на неё. — Лично. — У неё нет желания с вами говорить, — отрезал Саргас. — Это не вам решать. — Это мне решать, — Саргас поднялся, загораживая её. — Она моя невеста. И если она не хочет с вами разговаривать — вы не будете с ней разговаривать. Свободны. Петер стиснул челюсти, но спорить не посмел. Вышел, бросив на прощание тяжёлый взгляд. После этого Лилит почти перестала выходить. Она сидела в спальне, читала, разговаривала с нерпой — которого назвала Аркадием, потому что имя звучало солидно и смешно одновременно. Аркадий Степанович, если официально. Он был самым лучшим слушателем — молчал, кивал и никогда не перебивал. — Ты не представляешь, как меня достал этот Петер, — жаловалась она нерпе, расчёсывая его пушистую шерсть. — Ходит, извиняется, хочет объяснять. Что он может объяснить? Что он насильник? Это я и так знаю. Аркадий Степанович молчал, глядя чёрными бусинками. — И рассказать Виктору я не могу, — продолжала она. — Если расскажу — он его убьёт. Или посадит. Или... не знаю. И тогда все узнают. И Петер будет прав: Виктор меня бросит. Кому нужна девушка, которую... ну, ты понял. Нерпа вздыхал пушистой грудью. — А если не расскажу — этот псих меня достанет. Сегодня в столовой, завтра в тамбуре, послезавтра... в спальню ворвётся. Я не могу так жить, Аркадий. И она зарывалась лицом в его мягкую спину, пытаясь успокоиться. --- Через месяц Петер нашёл её снова. Она сидела в VIP-столовой одна — Саргас был занят срочными делами в локомотиве, а ей надоело сидеть взаперти. Заказала чай, пирожное, разложила перед собой книгу и Аркадия — он сидел на соседнем стуле, важный, как посетитель. Дверь открылась. Она подняла голову и замерла. Петер. Один. В гражданском, но от этого не менее опасный. — Лилит, — он подошёл ближе, игнорируя её каменное лицо. — Нам надо поговорить. — Мы уже говорили, — она сжала чашку так, что побелели костяшки. — Я сказала — отстань. — Ты не понимаешь. Я хочу объяснить... — Объяснить что? — её голос начал повышаться. — Что ты насильник? Что ты сломал мне всё, что я пыталась построить? Что я теперь боюсь выйти из вагона? — Я был не в себе, — он шагнул ближе. — Я люблю тебя, Лил. Я не хотел так. Просто дай мне шанс всё исправить. — Любишь? — она рассмеялась — зло, горько. — Ты любишь меня настолько, что трахнул в переулке, зажимая рот рукой? Это такая любовь у вас, проводников? — Перестань... — Нет, это ты перестань! — девушка вскочила, чашка опрокинулась, чай разлился по скатерти. — Сколько можно, Петер? Я не хочу тебя видеть! Не хочу слышать! Не хочу знать! Ты для меня умер! Понял? Умер! — Лил... — Пошёл ты! — заорала она. — Пошёл ты нахуй! К врачу иди, лечи свою больную голову! И чтобы я тебя больше рядом не видела! Ни здесь, ни в столовой, нигде! Иначе я сама тебя прибью, понял?! Она задыхалась, слёзы душили, но она не позволяла им пролиться. Стояла, вцепившись в край стола, и смотрела на него с такой ненавистью, что он попятился. — Ты пожалеешь, — сказал он тихо. — Нет, это ты пожалеешь, если ещё раз подойдёшь, — выдохнула она. Он вышел. Дверь захлопнулась. Лилит стояла, тяжело дыша, и только когда шаги стихли — рухнула обратно на стул. Аркадий сидел напротив, невозмутимый, как сфинкс. — Что я наделала, — прошептала она. — Он же теперь... он же... Дверь снова открылась. Она вздрогнула, но это был Саргас. Увидел разлитый чай, её бледное лицо, дрожащие руки. — Что случилось? — спросил он, подходя. — Виктор... — она подняла на него глаза, и в них было столько боли, что у него сжалось сердце. — Мне надо тебе кое-что рассказать. Он сел рядом, взял её за руку. — Рассказывай. И она рассказала. Всё. Про переулок в Вальверде, про то, как Петер зажал её у стены, про то, как она сопротивлялась, про его слова, про боль, про страх, про то, что она молчала всё это время, потому что боялась потерять его, боялась, что он подумает, будто она сама виновата. — Я не знала, что делать, — шептала она, глядя в стол. — Он угрожал, что если я расскажу — ты меня бросишь. А я не могу без тебя, Виктор. Я не могу. Он слушал молча. Лицо его становилось всё каменнее, в глазах загорался холодный, страшный огонь. — Ты мне веришь? — спросила Лил, поднимая на него заплаканные глаза. — Верю, — ответил он коротко. И встал. Сначала отвёл девушку в кабинет, усадил в кресло, а сам подошёл к вешалке, снял майорский китель, надел. Медленно, тщательно застегнул пуговицы. Потом достал из шкафа перчатки — чёрные, кожаные, форменные. Натянул на руки, расправил пальцы. — Виктор... — она поднялась с кресла, испуганная. — Что ты собираешься делать? Он повернулся к ней. Лицо его было спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась такая сила, что мурашки бежали по коже. — То, что должен, — сказал он. — Сиди здесь. И никуда не выходи. — Но... — Лилит, — он подошёл, взял её лицо в ладони, поцеловал в лоб. — Я люблю тебя. И я не позволю никому причинять тебе боль. Никогда. Поняла? Она кивнула, не в силах говорить. Виктор развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим, но таким окончательным стуком. Лилит стояла посреди кабинета, прижимая к себе Аркадия, и смотрела на закрытую дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что будет дальше. Не знала, что сделает Саргас. Не знала, чем это кончится. Но одно она знала точно: она больше не одна. И за неё есть кому заступиться. — Держись, Аркадий, — прошептала она нерпе. — Кажется, сейчас начнётся. --- Дверь его владений захлопнулась за Саргасом, и он на секунду замер в коридоре, прикрыв глаза. Внутри клокотала такая ярость, какой он не испытывал много лет — пожалуй, с тех пор, как узнал о смерти жены. Но тогда это было отвращение, смешанное с облегчением. Сейчас — чистая, концентрированная злоба, направленная на конкретного человека. Он глубоко вздохнул, взял себя в руки. Китель сидел идеально, перчатки облегали пальцы, как вторая кожа. Он должен быть спокоен. Холоден. Только так можно добиться нужного результата. Первым делом — Уинстон. Старший проводник нашелся в своем купе в первом вагоне. Саргас вошел без стука, застав Уинстона за разбором каких-то бумаг. Тот поднял голову и, увидев выражение лица майора, побледнел. — Товарищ майор? — Уинстон встал, но Саргас жестом остановил его — сиди. — Помнишь прогулку в Вальверде? — спросил Саргас тихо, почти ласково. Голос его был обманчиво спокоен. Уинстон нахмурился, пытаясь понять, к чему он клонит. — Да. Мы гуляли втроем. Лилит, Петер и я. — Втроем, — повторил Саргас. — А потом ты куда-то отошёл, и она осталась одна с