Белый билет

Выходные, обещанные Мией и Алексеем, наступили быстро. Лилит с трудом дождалась их приезда — соскучилась по девчоночьим разговорам с Мией и по спокойному, надёжному присутствию Алексея, который становился ей почти братом. Они приехали в субботу утром, привезя с собой целый багажник гостинцев. Мия выскочила из машины первой и повисла на шее у Лилит, едва не сбив её с ног. — Осторожнее, — засмеялась Лилит, обнимая её в ответ. — Я теперь неповоротливая, как бегемот. — Ты красивая, — поправила Мия, разглядывая её округлившийся живот. — Ого, какой большой стал! Там правда братик? — Правда, — подтвердила Лилит. — И очень активный. По ночам танцы устраивает. — Я хочу послушать! — Мия приложила ухо к животу, и в этот момент малыш толкнулся. — Ой! Он меня лягнул! — Знакомится, — улыбнулся подошедший Алексей. Он обнял Лилит осторожно, будто боясь сломать. — Как ты? — Тяжело уже, — честно призналась Лилит. — Но терпимо. Проходите, я пирог испекла. Два дня пролетели как один. Мия не отходила от Лилит, расспрашивая о беременности, о том, что она чувствует, как спит, что ест. Лилит терпеливо отвечала, показывала свои рисунки — те самые, которые они рисовали в прошлый раз, и Мия снова хохотала над своим кривым портретом, который Лилит так и оставила висеть на холодильнике. Алексей помогал отцу по хозяйству — они вместе чинили какие-то полки в гараже, таскали дрова для камина, обсуждали мужские дела. За ужином Саргас в очередной раз завёл разговор о переезде. — Думали, — ответил Алексей. — Мия вот очень хочет. Я пока не решил. — А что тебя держит? — спросила Лилит. — Работа? — Работа, — кивнул он. — И привычка. Я в той квартире вырос. — Перерастёшь, — махнула рукой Мия. — Тут же лучше! У меня будет своя мастерская, у тебя — гараж, у Стрелки — двор. Чего ещё надо? — Подумаю, — пообещал Алексей. В воскресенье вечером они уехали, оставив после себя ощущение праздника и лёгкой грусти. Лилит стояла на крыльце, махая им вслед, и чувствовала, как внутри неё возится сын. — Соскучилась уже? — спросил Саргас, обнимая её сзади. — Ага, — вздохнула она. — Хорошо, что они приезжают. — Будут приезжать, — пообещал он. — А может, и переедут. — Хорошо бы. --- После отъезда детей время словно ускорилось. Недели летели одна за другой, и Лилит с каждым днём чувствовала себя всё более... неповоротливой. Живот рос не по дням, а по часам. К двадцать шестой неделе она уже с трудом завязывала шнурки — Саргас делал это за неё, ворча, что она могла бы и обувь без шнурков купить. К тридцатой она перестала видеть собственные ноги. К тридцать второй — сдалась и переселилась на диван, потому что вставать с кровати стало настоящим квестом. — Я как тюлень, — жаловалась она, пытаясь перевернуться с боку на бок. — Настоящий тюлень. Аркадий, ты должен меня понимать. Аркадий, сидящий рядом, молчал, но Лилит чувствовала его поддержку. Стрелка, которая к этому времени вымахала в огромную собаку, не отходила от хозяйки ни на шаг. Она ложилась у дивана и клала голову так, чтобы Лилит могла до неё дотянуться. Когда Лилит вставала, Стрелка вставала и шла рядом, подставляя бок для опоры. — У меня есть собака-поводырь, — смеялась Лилит. — Для беременных. Сон стал её вторым именем. Она могла уснуть в любой позе, в любом месте — на диване, в кресле, за столом, уронив голову на руки. Саргас находил её спящей и носил на руках в спальню, бормоча что-то ласково-ворчливое. — Ты как медвежонок в спячке, — говорил он. — Я не медвежонок, я тюлень, — сонно поправляла она. — Тюлень в спячке, — соглашался он. Аппетит у неё тоже вырос. Она могла съесть тарелку супа, второе, салат, десерт и через час просить ещё. Саргас только успевал готовить — или заказывать, потому что готовить на такую прорву людей (как она шутила, «на себя и сына») было физически тяжело. — Ты меня разоришь, — жаловался он, но нёс очередную порцию. — Я твоего ребёнка откармливаю, — оправдывалась она с набитым ртом. Уинстон, приезжая, только качал головой. — Я помню, как моя жена ела. Но ты её переплюнула, Лил. — Это сын просит, — защищалась девушка. — Он крупный, ему нужно питание. — Крупный, — соглашался Уинстон. — Это уж точно. --- На тридцать четвёртой неделе был очередной плановый осмотр. Лилит с трудом втиснулась в машину — Саргасу пришлось отодвигать сиденье до упора, чтобы она поместилась. Всю дорогу она держалась за живот и тяжело дышала. — Ты как? — беспокоился Виктор. — Жива, — выдохнула она. — Едем уже. В кабинете врача всё было как обычно — измерения, анализы, УЗИ. Лилит лежала на кушетке, глядя в потолок, пока врач водила датчиком по животу. Саргас сидел рядом, сжимая её руку. — Ну что там? — спросила Лилит, не выдержав тишины. Врач помолчала, потом убрала датчик и посмотрела на них с серьёзным лицом. — Малыш развивается хорошо, — сказала она. — Даже слишком хорошо. По моим замерам, он уже сейчас весит больше нормы для этого срока. Если так пойдёт дальше, к родам будет очень крупный. — Это плохо? — насторожился Саргас. — Это не плохо, — поправила врач. — Это сложно. Крупный плод — это рискованные роды. Может быть слабость родовой деятельности, гипоксия, травмы. Придётся быть очень внимательными. Лилит почувствовала, как внутри всё похолодело. — Что делать? — спросила она тихо. — Пока ничего, — ответила врач. — Наблюдать. Следить за питанием — поменьше мучного и сладкого. Больше двигаться, насколько сможете. И готовиться к тому, что, возможно, придётся делать кесарево сечение. — Кесарево? — Лилит побледнела. — Это не страшно, — успокоила врач. — Операция под наркозом, шов потом зарастёт, будет почти незаметно. Главное — чтобы и мама, и малыш были здоровы. Мы будем смотреть по ситуации. Вам ещё три-четыре недели ходить. На обратном пути Лилит молчала, глядя в окно. Саргас молчал тоже, но крепко сжимал её руку. Дома она рухнула на диван и уставилась в потолок. Стрелка тут же устроилась рядом, положив голову ей на колени. — Ты чего молчишь? — спросил Саргас, присаживаясь рядом. — Думаю, — ответила она. — Страшно. — Не бойся, — он взял её за руку. — Я буду рядом. Всю дорогу. Что бы ни случилось. — А если что-то пойдёт не так? — Не пойдёт, — твёрдо сказал он. — Я не позволю. Она посмотрела на него, и в его глазах было столько уверенности, что страх немного отступил. — Обещаешь? — Обещаю. Она вздохнула, прижалась к нему, насколько позволял живот. — Ладно. Буду есть меньше мучного. Но от пирожков не откажусь. — Договорились, — усмехнулся он. — Один пирожок в день. — Два, — поторговалась она. — Полтора. — Идёт. Стрелка, наблюдая эту сцену, одобрительно вильнула хвостом. Аркадий, сидящий на комоде, молчал, но Лилит знала — он тоже за неё переживает. Впереди были последние недели. Самые тяжёлые и самые волнительные. Но она была не одна. И это было главное. --- Тридцать шестая неделя выдалась тяжёлой. Лилит просыпалась уже уставшей. Живот стал таким огромным, что она с трудом поворачивалась на диване, а ночные походы в туалет превратились в настоящий квест. Малыш пинался так, что рёбра, казалось, вот-вот треснут. Она не высыпалась, не могла найти удобного положения, злилась на весь мир и особенно — на Саргаса. А Саргас... Саргас тоже уставал. Работа никуда не делась, домашние хлопоты легли на его плечи, а ещё эта вечная тревога за неё и за ребёнка. Он старался быть терпеливым, но иногда срывался. Всё началось с мелочи. — Ты опять поставил молоко не в тот отсек холодильника! — закричала Лилит, открывая дверцу. — Я же просила! Я всегда ставлю его на эту чёртову полку! — Какая разница, в какой отсек? — рявкнул он в ответ, выходя из кабинета и быстро спускаясь к ней. — Молоко оно и есть молоко! — Разница! — она захлопнула дверцу так, что задребезжали банки. — Я устала тебе объяснять элементарные вещи! Ты вообще дома живёшь или только ночуешь? — Я работаю, между прочим! — Виктор повысил голос. — Чтобы у тебя всё было! Чтобы этот дом содержать! — А мне не нужно всё! Мне нужно, чтобы ты был рядом! — у неё задрожал голос. — А ты вечно в кабинете, вечно с бумажками... — Потому что если я не буду работать, мы не сможем оплатить твоих врачей! — взорвался он. — Ты думаешь, мне легко? Я с ног валюсь, а ты из-за молока