Петером. На несколько минут. Помнишь? Уинстон побледнел еще сильнее. Он явно начал догадываться. — Она сказала, что они смотрела церковь... что ногу подвернула... — Она подвернула не ногу, — Саргас шагнул ближе. Голос его оставался ровным, но от этого холода Уинстона пробирала дрожь. — Петер затащил её в переулок и изнасиловал. Пока ты где-то шастал, любезно предоставив им возможность «побыть вдвоем». Уинстон открыл рот, но не смог произнести ни звука. Лицо его стало серым. — Я... я не знал... — выдавил он наконец. — Она не говорила... она вела себя нормально... — Она боялась, — отрезал Саргас. — Боялась, что если расскажет, я её брошу. Что вы все её осудите. Что Петер выполнит свою угрозу. А ты, — он схватил Уинстона за грудки и рывком поднял с места, — ты должен был смотреть! Ты старший проводник, мать твою! Ты отвечаешь за безопасность на вверенной территории! А вместо этого ты позволил какому-то психованному идиоту изнасиловать мою невесту! Он встряхнул Уинстона так, что у того клацнули зубы. Лицо майора было в нескольких сантиметрах от его лица, глаза горели ледяным пламенем. — Если бы он причинил ей более тяжкий физический вред, — прошипел Саргас, — если бы он её покалечил или убил — я бы лично спустил твою шкуру с задницы и накормил ею собак. Ты понял, Уинстон? Ты обязан был её защищать! Ты! Он отшвырнул Уинстона обратно в кресло. Тот вцепился в подлокотники, тяжело дыша. — Я... я не знал, — повторил он беспомощно. — Теперь знаешь, — Саргас поправил перчатки. — Сиди здесь. И молись, чтобы с ней всё было в порядке. А я пойду разбираться с твоим протеже. Он развернулся и вышел, оставив Уинстона в состоянии, близком к шоковому. --- Пятый вагон, купе Петера. Саргас не стал стучать. Просто вошел. Петер сидел на койке, сжимая голову руками. Увидев майора, он вскочил, но в его глазах не было страха — только отчаяние и какая-то странная, больная надежда. — Товарищ майор, я могу всё объяснить... — Можешь, — спокойно ответил Саргас. — Пойдем. — Куда? — В восьмой вагон. Там и поговорим. Петер замер. Восьмой вагон — это не место для разговоров. Но Саргас смотрел на него так, что отказаться было невозможно. Они шли по коридорам молча. Петер впереди, Саргас сзади, положив руку ему на плечо — жест, не оставляющий сомнений, что попытка бегства будет пресечена мгновенно. Пассажиры шарахались от них, «Слуги» вытягивались по стойке смирно. Восьмой вагон встретил их запахом металла, угля и пота. Здесь было царство «Слуг Народа» — крепких парней с короткими стрижками и пустыми глазами. При виде майора они замерли. — Освободите мне комнату, — коротко приказал Саргас. — И никого не подпускать. — Есть! Их оставили вдвоем в небольшом помещении, напоминающем камеру: голые стены, железный стол, две табуретки. Петер огляделся, и на его лице впервые мелькнул страх. — Садись, — Саргас указал на табурет. Петер сел. Саргас остался стоять, глядя на него сверху вниз. Молчание длилось минуту, другую. — Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил наконец майор. — Я люблю её, — выдохнул Петер. — Я хотел объяснить... — Ты её изнасиловал, — перебил Саргас, и голос его наконец дрогнул — от ярости. — Ты, мудак, затащил её в переулок, зажал рот рукой и трахнул, потому что она посмела тебе отказать. И после этого ты говоришь о любви? — Я был не в себе! — Петер вскочил, но Саргас толкнул его обратно на табурет. — Я не хотел так... Она меня довела! — Довела? — Саргас усмехнулся. — Тем, что сказала «нет»? Тем, что предпочла меня? Тем, что не захотела возвращаться к тому, кто её предал? Какая же ты мразь, Петер. Он отошел к двери, постучал. Вошли двое «Слуг». — Вправить ему мозги, — коротко приказал Виктор. — Но без фанатизма. Он должен доехать до ВГ. — Поняли, товарищ майор. То, что произошло дальше, Петер запомнил плохо. Удары сыпались со всех сторон, методично, профессионально, без лишней жестокости, но с чувством. Ему не давали упасть, не давали закрыться, каждый удар находил цель. Крики застревали в горле — он знал, что здесь никто не услышит. Минут через десять Саргас подал знак. «Слуги» отступили, оставив Петера корчиться на грязном полу. — Поднимите его, — приказал майор. Петера поставили на колени. Лицо его превратилось в кровавое месиво, один глаз заплыл, губа была разбита. Он смотрел на Саргаса снизу вверх с ненавистью и страхом. — Слушай сюда, — мужчина наклонился, взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — До конца рейса ты будешь работать в топке. Будешь кидать уголь, чистить шлак, делать всё, что скажут кочегары. Будешь спать в куче угля и жрать баланду вместе с остальными уголовниками. В ВГ ты пойдешь под трибунал за изнасилование. А там — либо расстрел, либо каторга, либо исправительный лагерь до конца жизни. Выбирать не тебе. Петер дернулся, но Саргас держал крепко. — И запомни, — голос майора стал тише, но от этого еще страшнее. — Если ты ещё хоть раз приблизишься к Лилит, если посмеешь с ней заговорить, если даже посмотришь в её сторону — я не стану ждать трибунала. Я выкину тебя из поезда на полном ходу. И никто никогда не найдет твоего тела. Ты понял? Петер молчал. Саргас встряхнул его. — Я спросил: ты понял? — Да, — прохрипел Петер. — Громче. — ДА! Саргас отпустил его, выпрямился, поправил перчатки. — Уведите его. И проследите, чтобы он приступил к работе немедленно. --- Он вернулся в кабинет через полтора часа. Лилит сидела там же, где он её оставил — сжавшись в комок, обхватив Аркадия руками. Увидев его, она вскочила, и в её глазах был такой страх, что у него сжалось сердце. — Всё кончено, — сказал он, подходя и обнимая её. — Он больше никогда к тебе не подойдет. — Что ты с ним сделал? — прошептала она. — То, что заслужил, — ответил Виктор. — Он будет работать в топке до конца рейса. А в ВГ пойдет под трибунал. — Его... расстреляют? — Не знаю. Суд решит. Но это уже не твоя забота. Ты свободна от него. Навсегда. Лилит разрыдалась — уткнувшись ему в грудь, сотрясаясь всем телом, выплескивая всё, что копилось этот месяц. Он держал её, гладил по спине, шептал что-то успокаивающее. — Я так боялась, — всхлипывала та. — Я думала, ты меня бросишь. Думала, ты подумаешь, что я сама виновата... — Дурочка, — он поцеловал её в макушку. — Ты ни в чем не виновата. Виноват только он. И он получил своё. — А Уинстон? — Уинстон получил нагоняй. И ещё получит, когда я остыну. Но он правда не знал. Она кивнула, успокаиваясь. Аркадий сидел рядом, и Лилит взяла его на руки, прижала к себе. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что поверил. Спасибо, что защитил. — Это моя работа, — улыбнулся Саргас. — Я же майор. У меня обязанность — наводить порядок. Она слабо улыбнулась в ответ. За окнами стучали колёса, унося их всё дальше от Вальверде, от страха, от прошлого. Впереди были ещё месяцы пути, но теперь, когда Петер исчез из её жизни, эти дни казались не наказанием, а подарком. Временем, которое они проведут вдвоём. Время, когда можно будет дышать свободно. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. — И я тебя. Дуру. — Сам дурак, — она улыбнулась сквозь слёзы. --- После того, как Петер исчез из её жизни, Лилит вздохнула свободно. В прямом смысле — она теперь могла ходить по поезду, не оглядываясь через плечо, не вздрагивая от каждого шороха. Саргас, правда, первое время всё равно отправлял с ней Уинстона или кого-то из доверенных «Слуг», но это была скорее перестраховка, чем необходимость. Оставшееся время в пути обещали быть долгими, но теперь, когда главный источник страха был устранён, они превратились в уютное, почти домашнее времяпрепровождение. --- Неделя первая: кулинарные эксперименты Лилит обнаружила, что Саргас совершенно не умеет готовить ничего сложнее яичницы и блинов. Это открытие её одновременно насмешило и воодушевило. — Ты серьёзно? — спросила она, застав его за попыткой сварить суп из пакета. — Ты, майор, человек с безграничными возможностями, не умеешь варить суп? — Я умею варить суп, — обиженно возразил он. — Заливаю кипятком и жду пять минут. — Это не суп, — она закатила глаза. — Это химия. Отойди. Я покажу. Она заставила его надеть фартук (смешной, с цветочками, который нашла в кухонном шкафчике) и встать к плите. Сама уселась на табуретку, скрестив ноги, и командовала: — Режь лук мельче. Мельче, я сказала! Не кусками, а кубиками. Ты что, никогда лук не резал? — Я обычно приказываю это делать другим, — проворчал он, вытирая слезящиеся глаза подолом фартука. — Вот и пригодится в жизни, — хихикнула она. — Морковь три на тёрке. Да не так сильно, ты ж руку себе оттрёшь! Он пыхтел, но слушался. Через час на плите булькал наваристый суп, а на столе красовалась тарелка с идеально нарезанными овощами. Саргас выглядел так, будто только что разгрузил вагон с углём, но был доволен. — Неплохо для первого раза, — похвалила Лилит, пробуя бульон. — Но паприки маловато. — Я добавлю паприки, — покорно согласился он. С тех пор кулинарные уроки стали регулярными. Лилит учила его печь пироги, тушить мясо, делать соусы. Он ворчал, но учился. И, надо признать, прогресс был налицо. — Ты станешь отличным мужем, — заметила она однажды, наблюдая, как он колдует над тестом. — Будешь меня кормить. — Я и так тебя кормлю, — буркнул он. — А теперь ещё и вкусно. Прогресс. Он запустил в неё горстью муки. Она завизжала и ответила тем же. Через пять минут они оба были белыми, как привидения, и хохотали до слёз. --- Неделя вторая: очкарик Как-то раз Лилит сидела в кресле с книгой, щурясь на страницу. Саргас заметил это краем глаза. — Ты чего щуришься? — Ничего, — она отвела книгу подальше. — Свет плохой. — Свет нормальный. Дай сюда. Он взял у неё книгу, отодвинул на расстояние вытянутой руки. — Что здесь написано? — «Анна Каренина», — прочитала она, но не сразу. — А где написано? — На обложке. — А какая буква третья в слове «Каренина»? Она прищурилась, пытаясь разглядеть. — «Р»? Или «К»? Я не знаю, Виктор, отстань. — Ты плохо видишь, — констатировал он. — Нормально я вижу! — Ага. Особенно когда натыкаешься на мебель. — Я просто неловкая! — возмутилась она. Он подошёл к полке, взял книгу с тонким корешком и протянул ей. — Прочитай название. — «История государства Великого», — прочитала она, но не сразу. — Какой том? — Восьмой. — А автора? Она молчала, щурясь. — Там мелко, — наконец сдалась она. — Ладно, признаю. У меня зрение упало. Давно уже. — Очки тебе нужны, — вынес вердикт Саргас. — Не нужны! — запротестовала она. — Я в очках буду как училка старая! — Будешь как сексуальная училка, — парировал он. — Я даже знаю, какую оправу выбрать. Тонкую, золотую. Тебе пойдёт. — Не пойдёт! — Пойдёт. И спорить бесполезно. На следующей станции закажем. — Ну Виктор... — Всё, вопрос закрыт. Она надула губы, но он только рассмеялся и чмокнул её в нос. На следующей станции он действительно заказал очки — с тонкой золотой оправой, как и обещал. Когда они пришли, Лилит надела их и замерла перед зеркалом. — Ну как? — спросила она с опаской. Саргас посмотрел на неё долгим взглядом. — Я же говорил. Сексуальная училка. Она покраснела, но в зеркале поймала своё отражение и улыбнулась. Правда, шло. Очень даже. --- Неделя третья: война с нерпой Аркадий Степанович твёрдо обосновался на кровати. Лилит разговаривала с ним, поверяла секреты, иногда даже заставляла Саргаса здороваться с игрушкой по утрам. — Ты с ума сошла, — ворчал он, но ласту нерпе пожимал. Как-то вечером Лилит вышла из ванной после душа и замерла в дверях. Картина маслом: Саргас спал на кровати лицом вниз, раскинув руки и ноги. Но самое главное — под его грудью и головой лежал Аркадий. Многострадальный нерпа был расплющен в лепёшку, его пушистая морда смотрела куда-то в сторону, а ласты безвольно свисали. — Ты что сделал с моим Аркашей?! — взвизгнула Лилит. Саргас не реагировал. Спал, как убитый. Она подскочила к кровати, схватила его за плечо и дёрнула. — Виктор! Проснись! Ты убиваешь Аркадия! Он дёрнулся, не проснувшись до конца, и от этого резкого движения... покатился с кровати. Грохот был знатный — он рухнул на пол, запутавшись в одеяле, и только тогда открыл глаза. — Что за... — пробормотал он, глядя на неё снизу вверх. Лилит замерла на секунду, а потом расхохоталась. Громко, заливисто, до слёз. Она хохотала, держась за живот, показывая на него пальцем, и никак не могла остановиться. — Ты... ты... — выдыхала она между приступами смеха. — Ты как мешок с картошкой! Бух! И на полу! Саргас сел, потирая ушибленный локоть, и посмотрел на неё с выражением глубочайшей обиды. — Ты меня разбудила, — сказал он укоризненно. — Из-за игрушки. — Это не игрушка! Это Аркадий! — она ткнула пальцем в расплющенного нерпу. — А ты его чуть не раздавил! Он посмотрел на нерпу, потом на неё, потом снова на нерпу. — Он мягкий. Удобно. — Это мой нерпа! Не смей его использовать как подушку! — А как мне спать, если ты всё место занимаешь? — Я не занимаю! Я маленькая! — Ты ворочаешься, как слон. — Сам ты слон! — она швырнула в него подушку. Он поймал, встал с пола и с подушкой в руках двинулся на неё. — Ты сейчас получишь. — Не подходи! — она взвизгнула и попыталась убежать, но он поймал её и повалил на кровать, начиная щекотать. — Ай! Виктор! Не надо! Я боюсь щекотки! — Будешь знать, как будить майора, — приговаривал он, методично атакуя её бока. Она извивалась, хохотала, пыталась отбиться, но он был сильнее. Когда она уже почти задыхалась от смеха, он остановился и посмотрел на неё сверху вниз. — Сдаёшься? — Сдаюсь, сдаюсь! — выдохнула Лил. — Обещаешь больше не будить меня из-за игрушки? — Он не игрушка, он Аркадий, — прошептала она, но, увидев его поднятую бровь, поспешно добавила: — Но я обещаю. Он отпустил её, лёг рядом. Она повернулась, уткнулась носом ему в плечо. — Дурак, — сказала девушка ласково. — Сама дура, — ответил он. — Спи. Она зевнула, прижимаясь ближе. Аркадий лежал рядом, всё ещё расплющенный, но, кажется, довольный. --- Неделя четвёртая: странности Всё началось с утра. Лилит проснулась, села на кровати и почувствовала лёгкую тошноту. Ничего особенного — просто неприятное ощущение где-то в желудке. Она списала на вчерашний ужин. Но на следующий день повторилось. И через день. Каждое утро, ровно в одно и то же время, её начинало подташнивать. Не сильно, но достаточно, чтобы это стало заметно. — Ты чего зелёная? — спросил Саргас на четвёртый день, заметив, как она зажимает рот рукой. — Ничего, — отмахнулась она. — Просто... не знаю. Желудок, наверное. Он посмотрел подозрительно, но спорить не стал. Потом начались странности с едой. Она вдруг обнаружила, что ей отчаянно хочется солёных огурцов. С клубникой. Таких в поезде, конечно, не было, и она чуть не плакала от невозможности это съесть. — Ты чего ревёшь? — спросил Саргас, застав её в слезах над тарелкой с обычным супом. — Я хочу солёные огурцы с клубникой! — выпалила она. Он замер, переваривая услышанное. — Чего? — Солёные огурцы с клубникой! — повторила она. — Или мел съесть. Или зубную пасту. Ты не понимаешь, я хочу это так, что выть охота! Он смотрел на неё долгим взглядом, потом медленно сел напротив. — Лилит... когда у тебя последний раз были месячные? Она замерла. Мысли заметались. — Я... не знаю... — растерянно сказала она. — Я не считала. Столько всего было... — Посчитай, — мягко сказал он. — Хотя бы примерно. Она попыталась вспомнить. Вальверде, поездка, стресс, истерика... Месячные были до всего этого? Или после? Она не помнила. — Я не знаю, — призналась она. — Может, месяц? Или больше... Он помолчал, потом взял её за руку. — Не паникуй раньше времени. Может, это просто стресс. — А если нет? — прошептала она, глядя на него огромными глазами. — Если нет... — он улыбнулся. — То ты носишь под сердцем моего сына. Или дочь. И я буду самым счастливым человеком на этом поезде. — Ты правда не против? — спросила она робко. — Глупая, — он поцеловал её в лоб. — Я же сам говорил — хочу сына. И если это случилось — я только рад. Она выдохнула, расслабилась. — А если дочь? — Значит, дочь, — пожал он плечами. — Тоже хорошо. Девочку будем баловать. И маму её тоже. Лилит улыбнулась сквозь слёзы. — Я тебя люблю. — Я знаю. А теперь давай думать, где нам взять солёные огурцы. Она рассмеялась, и тошнота отступила. По крайней мере, на время. До ВГ оставалось ещё полтора месяца. И, кажется, эти полтора месяца обещали быть очень интересными. Месяц беременности превратил жизнь Саргаса в бесконечный квест по удовлетворению невыполнимых желаний. --- В два часа ночи Лилит села на кровати как ужаленная. — Виктор! — зашептала она, тряся его за плечо. — Виктор, проснись! Он подскочил, мгновенно включив боевую готовность. — Что случилось? Пожар? Тревога? — Я хочу селёдку, — трагическим шёпотом сообщила она. — Чего? — он моргнул, продирая глаза. — Сейчас два ночи. — Я знаю, — она прижала руки к груди. — Но я очень хочу селёдку. С клубничным вареньем. Саргас замер, пытаясь осмыслить услышанное. Селёдка с клубничным вареньем. В два часа ночи. — Дорогая, — начал он осторожно, — селёдка есть в холодильнике в вагоне-кухне. Варенье тоже. Но вместе... — Вместе вкусно! — перебила она. — Я точно знаю! Ну пожалуйста! Он вздохнул, встал, накинул халат и поплёлся в вагон. Через полчаса вернулся с тарелкой, на которой лежали кусочки селёдки, политые клубничным вареньем. Лилит съела всё с блаженным видом и провалилась в сон. Наутро она спросила: — А почему у меня во рту вкус рыбы и варенья? Мне что, приснилось? — Нет, не приснилось, — устало ответил Саргас. — Это было реально. Она посмотрела на него с удивлением, потом расхохоталась. — Бедный ты мой! Терпи, это только начало. Он только вздохнул. --- Через три дня, ранним утром, Лилит сидела на кровати и смотрела на стену с таким выражением лица, что Саргас насторожился. — Что ты задумала? — Виктор, — сказала она мечтательно. — А какие у тебя обои? Из чего они сделаны? — Бумажные, наверное, — осторожно ответил он. — А что? — Они такие... красивые, — она погладила стену. — И пахнут вкусно. Можно я откушу кусочек? — Что?! — Ну пожалуйста! — она умоляюще сложила руки. — Один маленький кусочек! Я съем, и мне сразу станет хорошо! — Лилит, это обои! Их нельзя есть! Ты отравишься! — Не отравлюсь! — она надула губы. — Ты просто не хочешь меня понять! Ты не знаешь, каково это — хотеть обои! — Я знаю, что это вредно, — твёрдо сказал он. — Нет. Она замерла на секунду, и вдруг её лицо сморщилось. Глаза наполнились слезами, губы задрожали. — Ты... ты... — всхлипнула она. — Ты не любишь меня! Тебе жалко куска обоев для любимой жены! — Лилит... — Нет, я всё поняла! — она разрыдалась, закрыв лицо руками. — Я тебе не нужна! Ты хочешь, чтобы я мучилась! Саргас растерянно смотрел на этот водопад слёз, не зная, что делать. Он уже открыл рот, чтобы согласиться на всё, что угодно, лишь бы она перестала плакать, как вдруг... Рыдания прекратились так же внезапно, как начались. Лилит убрала руки от лица — сухие глаза, спокойное выражение — и низким, нарочито старческим голосом произнесла, копируя дикцию Брежнева: — Тяжело. Саргас вытаращил глаза. Она смотрела на него абсолютно серьёзно, потом моргнула и улыбнулась. — Шучу. Но обои всё равно хочется. Он выдохнул, не зная, смеяться или плакать. — Ты невыносима. — Знаю, — она чмокнула его в щёку. — Но ты меня любишь. — Люблю, — подтвердил он. — Идиотку. --- На очередной станции Лилит вытащила его на прогулку. Саргас был даже рад — свежий воздух полезен, да и развеяться не мешало. Но радость была недолгой. Лилит вышла на перрон, глубоко вдохнула и направилась прямиком к путям. — Ты куда? — насторожился он. — К