истерику закатываешь! — Истерику?! — глаза Лилит наполнились слезами. — Я девять месяцев ношу твоего сына, я сплю по три часа в сутки, у меня всё болит, я не вижу своих ног, а ты называешь это истерикой?! — Я не называл... — Назвал! Я слышала! Она развернулась и, насколько позволял живот, быстро ушла в гостиную, хлопнув кухонной дверью так, что со стены упала картина. Стекло разбилось. Лилит замерла, глядя на осколки, и разрыдалась. Саргас стоял в кухне, сжимая кулаки. Хотел пойти за ней, но гордость не позволяла. Вместо этого он ушёл в кабинет и тоже хлопнул дверью. Они не разговаривали до вечера. Просто делали вид, что ничего не случилось. Саргас принёс ей чай — молча поставил на столик и ушёл. Лилит выпила, тоже молча. Оба понимали, что были неправы, но признаться — язык не поворачивался. --- Через два дня история повторилась. Потом ещё раз. Ссоры вспыхивали на пустом месте — из-за не вовремя поданного ужина, из-за громкой музыки, из-за того, что Стрелка утащила его тапки, а Лилит не уследила. Каждый раз они кричали, хлопали дверями, а потом замолкали на несколько часов. Примирений не было. Они просто делали вид, что ничего не произошло, и жили дальше, пока не накапливалось новое напряжение. Когда позвонила Мия, Лилит взяла трубку с тяжёлым сердцем. — Привет! Как вы? Мы с Алексеем думаем приехать на выходные. Соскучились! — Знаешь... — Лилит замялась. — Лучше не надо. У нас тут... сложный период. Я очень устала, и Виктор замотан. Давайте чуть позже, хорошо? — Что-то случилось? — встревожилась Мия. — Нет-нет, всё в порядке. Просто беременность — тяжёлая штука. Я плохая компания сейчас. Вы приезжайте, когда малыш родится, ладно? — Ладно, — расстроенно, но с пониманием ответила Мия. — Но если что — звони. Мы приедем в любой момент. — Спасибо, родная, — Лилит с трудом сдерживала слёзы. — Я позвоню. Она положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Ей так нужна была поддержка, но видеть кого-то в таком состоянии было выше её сил. --- Уинстон приезжал по-прежнему — раз в неделю, иногда чаще. Он видел, что происходит, но не лез с советами. Просто был рядом. В один из дней он застал Саргаса на кухне в весьма красноречивой позе. Майор стоял посреди разгрома — осколки тарелок на полу, перевёрнутый стул, рассыпанная мука. Сам он тяжело дышал, опершись руками о столешницу, и смотрел в одну точку. Лилит сидела за столом — абсолютно спокойная, с убийственным взглядом, устремлённым на него. Она даже не моргнула, когда Уинстон вошёл. — Что здесь происходит? — спросил Уинстон, осторожно переступая через осколки. — Спроси у него, — ледяным тоном ответила Лилит. — А что спрашивать? — взорвался Саргас. — Она довела! Я всего лишь попросил её не переставлять мои вещи в кабинете, а она... — Я ничего не трогала в твоём чёртовом кабинете! — перебила Лилит. — Ты сам их потерял и решил свалить на меня! — Я ничего не теряю! — Ага, конечно! А вчерашние ключи от машины кто в морозилку положил? Саргас открыл рот, закрыл и вдруг схватил со стола чашку и швырнул об пол. Черепки разлетелись во все стороны. Лилит даже не вздрогнула. — Виктор, — Уинстон шагнул вперёд. — Остынь. — Не лезь! — Остынь, я сказал, — Уинстон положил руку ему на плечо, и в его голосе появились стальные нотки. — Посмотри на неё. Она на девятом месяце. Ты чего добиваешься? Саргас замер. Посмотрел на Лилит — на её огромный живот, на бледное лицо, на руки, сжимающие край стола. Выдохнул. Шумно, тяжело. — Я... — начал он и замолчал. — Пойдём, — Уинстон потянул его к выходу. — Проветришься. Они вышли во двор. Саргас сел на крыльцо, закрыл лицо руками. Уинстон сел рядом, закурил, протянул ему. — На, закури. Легче станет. Саргас взял сигарету, затянулся, закашлялся. — Я не курил давно.Работа эта чёртова, беготня дома... Я уже и забыл какого это просто сидеть и курить, вот так. — А сейчас покури. Они молчали. Саргас докурил, отшвырнул окурок в снег. — Я не знаю, что со мной, — сказал он тихо. — Срываюсь на пустом месте. А она... она молчит и смотрит. Как будто я монстр. — Ты не монстр, — ответил Уинстон. — Ты уставший, напуганный мужик, у которого жена на сносях и скоро роды. Это нормально — бояться. — Я не боюсь. — Врёшь, — спокойно сказал Уинстон. — Боишься. И она боится. Просто вы оба не умеете говорить об этом. Саргас молчал. — Иди к ней, — сказал Уинстон. — Просто сядь рядом. Не говори ничего. Просто будь. — А если она не захочет? — Захочет. Она тебя любит. Саргас поднялся, постоял, глядя на тёмные окна дома, и пошёл внутрь. Лилит сидела всё там же, на кухне. Стрелка лежала у её ног, положив голову на лапы. Увидев Саргаса, Лилит подняла глаза — в них уже не было убийственного холода, только усталость. Он подошёл, сел рядом. Молча взял её руку в свою. Она не отдёрнула. — Прости, — сказал он тихо, прижав её пальцы к собственной щеке. — Ты тоже прости, — ответила она так же тихо. И это было всё. Не нужно было больше слов. Стрелка вильнула хвостом. Уинстон, заглянувший с дверного проёма и увидевший эту картину, тихо прикрыл дверь и пошёл в гостиную — ждать, пока они наговорятся. Или намолчатся. Они просидели так до вечера. А потом Саргас помог ей подняться, довёл до спальни, уложил, укрыл одеялом. Лёг рядом, обнял, прижался лицом к её плечу. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю, — ответила она. — И я тебя. Даже когда ты бесишь. Он усмехнулся в её плечо. — Ты меня любишь? Даже когда я посуду бью? — Особенно когда бьёшь, — она погладила его по голове. — Это хотя бы не скучно. — Завтра куплю новую посуду, — пообещал он. — Небьющуюся. — Купи, — согласилась она. — И приберись на кухне. — Клининг вызову, уберут, — сонно пробормотал он. — Сам убирайся. — Ладно. В гостиной Уинстон, услышав их приглушённые голоса, усмехнулся и налил себе чай. Стрелка устроилась у его ног, положив голову на колени. — Тяжело с ними, да? — спросил он у собаки. Стрелка вздохнула, будто соглашаясь. — Но они хорошие, — добавил Уинстон. — Стерпится. За окнами кружил снег, в доме было тихо, и эта тишина была уже не враждебной, а уютной. Как после грозы, когда воздух пахнет озоном и всё замирает в ожидании нового дня. Утро выдалось на удивление тихим. Саргас уехал (прихватив с собой Уинстона, чтобы подкинуть тогой до дома) на работу по срочным делам — какой-то аврал в управлении, из-за которого ему пришлось выехать ни свет ни заря. Лилит проводила его, чмокнула в щёку на прощание и осталась одна в большом доме. Она сидела в гостиной с чашкой чая, разглядывая снег за окном. Стрелка дремала у камина, Аркадий, как обычно, восседал на почётном месте на диване. Всё было спокойно. А потом что-то изменилось. Сначала просто потянуло низ живота — как при месячных, только сильнее. Лилит замерла, прислушиваясь к себе. Прошла минута, другая — отпустило. — Показалось, — сказала она вслух, но на всякий случай начала считать. Через двадцать минут повторилось. И ещё через двадцать. Лилит посмотрела на часы. Схватки. Кажется, началось. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Врач говорила, что первые схватки могут быть терпимыми, что не надо паниковать. Но паника уже подкрадывалась — липкая, холодная. — Стрелка, — позвала она. — Иди сюда. Собака мгновенно поднялась и подошла, положив голову ей на колени. Лилит погладила её по голове, чувствуя, как спокойствие животного передаётся ей. — Нужно позвонить, — сказала она. — Но не Виктору. Он будет нервничать, отвлекаться, может попасть в аварию. Уинстону. Она дойдя до прихожей быстро набрала номер. — Уинстон, — сказала она, когда он ответил. — Это я. Ты не занят? — Лил? — в его голосе мгновенно появилась тревога. — Что случилось? — Кажется, началось, — она постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Схватки. Пока терпимо, но... мне нужно, чтобы кто-то был рядом. На всякий случай. Виктор на работе, я не хочу его дёргать раньше времени. Может это ложные схватки, я не знаю точно... — Я сейчас буду, — отрезал он. — Жди. Телефон отключился. Лилит посмотрела на трубку, усмехнулась. Уинстон в своём репертуаре — никаких лишних слов, только дело. Она выпрямилась, держась за поясницу, и медленно прошлась по гостиной. Схватки повторялись с завидной