рельсам, — просто ответила она. — Зачем? — Нюхать. Он замер, пытаясь переварить услышанное. — Нюхать? Рельсы? — Ага, — она уже присела на корточки у путей, склонилась над шпалой и втянула носом воздух. — М-м-м... Как вкусно пахнет! Дерево, масло, металл... Ты иди сюда, понюхай! Саргас оглянулся. На перроне было полно народу — пассажиры, проводники, грузчики. Все смотрели на них. На него. На майора Саргаса, который стоял весь красный и не знал, куда деваться. — Лилит, встань, — прошипел он. — На нас смотрят. — И пусть смотрят, — отмахнулась Лилит. — Ты иди сюда, я сказала! Он подошёл, чувствуя себя полным идиотом, присел рядом. Она схватила его за руку и притянула к шпале. — Нюхай! Он послушно вдохнул. Пахло деревом, креозотом и пылью. — Ну, я понюхал. Вставай. — Правда вкусно? — спросила она с надеждой. — Правда, — соврал он, чтобы поскорее увести её отсюда. Она довольно улыбнулась и позволила увести себя обратно на перрон. Но на полпути остановилась. — А ёжики здесь водятся? — спросила она. — Какие ёжики? — Обыкновенные, лесные. С иголками. Я хочу увидеть ёжика. — Лилит, это вокзал. Здесь нет ёжиков. — Жалко, — вздохнула она. — Ладно, тогда пойдём к Уинстону. — Зачем? — У него кот есть. Хочу тискать. --- Уинстон стоял в тамбуре своего вагона и курил, когда увидел приближающуюся пару. Выражение лица Саргаса не предвещало ничего хорошего. Выражение лица Лилит — наоборот, предвещало что-то очень странное. — Уинстон! — закричала она издалека. — Где твой кот? Уинстон поперхнулся дымом. — Простите? — Кот! Рыжий! Толстый! Где он? — В купе, — растерянно ответил Уинстон. — А зачем? — Хочу тискать, — объявила Лилит и прошествовала мимо него в вагон. Уинстон перевёл взгляд на Саргаса. Тот выглядел так, будто готов провалиться сквозь землю. — Что с ней? — спросил Уинстон. — Беременна, — коротко ответил Саргас. — Гормоны. — А-а-а, — понимающе протянул Уинстон. — И долго это будет продолжаться? — Ещё месяцев восемь. Уинстон хмыкнул и вдруг улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне, почти весело. — Держись, майор. Это только начало. Саргас только вздохнул. Из купе донеслось довольное мурлыканье — и человеческое, и кошачье. Лилит сидела на полу, обнимая рыжего толстого кота, который блаженно жмурился и урчал, как трактор. — Он такой мягонький! — восхищённо крикнула она. — Уинстон, я его украду! — Только попробуй, — буркнул Уинстон, но без злости. --- Вечером того же дня Саргас стоял в межвагонье, курил и смотрел на мелькающие рельсы. Рядом с ним, прислонившись к стене, стоял Уинстон. Тоже курил. Тоже смотрел. — Я не выдержу, — признался Саргас. — Выдержишь, — усмехнулся Уинстон. — Ты не видел, как она нюхала рельсы. При всех. Мне хотелось сквозь землю провалиться. Уинстон фыркнул, пряча улыбку. — Зато ей хорошо. — Ей хорошо, а мне... я майор, чёрт возьми! Люди смотрят! — И что? — Уинстон пожал плечами. — Пусть смотрят. Завидуют. Не у каждого есть такая женщина, которая готова нюхать рельсы ради удовольствия. Саргас покосился на него. — Ты надо мной смеёшься? — Немного, — честно признался Уинстон и вдруг расхохотался — громко, заливисто, в голос. — Прости, Виктор, не могу сдержаться. Ты, грозный майор, боишься людей, потому что твоя беременная девушка нюхает шпалы. Это... это великолепно! Саргас смотрел на него, и постепенно уголки его губ тоже поползли вверх. — Смейся, смейся, — проворчал он. — Посмотрим, что ты запоешь, когда она решит, что хочет твоего кота. Уинстон резко перестал смеяться. — Только не Джека. — Поздно, — Саргас улыбнулся уже открыто. — Она уже его усыновила. Уинстон простонал, но в глазах его плясали смешинки. Они стояли в межвагонье, двое взрослых мужчин, и смеялись — впервые за долгое время по-настоящему, легко, без оглядки. А где-то в вагоне Лилит тискала кота, строила планы по завоеванию мира и ждала своего майора, чтобы рассказать ему, что теперь она хочет не селёдку, а арбуз. Солёный. Жизнь продолжалась. И она была прекрасна. --- Прошло ещё две недели, и живот Лилит начал округляться. Поначалу это был едва заметный холмик, который можно было списать на плотный ужин, но к концу второго месяца сомнений не осталось — там кто-то жил. Лилит стояла перед зеркалом в ванной, поворачиваясь то так, то эдак. Саргас застал её за этим занятием, когда зашёл за забытой рубашкой. — Что делаешь? — спросил он, останавливаясь в дверях. — Смотрю, — мрачно ответила она. — На себя. На это. Она ткнула пальцем в живот. Тот предательски выпирал даже под свободной блузкой. — Красиво, — улыбнулся Саргас, подходя ближе и кладя руки ей на талию. — Очень красиво. — Ты издеваешься? — она обернулась, и в её глазах блестели слёзы. — Я толстая! Я раздулась, как шар! Во мне теперь полчеловека, и я скоро не влезу ни в одно платье! — Ты прекрасна, — твёрдо сказал он. — И с каждым днём становишься только прекраснее. — Врёшь, — шмыгнула она носом. — Я себя вижу. Я уродина. — Лилит, — он взял её лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Ты носишь моего ребёнка. Для меня нет никого красивее. И не смей больше так говорить. — Но я... — Никаких «но». Иди сюда. Он обнял её, и она уткнулась носом ему в грудь, всхлипывая. — А если ты меня бросишь? — прошептала она. — Когда я стану совсем толстой и страшной? — Не брошу, — усмехнулся он. — Куда я от тебя денусь? Ты меня уже приручила. — Честно? — Честно. Она шмыгнула носом ещё раз, потом отстранилась и посмотрела на него с подозрением. — А если я потом не похудею? — Значит, будешь такой, — пожал он плечами. — Мне и такая нравишься. — Врёшь, наверное, — вздохнула она, но уже спокойнее. — Ладно, иди работай. Я тут похожу, подумаю. Он поцеловал её в лоб и ушёл. А она осталась перед зеркалом, но теперь уже не с ужасом, а с любопытством разглядывала свой новый профиль. — Ты там не балуйся, — сказала она животу. — А то маму скоро никто любить не будет. Живот промолчал, но Лилит показалось, что он согласно булькнул. Саргас был занят — разбирал какие-то срочные бумаги, связанные с очередной станцией. Лилит походила по кабинету, постояла у окна, полистала журнал... Скука смертная. — Ви-и-иктор, — протянула она. — М? — не отрываясь от бумаг. — Мне скучно. — Потерпи. — Не могу, — она подошла и села на край стола прямо на документы. — Поговори со мной. — Лилит, я занят, — он поднял на неё глаза. — Давай через час? Она надула губы, но слезла со стола. Постояла, подумала и решительно направилась к выходу. — Ты куда? — насторожился Саргас. — К Уинстону, — бросила она через плечо. — С ним