регулярностью, но пока были терпимыми. Она считала минуты, стараясь дышать ровно, как учила врач. Уинстон ворвался в дом через сорок минут — запыхавшийся, с красными от мороза щеками, в расстёгнутом пальто. — Где ты? — крикнул он с порога. — В гостиной, — отозвалась Лилит. Он влетел в комнату и замер, увидев её. Лилит стояла, опираясь одной рукой на спинку дивана, другой придерживая поясницу. Вид у неё был... сосредоточенный. Как у человека, который решает сложную задачу. — Ну что? — спросил он, скидывая пальто прямо на пол и подходя ближе. — Пока ничего страшного, — ответила она. — Схватки каждые двадцать минут. Терпимо. — Ты считаешь? — Ага. — Молодец, — выдохнул он. — Воды надо? Чаю? Может, скорую? — Воды можно, — Лил слабо улыбнулась. — И не суетись, Уинстон. Ты белее меня. Он метнулся на кухню, принёс стакан воды. Лилит пила медленно, маленькими глотками, а он стоял рядом и смотрел на неё так, будто она сейчас рассыплется. — Сядь, — сказала девушка. — А то у меня от твоего мельтешения голова кружится. — Я не мельтешу, — возразил он, но послушно сел на диван рядом со Стрелкой. — А сумка? — спохватилась Лилит, но быстро успокоилась, вспоминая где та находится. — В спальне стоит, собранная. Если что... — Я принесу, — он снова вскочил и через минуту вернулся с большой сумкой. — Всё тут? — Всё, — кивнула она, и вдруг её лицо напряглось. — Ой. — Что? — он подскочил. — Ничего, — выдохнула она. — Схватка. Сейчас пройдёт. Он смотрел на часы, засекая время. Когда она расслабилась, сказал: — Двадцать две минуты. Ровно. — Умница, — похвалила Лилит. — Будешь моим ассистентом. — А Виктору звонить? — Потом, — отрезала она. — Не надо его отвлекать. Он на работе, нервный будет, может попасть в аварию. Позвоним, когда будет пора ехать. Уинстон хотел возразить, но промолчал. Он понимал её логику, хотя внутри всё кипело от желания немедленно набрать Саргаса и орать в трубку: «Твоя жена рожает! Быстро домой!». Следующие два часа прошли в режиме ожидания. Лилит ходила по комнате, останавливаясь во время схваток, опираясь на мебель. Уинстон ходил рядом, приносил воду, считал время, пытался шутить, но шутки выходили нервными. — Ты как? — спрашивал он после каждой схватки. — Жива, — отвечала она. — А ты? — Я в порядке. — Врёшь, — она усмехнулась. — У тебя руки дрожат. Он посмотрел на свои руки — и правда, дрожали. — Это с мороза, — соврал он. — Конечно, — согласилась она, не веря ни секунды. Когда интервал сократился до десяти минут, Лилит остановилась и посмотрела на него. — Кажется, пора. — Звонить Виктору? — он уже доставал телефон. — Звони. Уинстон набрал номер и, когда Саргас ответил, выпалил: — Приезжай в роддом. Началось. В трубке что-то зашуршало, потом раздался голос, полный скрытой паники: — Как началось? Где Лилит? Что с ней? — Дома ещё. Схватки каждые десять минут. Мы в роддом собираемся. — Я еду! — крикнул Саргас и отключился. Уинстон положил трубку и посмотрел на Лилит. — Едет. — С ума сойдёт по дороге, — вздохнула она. — Не сойдёт, — уверенно сказал Уинстон. — Он майор. Майоры не сходят с ума. — Майоры как раз сходят, — возразила она, морщась от очередной схватки. — Просто делают это с чувством собственного достоинства. Он хотел ответить, но в этот момент Лилит вдруг побледнела и схватилась за диван. — Что? Чаще? — Кажется, да, — выдохнула она. — Уинстон, кажется, пора ехать. Виктор пусть догоняет. — Сейчас, — он подхватил сумку, подал ей пальто. — Одевайся. Машина у крыльца. Она накинула пальто на плечи, но застегнуть уже не смогла — мешал живот. Уинстон застегнул сам, стараясь не смотреть на неё лишний раз, чтобы не смущать. Стрелка, поняв, что что-то происходит, забеспокоилась и начала скулить. — Сидеть, — скомандовала Лилит. — Охраняй дом. Мы вернёмся с братиком. Стрелка села, но вид у неё был несчастный. — Аркадий за главного, — добавила Лилит, кивая на нерпу. — Он проследит. Уинстон подхватил её под руку и повёл к выходу. Снег скрипел под ногами, морозный воздух обжигал лицо. Лилит дышала глубоко, стараясь не думать о том, что будет дальше. — Садись, — он открыл дверцу машины, помог ей устроиться на заднем сиденье. Сам сел за руль, завёл мотор. — Поехали, — сказала Лилит. Машина рванула с места, оставляя за собой снежную пыль. А в зеркале заднего вида оставался дом — тёплый, уютный, наполненный их жизнью. И Аркадий, который, наверное, уже приступил к своим обязанностям главного по дому. --- Саргас влетел в здание роддома, едва не сбив с ног вахтёршу. Белый как мел, с дикими глазами, он нёсся по коридору, пока не наткнулся на постамент с табличкой «Родильное отделение». Дальше путь преграждала дверь с кодовым замком. Он уже собрался выбивать её плечом, когда из-за угла появился Уинстон с двумя стаканчиками кофе в руках. — Стой! — крикнул он, увидев решительное лицо Саргаса. — Не ломай дверь, идиот! Здесь надо звонить! Саргас замер, тяжело дыша. Посмотрел на Уинстона, на его бледное, но спокойное лицо, на кофе, и вдруг почувствовал, как силы оставляют его. — Где она? — спросил он хрипло. — Там, — Уинстон кивнул на дверь. — Уже два часа как. Врач сказал, всё идёт нормально, но долго. Ребёнок крупный, сама знаешь. — Я должен быть там! — Не должен, — твёрдо сказал Уинстон. — Туда пускают только по специальному разрешению, а у тебя его нет. И вообще, успокойся. Сядь. Он протянул ему стаканчик с кофе. Саргас машинально взял, но пить не мог. Руки дрожали. — Сядь, — повторил Уинстон, подталкивая его к скамье у стены. Саргас сел. Уставился в одну точку. Уинстон сел рядом, глотнул своего кофе. — Помнишь, как мы в позапрошлом году шашлыки жарили? — вдруг спросил он. — У тебя на участке. Ещё мангал дымил так, что соседи вызвали пожарных. Саргас медленно повернул голову. — Чего? — Шашлыки, говорю, жарили, — повторил Уинстон. — Ты тогда мясо пересолил, а я сказал, что нормально, потому что вежливый. А ты обиделся. — Я не обиделся, — машинально ответил Саргас. — Обиделся, — усмехнулся Уинстон. — Два дня потом молчал. А когда я пришёл с пивом, сказал: «Моё мясо было идеальным». И мы выпили. Саргас смотрел на него, и постепенно в его глазах появлялось что-то, похожее на осмысленность. — Пиво было хорошее, — сказал он. — Отличное, — согласился Уинстон. — Чешское. Ты ещё говорил, что чехи лучше всех варят. — Они и варят лучше всех. — Ну вот, — Уинстон отхлебнул кофе. — А теперь представь, что мы сейчас тоже сидим, ждём, пока мясо приготовится. Только вместо мяса — твой сын. Саргас помолчал, потом вдруг усмехнулся. — Ты идиот, Уинстон. — Знаю, — кивнул тот. — Но ты меня терпишь. Они сидели молча, пили кофе. К Саргасу постепенно возвращалось самообладание. Руки перестали дрожать, дыхание выровнялось. — А помнишь, — вдруг сказал Уинстон, — как мы в бильярд играли? В тот раз, когда ты купил новый стол и хотел меня уделать? — Помню, — кивнул Саргас. — Ты продул всухую. — Я продул, потому что ты жульничал, — возразил Уинстон. — Я не жульничал. Я просто лучше играю. — Лучше он, — фыркнул Уинстон. — А кто шары руками пододвигал, когда я не видел? — Я не пододвигал. Это ветер. — В доме? Ветер? — Сквозняк, — важно сказал Саргас. Уинстон засмеялся, и Саргас вдруг тоже улыбнулся. — А ещё был момент, — продолжил Уинстон, — когда я практически залез на стол, чтобы понять, как лучше ударить. Ногой на бортик упёрся, колено согнул... И ты на меня смотрел. — Я смотрел на шар, — поправил Саргас. — На шары, конечно, — Уинстон хмыкнул. — Ты так на шар смотрел, что я аж застеснялся. — Чего тебе стесняться? — удивился Саргас. — Ну, не знаю, — Уинстон пожал плечами. — Может, подумал, что я в удачной позе стою. Саргас посмотрел на него, и вдруг до него дошло. Он расхохотался — громко, на весь коридор. — Ты серьёзно? Ты подумал, что я на тебя пялюсь? — А что мне было думать? — защищался Уинстон. — Ты смотрел не отрываясь! — Я пытался понять, как ты умудрился так изогнуться, что не свалился со стола! — хохотал Саргас. — У тебя ж координация как у слона в посудной лавке! — Ну, знаешь! — возмутился Уинстон, но тоже засмеялся. Они хохотали, сидя на неудобной больничной скамье, и напряжение потихоньку отпускало. Медсёстры, проходящие мимо, косились на них с недоумением, но