поговорю. — Лилит... Но дверь уже захлопнулась. Уинстон сидел в своём купе, читал какой-то отчёт и пил кофе. Когда в дверь постучали, он поднял голову и увидел Лилит. Выражение его лица мгновенно стало настороженным — он уже знал, что визиты беременной Лилит не предвещают ничего хорошего. — Можно? — спросила она, уже входя. — Входи, раз пришла, — вздохнул он, откладывая бумаги. Лилит плюхнулась на его койку, поджав ноги. Джек тут же запрыгнул к ней на колени и замурчал. — Ты чего такая кислая? — спросил Уинстон, разглядывая её лицо. — Я толстая, — мрачно сообщила она. — Виктор говорит, что красивая, но он врёт, потому что любит. А ты скажи правду. Уинстон хмыкнул. — Ты за этим пришла? Чтобы я тебя обзывал? — Чтобы ты сказал правду! — она посмотрела на него с надеждой. — Ты же был женат. Твоя жена рожала. Скажи — она толстела? Уинстон помолчал, вспоминая. Потом кивнул. — Толстела. И что? — И ты её любил? Такую толстую? — Любил, — просто ответил он. — Она была красивой. Даже когда раздулась, как воздушный шар, и ругалась на меня за каждую мелочь. — Правда? — Лилит замерла. — Правда, — Уинстон вздохнул. — Беременность — это не просто «потолстеть». Это... ну, это чудо, наверное. Ты внутри человека носишь. Это же удивительно. — А если я потом не похудею? — Похудеешь, — отмахнулся он. — Моя похудела. Все худеют. Если, конечно, жрать за троих не будешь. Лилит фыркнула. — Ты грубый. — Зато честный, — усмехнулся он. — А Виктор твой правду говорит — ты красивая. Даже сейчас. Особенно сейчас. И не вздумай ему больше ныть про то, что он тебя разлюбит и всю эту чушь. Он, знаешь ли, не из таких. — Откуда ты знаешь? — Я его давно знаю, — Уинстон пожал плечами. — Он если любит — то навсегда. Упрямый, как баран. Лилит улыбнулась сквозь слёзы, которые снова наворачивались на глаза. — Спасибо, Уинстон. — Не за что. А теперь иди, дай мне поработать. — Не пойду, — она нагло устроилась поудобнее, прижимая кота. — Я посижу. С Джеком. Уинстон вздохнул, но спорить не стал. Так они и сидели — она с котом, он с бумагами — в тишине и странном, почти семейном уюте. Через час Лилит вернулась в локомотив. Саргас всё ещё корпел над документами, но при её появлении поднял голову. — Наговорилась с Уинстоном? — Ага, — она подошла, села на подлокотник его кресла и с важным видом объявила: — Я приняла решение. — Какое? — насторожился он. — Уинстон будет крёстным отцом нашего ребёнка. Саргас замер. Несколько секунд он просто смотрел на неё, переваривая информацию. — Что, прости? — Крёстным отцом, — повторила она. — Он хороший. Он меня успокоил. Он про беременность знает. И он Джека любит, значит, и с ребёнком справится. И вообще, это не обсуждается. Саргас открыл рот, закрыл, снова открыл. — Лилит... ты серьёзно? — Абсолютно, — она кивнула с самым серьёзным лицом. — Уинстон — крёстный. Всё, вопрос закрыт. Она слезла с подлокотника и с достоинством удалилась в спальню, оставив Саргаса в состоянии лёгкого ступора. Виктор посидел минуту, потом набрал номер Уинстона. — Слушаю, — раздался в трубке знакомый голос. — Зайди, — коротко сказал Саргас. — Разговор есть. Уинстон появился через десять минут, слегка встревоженный. — Что случилось? Саргас жестом указал на кресло, сам налил два бокала коньяка. — Пей, — протянул один Уинстону. — Новости у нас. — Хорошие или плохие? — Уинстон взял бокал, но пить не спешил. — Хорошие, — Саргас усмехнулся. — Для тебя. Лилит решила, что ты будешь крёстным отцом ребёнка. Уинстон поперхнулся коньяком. — Что?! — Крёстным отцом, — повторил Саргас. — Она сказала, что это не обсуждается. — Я? Крёстный? — Уинстон выглядел так, будто ему сообщили, что его повысили до генерала. — Но... почему я? — Говорит, ты хороший. Кота любишь. Про беременность знаешь. — Саргас отпил из своего бокала. — Я не спорю. Тебе идти крестить. Уинстон смотрел на него, открывая и закрывая рот. Потом медленно выдохнул и сделал большой глоток. — Ну... спасибо, что предупредил, — наконец выдавил он. — А отказаться можно? — Нельзя, — отрезал Саргас. — Она уже всё решила. И знаешь, — он вдруг улыбнулся, — я, кажется, не против. Уинстон посмотрел на него, потом налил себе ещё. — Значит, обмывать надо. — Надо, — согласился Виктор. Они чокнулись и выпили. Потом ещё. И ещё. Через полчаса они сидели в кабинете, расслабленные, и обсуждали детали. — Крёстный, — бормотал Уинстон, качая головой. — Никогда не думал, что доживу. — А я никогда не думал, что собираюсь жениться на девушке, которая нюхает рельсы, — усмехнулся Саргас. — Жизнь, она такая. — Ага, — Уинстон поднял бокал. — За жизнь. — За жизнь. Из спальни донеслось довольное мурлыканье — Лилит разговаривала с Аркадием, делясь новостью о том, что Уинстон теперь официально часть семьи. Мужчины переглянулись и рассмеялись. — Бедный ты, майор, — сказал Уинстон. — Бедный ты, крёстный, — парировал Саргас. И они выпили ещё. За будущее. За ребёнка. За эту странную, сумасшедшую, но такую родную семью, которая собиралась по кусочкам из осколков их прошлых жизней. Коньяк в бокалах плескался янтарным светом, отражая огни настольной лампы. За окнами стучали колёса, мерно, убаюкивающе, но в кабинете Саргаса царила атмосфера редкого для этих стен уюта, не для той самой девушки, в для кого-то другого. Двое мужчин сидели друг напротив друга — уже не начальник и подчинённый, а скорее старые товарищи, которые прошли через многое и наконец-то могли позволить себе просто поговорить. Уинстон откинулся в кресле, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки — позволил себе расслабиться. Саргас сидел в своём начальском кресле, но поза его была неформальной, нога закинута на ногу, бокал покоился на подлокотнике. — Знаешь, — начал Уинстон, разглядывая коньяк на свет, — я ведь никогда не думал, что доживу до такого. Чтобы ты, Виктор Саргас, сидел и обсуждал со мной крестины. — Я тоже не думал, — усмехнулся Саргас. — Жизнь умеет удивлять. — Ещё как, — Уинстон сделал глоток. — Помнишь, как мы встретились? Я тогда был зелёным проводником, ты — ещё майором не был. Смотрел на меня, как на пустое место. — Ты и был пустым местом, — беззлобно заметил Саргас. — Но быстро учился. — Ты учил, — пожал плечами Уинстон. — Гонял, как сидорову козу. Я тебя ненавидел первое время. — Знаю, — Саргас улыбнулся. — Но ты справился. Вырос. Стал старшим проводником. — А теперь, — Уинстон хмыкнул, — теперь твоя беременная девушка назначает меня крёстным отцом твоего ребёнка. Жизнь — злая штука. — Добрая, — поправил Саргас. — Злой она была раньше. Сейчас — просто