им было всё равно. Время тянулось медленно. Уинстон сходил за кофе ещё раз, потом за бутербродами в буфете в соседнем крыле больницы. Саргас есть не мог, но кофе пил. Они вспоминали другие случаи — как однажды Саргас чуть не спалил кухню, пытаясь пожарить яичницу, как Уинстон провалился в пруд, когда они чистили его весной, как Цезарь, ещё щенком, утащила у Саргаса китель и тот нашёлся только через неделю в будке. — Хорошее время было, — сказал Уинстон. — Хорошее, — согласился Саргас. — Но сейчас лучше. — Сейчас другое, — кивнул Уинстон. — Сейчас у тебя семья. — У нас, — поправил Саргас. — У тебя тоже. Ты крёстный, забыл? — Не забыл, — Уинстон улыбнулся. — Просто привыкаю. Они прождали ещё три часа. Семь часов. Десять. Коридор роддома стал их вторым домом. Саргас то вскакивал и начинал ходить из угла в угол, то садился обратно, утыкаясь взглядом в стену. Уинстон терпеливо сидел рядом, иногда говорил что-то, иногда просто молчал. На пятнадцатом часу ожидания дверь наконец открылась. В коридор вышла уставшая, но улыбающаяся медсестра. Саргас подскочил, как ужаленный. — Ну? — выдохнул он. — Поздравляю, папаша, — сказала медсестра. — У вас сын. Четыре килограмма двести, пятьдесят шесть сантиметров. Мама чувствует себя хорошо, малыш тоже. Сейчас их приведут в порядок, и вы сможете зайти в палату. Саргас замер. Он смотрел на медсестру и не мог поверить. Потом повернулся к Уинстону — и вдруг схватил его за плечи. — Сын! — заорал он. — У меня сын! И прежде чем Уинстон успел что-то сказать, Саргас в порыве эмоций притянул его к себе и крепко поцеловал. Прямо в уголок губ. На несколько секунд в коридоре воцарилась абсолютная тишина. Медсестра замерла с открытым ртом. Уинстон стоял столбом, вытаращив глаза. А Саргас... Саргас медленно отпустил его и посмотрел на свои руки, будто впервые их видел. — Я... — начал он. — Это... я не... Уинстон медленно поднёс руку к губам, потрогал то место, которого коснулся поцелуй. Потом перевёл взгляд на Саргаса. — Ты... — выдохнул он. — Ты что, сдурел? — Я не хотел! — взвыл Саргас. — Это эмоции! Я обрадовался! Сын же! — Я понял, что обрадовался! — Уинстон покраснел так, что, казалось, сейчас задымится. — Но целоваться-то зачем?! — Я не целовался! Я... я просто... — Саргас заметался по коридору. — Это был порыв! — Порыв у него! — Уинстон остолбенел. — В губы целовать своего друга — это порыв?! — В уголок! — поправил Саргас. — В самый уголок! — Какая разница?! Медсестра, пришедшая в себя, тихонько хихикнула и поспешила удалиться, чтобы не мешать разборкам. А два взрослых мужчины стояли посреди коридора и смотрели друг на друга с выражением, в котором смешивались ужас, смущение и... смех. Потому что это было нелепо. Это было абсурдно. И это было так по-саргасовски — реагировать на сильные эмоции самым неожиданным образом. Первым не выдержал Уинстон. Он фыркнул, потом засмеялся — сначала тихо, потом громче. Саргас смотрел на него, и вдруг до него тоже дошёл весь комизм ситуации. — Это потому что ты сидел рядом, — попытался оправдаться он. — Если бы кто-то другой... — Ага, конечно, — Уинстон вытирал выступившие слёзы. — Ты просто пользуешься моментом, Саргас. — Я не пользуюсь! — Ладно, уговорил, — Уинстон хлопнул его по плечу. — Идём уже к сыну. Только без поцелуев, ладно? — Обещаю, — торжественно сказал Саргас. Они пошли по коридору, и всю дорогу до палаты Уинстон всё ещё тихо посмеивался, а Саргас делал вид, что не замечает. Но оба знали — этот момент они запомнят надолго. И будут вспоминать с улыбкой, когда будут рассказывать малышу историю его появления на свет. — Только никому не рассказывай, — попросил Саргас перед дверью. — Я могила, — пообещал Уинстон. — Но Лилит узнает. Она всё узнаёт. — Лилит можно, — вздохнул Саргас. — Она моя жена. — И моя подруга, — добавил Уинстон. — И она будет ржать. — Будет, — согласился Саргас. — Но я это переживу. У меня теперь сын. Он открыл дверь и вошёл в палату. А Уинстон остался в коридоре, улыбаясь своим мыслям. И даже не заметил, что всё ещё трогает пальцами уголок губ. Лилит лежала на