странная. Они помолчали, каждый думая о своём. — Ты не против? — спросил вдруг Уинстон. — Что она меня выбрала? Саргас посмотрел на него долгим взглядом. — Если честно? Сначала удивился. А потом подумал — а почему нет? Ты надёжный. Преданный. Своих не бросаешь. И она тебе доверяет — это главное. — Она мне не доверяет, — покачал головой Уинстон. — Она просто... приняла. Как данность. — Это и есть доверие, — Саргас отпил коньяк. — Когда человек просто принимает тебя в свою жизнь без условий. Уинстон задумался. — У меня сына Джеком звали, — сказал он тихо. — Ты знал? — Знал. — Он умер. Давно. Ещё до всего этого. Я тогда думал — всё, жизнь кончена. А потом появилась эта сумасшедшая девчонка, которая сначала бесила меня до зубного скрежета, а теперь... теперь я сижу здесь и пью с тобой коньяк за то, что буду крёстным её ребёнка. — Судьба, — просто сказал Саргас. — Судьба, — согласился Уинстон. Он налил себе ещё, плеснул и Саргасу. Тот не отказался. — Знаешь, что самое смешное? — Уинстон усмехнулся. — Я ведь ревновал её к тебе. Сначала. Не как женщину — как... не знаю. Как часть своей жизни, которую ты забрал. — Я знаю, — кивнул Саргас. — И не осуждаю. Ты имел на это право. — Ничего я не имел, — отмахнулся Уинстон. — Она всегда была твоей. Просто я не хотел этого видеть. — А теперь? — А теперь... — он пожал плечами. — Теперь я просто рад, что она есть. Что вы есть. Что у меня будет крёстный сын или дочь. Что я не один. Саргас смотрел на него, и в его глазах было что-то тёплое, редкое для этого человека. — Ты не один, — сказал он. — И никогда не был. Просто мы все слишком долго прятались за масками. — Маски, — Уинстон покачал головой. — Тяжело их носить. Особенно когда понимаешь, что под ними ничего нет. — Теперь есть, — Саргас поднял бокал. — Теперь есть. Они чокнулись. Выпили. — А как ты думаешь, кто будет? — спросил Уинстон. — Сын или дочь? — Лилит говорит, сын. Белокурый, — улыбнулся Саргас. — Бабка на станции нагадала. — Бабки на станциях много чего гадают, — хмыкнул Уинстон. — Моей жене тоже гадали — что сын будет, счастливая жизнь. Сын был. Жизни не было. Саргас помолчал. — У нас будет, — сказал он твёрдо. — Я сделаю. — Сделаешь, — кивнул Уинстон. — Ты упрямый. Если что решил — горы свернёшь. — Горы не надо, — усмехнулся майор. — Просто дом. Семью. Чтобы она была счастлива. — Она счастлива, — Уинстон кивнул в сторону спальни. — Это видно. И ты её такой не видел никогда. Я — тем более. Да и ты сам стал... Другим. — Каким? — Живым. Настоящим. Ты с ней другой. Мягче. Человечнее. Саргас задумался над его словами. — Может, она и меня сделала человеком, — признался он. — Раньше я думал, что всё, что мне нужно — это власть, порядок, контроль. А теперь... теперь я хочу просто просыпаться рядом с ней. Слушать её глупые разговоры с игрушечным тюленем. Бегать за солёными огурцами среди ночи. — Это и есть счастье, — философски заметил Смит. — Странное, нелепое, но счастье. — Ты прав, — мужчина поднял бокал. — За странное, нелепое счастье. — За него. Они выпили. Коньяк кончался, но расходиться не хотелось. — А что с Петером? — спросил вдруг Уинстон. — В смысле, когда приедем? — Трибунал, — коротко ответил Саргас. — Расстрел или каторга. Я добьюсь максимального срока. — Он был хорошим проводником, — вздохнул проводник. — До того как свихнулся. — Он был хорошим человеком, — поправил Саргас. — Пока не сломался. Но это не оправдание. — Не оправдание, — согласился Уинстон. — Просто жаль. Что так вышло. — Жаль, — кивнул Саргас. — Но я не могу простить то, что он сделал с ней. И никогда не прощу. — Я понимаю. Они помолчали. Поезд мерно стучал колёсами, унося их всё дальше от прошлого. — Знаешь, что я понял за эти месяцы? — спросил Уинстон. — Что? — Что мы все — просто люди. Со своими страхами, слабостями, желаниями. И что самое главное — не власть, не порядок, не контроль. А те, кто рядом. Кто готов принять тебя любым. — Давно пора было это понять, — усмехнулся Саргас. — Поздно, чем никогда, — отмахнулся Уинстон. — И то верно. Они допили коньяк. На часах было далеко за полночь. — Пойду я, — Уинстон поднялся, слегка пошатываясь. — Завтра на смену рано. — Иди, — кивнул Виктор. — И спасибо. — За что? — За то, что был рядом. Уинстон улыбнулся — впервые за вечер так открыто, искренне. — Всегда пожалуйста, Виктор. Спокойной ночи. — Спокойной. Уинстон вышел. Саргас посидел ещё немного, глядя на пустой бокал, потом встал, погасил свет и поднялся в спальню. Лилит спала, обнимая Аркадия. Живот её мирно вздымался под одеялом, на губах застыла лёгкая улыбка — снилось что-то хорошее. Майор лёг рядом, осторожно обнял, прижался к ней. — Спи, маленькая, — прошептал он. — Спи, моя хорошая. Она что-то пробормотала во сне и придвинулась ближе. За окнами стучали колёса, унося их в будущее. Будущее, в котором у них будет дом, семья, ребёнок, и этот странный, угрюмый человек по имени Уинстон — крёстный отец. Будущее, в котором они будут счастливы. Наконец-то. --- Последние дни в поезде тянулись медленно, но Лилит уже не раздражалась — наоборот, ловила каждый момент, каждую минуту этого странного, переходного времени. Скоро всё изменится. Скоро они будут в ВГ, в его доме, в новой жизни. А пока — просто стук колёс, запах угля и металла, и любимый человек рядом. Она сидела на кровати в спальне, разбирая вещи. Точнее, делала вид, что разбирает. На самом деле она просто перекладывала их с места на место, время от времени прижимая к себе Аркадия и что-то ему рассказывая. — Смотри, это платье я надевала на награждение тогда, — говорила она нерпе, показывая белое воздушное облачко. — А это, — она достала кружевной комплект, — это не для твоих ушей. Аркадий молчал, но Лилит была уверена — он всё понимает. В дверь постучали. Она удивилась — Саргас обычно входил без стука. — Войдите! Дверь открылась, и на пороге возник Уинстон. В руках он держал две кружки с дымящимся чаем. — Виктор занят, — сказал он, протягивая одну кружку ей. — А ты, я вижу, тут багаж разбираешь. — Ага, — она приняла чай, с благодарностью улыбнувшись. — Спасибо. Присаживайся. Уинстон сел на край кровати, оглядывая разбросанные вещи. Взгляд его упал на Аркадия, и он хмыкнул. — Всё ещё с тобой этот... Тюл — Уинстон резко поправил себя — нерпа? — Аркадий Степанович, — поправила Лилит важно. — И да, он едет с нами. Он член семьи. — Семья, значит, — Уинстон покачал головой, но в глазах его плясали смешинки. — Большая у вас семья будет. — А ты приезжай, познакомишься со всеми, — вдруг сказала Лилит. — В гости. К нам. Уинстон замер с кружкой у рта. — В гости? — Ну да, — она пожала плечами. — Ты же крёстный. Будешь приезжать, нянчиться, подарки дарить. Всё как положено. — Я... — Уинстон запнулся. — Ну, да, конечно. Приеду. — А ты знаешь, где дом Виктора? — спросила Лилит, и тут её глаза подозрительно сузились. — Погоди-ка. Ты знаешь? Уинстон закашлялся, поперхнувшись чаем. — Ну... в общем... — Уинстон! — она подалась вперёд. — Ты был у него дома? Когда? Зачем? Почему я не знаю? — Давно, — сдался он, вытирая подбородок рукавом. — Мы... ну, мы иногда встречались. Не по службе. Просто так. — Просто так? — Лилит расплылась в улыбке. — О-о-о, Уинстон, ты скрывал от меня такие подробности! Рассказывай! — Что рассказывать? — он смутился, отводя взгляд. — Ну, бывало. Посидеть, выпить, поговорить... — И? — И... — Уинстон вздохнул, понимая, что от неё не отвяжешься. — Ну, дурачились иногда. По-всякому. — Например? — Лилит сияла, как начищенный самовар. — Например... — он замялся, потом махнул рукой. — Например, как-то раз купили игрушечные пистолеты. С пластиковыми пульками. И устроили перестрелку в его гостиной. Лилит сначала замерла, а потом расхохоталась — громко, заливисто, до слёз. — Вы? С игрушечными пистолетами? В гостиной? Уинстон, ты серьёзно?! — Серьёзнее некуда, — буркнул он, но в уголках его губ пряталась улыбка. — Он тогда какую-то вазу разбил. Дорогую, античную. Я ему говорю: «Виктор, это же уникальная вещь!», а он: «Плевать, зато я в тебя попал!» Лилит хохотала, утирая слёзы. — Не могу представить... вы двое... с пистолетиками... как дети малые! — А что, — Уинстон пожал плечами. — Мы и есть дети. Просто взрослые. С погонами и обязанностями. А так — те же мальчишки, которым хочется пострелять и побегать. — Это так... — она задумалась, подбирая слово. — Это так по-человечески. Спасибо, что рассказал. — Тебе спасибо, что не смеёшься, — усмехнулся он. — А хотя нет, смеёшься. Ну и ладно. — Я по-доброму, — заверила она. — Это же здорово — иметь друга, с которым можно быть ребёнком. — Друга, — повторил Уинстон, будто пробуя слово на вкус. — Наверное, да. Друг. — Так и есть, — Лилит чмокнула его в щёку. — И ты теперь наш друг. Навсегда. Уинстон покраснел, но не отстранился и не говорил что-то против. — Ладно, уговорила. Буду приезжать. Но ты там готовь угощения. Я люблю, чтоб вкусно. — Я тебя научу самого готовить, — пригрозила она. — Виктора вот научила. Теперь его очередь супы варить. — Виктор? Варит суп? — Уинстон вытаращил глаза. — Этого не может быть. — Ещё как может, — раздалось от двери. Они обернулись. В дверях стоял Саргас — в расстёгнутом кителе, уставший, но довольный. — Ты чего тут мои секреты выдаёшь? — спросил он, глядя на Уинстона. — Я секреты? — возмутился тот. — Это она из меня всё вытянула! — Он рассказывал про ваши игрушечные войны, — Лилит оставив чашку на тумбочке у кровати подбежала к Саргасу и повисла у него на шее. — Это так мило! Вы там из-за диванов прятались? — Мы... — Саргас посмотрел на Уинстона, тот покачал головой. — Ладно, была такая история. Только ты никому. — Могила, — Лилит приложила руку к сердцу. — Но вообще это прекрасно. Вы будете вместе с ребёнком играть. Устроите турнир. — Господи, зачем я тебе это рассказал, — простонал Уинстон. — Затем, что я теперь знаю, какой ты на самом деле, — подмигнула Лилит. — И это мне нравится. Правда. Уинстон смущённо кашлянул. — Ладно, пойду я. Дела. — Завтра на станции встретимся, — напомнил Саргас. — Встретимся у локомотива в девять. — Буду, — кивнул Уинстон и вышел. Лилит проводила его взглядом, потом повернулась к Саргасу. — Он хороший, — сказала она. — Правда. — Знаю, — Саргас обнял её. — Я всегда знал. — И вы друзья. Настоящие. — Друзья, — согласился он. — Хотя никогда себе в этом не признавались. — А теперь признались, — она улыбнулась. — Благодаря мне. — Благодаря тебе, — он поцеловал её в лоб. — Ты вообще многое изменила. — К лучшему? — К лучшему. Она прижалась к нему, слушая стук его сердца. Где-то за окнами мелькали огни станций, поезд нёсся вперёд, унося их от прошлого к будущему. — Виктор, — сказала она тихо. — М? — А дом твой правда такой красивый, как ты рассказывал? — Правда, — ответил Виктор. — Увидишь завтра. — И сад? И пруд? И розарий? — И сад, и пруд, и розарий. И беседка. И всё это теперь твоё. — Наше, — поправила она. — Наше, — согласился он. Она улыбнулась, прижимая к себе Аркадия. — Слышал, нерпа? У нас будет дом. Настоящий дом. С садом и прудом. Нерпа молчал, но Лилит знала — он рад. --- Утро следующего дня встретило их ярким солнцем и морозным воздухом. Поезд медленно подходил к станции столицы ВГ — конечной точке их долгого пути. Лилит стояла у окна в тамбуре, прижимая к себе Аркадия, и смотрела, как приближается город. Высокие здания, широкие проспекты, снег, искрящийся на солнце. Всё это скоро станет её жизнью. Саргас подошёл сзади, обнял за плечи. — Волнуешься? — Немного, — призналась Лил. — Новый дом, новая жизнь... Страшно. — Я рядом, — напомнил он. — Всегда. — Я знаю, — она повернулась к нему. — Поэтому и не страшно. Почти. Уинстон стоял чуть поодаль, деликатно давая им пространство. В руках он держал небольшую сумку с вещами. — Уинстон, — позвала Лилит. — Иди сюда. Он подошёл, немного неловко. — Спасибо тебе, — сказала она. — За всё. За то, что был рядом. За то, что согласился стать крёстным. За то, что ты есть. — Да ладно, — отмахнулся он. — Что я такого сделал? — Достаточно, — она обняла его, и он, помедлив, обнял в ответ. — Мы будем скучать. — Я тоже, — голос его дрогнул. — Но вы же говорите, в гости зовёте. Я приеду. — Обязательно, — кивнула девушка. — И не один. С Джеком. — С Джеком, — усмехнулся Уинстон. — Он, кстати, по тебе скучать будет. Привязался. — Передай ему, что у него теперь есть личный враг — Аркадий, — Лилит показала нерпу. — Пусть готовится к битве. — Передам. Поезд остановился. Перрон был заполнен людьми, но Лилит видела только одного — мужчину в дорогом пальто, который ждал их у выхода. Машина, дом, новая жизнь. — Пошли, — Саргас взял её за руку. Она сделала шаг вперёд, потом обернулась. Уинстон стоял у тамбура, глядя им вслед. — Уинстон! — крикнула она. — Береги себя! Он помахал рукой. И они вышли на перрон, навстречу солнцу, навстречу новой жизни, навстречу дому, где их ждали. Аркадий ехал на руках хозяйки, солидно помалкивая, а Лилит улыбалась. Впереди было много всего — и хорошего, и сложного. Но это уже не имело значения. Главное, что они были вместе. А всё остальное — приложится.