кровати, обессиленная, мокрая от пота, с растрепанными волосами, и чувствовала себя так, будто её переехал поезд. Но в руках у неё лежало нечто, ради чего стоило пройти через все эти пятнадцать часов ада. Маленький комочек, завёрнутый в больничное одеяло, сопел и изредка постанывал. Лилит смотрела на него и не могла насмотреться. Крошечный носик, припухшие губки, смешные складочки на лбу и — она готова была поклясться — уже заметные светлые волосики. — Привет, — прошептала она. — Я твоя мама. Мы с тобой столько знакомились, а теперь наконец-то встретились. Малыш приоткрыл глаз — мутный, новорожденный, но уже такой родной — и снова закрыл. Дверь открылась, и в палату ворвался Саргас. Следом, чуть помедлив, вошёл Уинстон. Саргас замер на пороге, глядя на эту картину. Лилит — бледная, уставшая, но улыбающаяся. И этот крошечный свёрток у неё на руках. Его сын. — Иди сюда, — тихо позвала Лилит. — Познакомься. Он подошёл на негнущихся ногах, сел на край кровати. Посмотрел на малыша, потом на Лилит, потом снова на малыша. — Можно... можно подержать? — Конечно, — она осторожно передала ему свёрток. Саргас взял сына так бережно, будто тот был из хрусталя. Смотрел на него, не отрываясь, и вдруг Лилит заметила, что его глаза... блестят. — Виктор? — позвала она осторожно. — Ты чего? Он моргнул, и по щеке покатилась слеза. Потом ещё одна. — Я не плачу, — сказал он дрогнувшим голосом. — Ты плачешь, — выдохнула Лилит, и у неё самой защипало в глазах. — Я не плачу, — упрямо повторил он, но голос предательски дрожал, а слёзы уже текли ручьём. Уинстон, стоявший в дверях, издал странный звук — то ли кашель, то ли смешок. Подошёл ближе, заглянул в лицо Саргасу и присвистнул. — Никогда не думал, что увижу майора Саргаса плачущим, — сказал он. — Это исторический момент. — Заткнись, Уинстон, — шмыгнул носом Саргас, но было поздно — Лилит уже смеялась. — Виктор, милый, — она протянула руку и вытерла его слезу. — Это же счастье. Можно плакать от счастья. — Я майор, — возразил он, но без особой убедительности. — Майоры не плачут. — Уже плачут, — заметил Уинстон, доставая фотоаппарат из небольшой мужской сумки что успел забрать из машины, пока бегал в буфет. — Можно я это сфотографирую? — Только попробуй! — рявкнул Саргас, но из-за слёз это прозвучало как-то жалобно. Уинстон убрал фотоаппарат, но улыбка его стала ещё шире. Он подошёл к кровати, заглянул в свёрток. — Здоровый какой, — сказал он с уважением. — Весь в папу. И волосы светлые. — В меня, — кивнула Лилит. — Мои гены. — В нас обоих, — поправил Саргас, всё ещё шмыгая носом. — Наш сын. — Кстати, о имени, — Лилит посмотрела на него. — Мы так и не решили. Саргас задумался, глядя на малыша. Тот вдруг открыл оба глаза и уставился на отца — серьёзно, изучающе. — Леонид, — сказал вдруг Саргас. — Лео. — Лео, — повторила Лилит, пробуя имя на вкус. — Красиво. Почему Леонид? — Просто имя, — пожал он плечами, но по глазам было видно — нравится. — Лев. Символично. — Лео, — снова сказала Лилит, обращаясь к малышу. — Ты Лео. Нравится? Малыш, разумеется, ничего не ответил, но вдруг высвободил из-под одеяла крошечную ручку и ухватился за палец Лилит, который оказался рядом. — Ой, — выдохнула она. — Смотрите! Пальчики были такие маленькие, такие хрупкие, но хватка — железная. Лео сжимал мамин палец и тихо хрипел, не желая засыпать. — Ухватистый, — одобрительно заметил Уинстон. — Тоже в папу. Тот тоже, если за что уцепится, не отпустит. — Это точно, — усмехнулась Лилит. Саргас протянул свободную руку и осторожно погладил сына по головке. Малыш затих, прислушиваясь к новому ощущению. — Леонид Саргас, — произнёс Саргас торжественно. — Звучит. — Звучит, — согласилась Лилит. — А дома будем звать Лео. Лео Саргас. — Лео Саргас, — повторил Уинстон. — Будет знаменитостью. — Не надо знаменитостью, — попросила Лилит. — Пусть будет просто счастливым. — Счастливым, — кивнул Саргас. — Это мы обеспечим. Они сидели втроём (точнее, вчетвером) в палате роддома, и это был самый прекрасный момент в их жизни. Уставшие, счастливые, немного ошалевшие от происходящего. — Знаешь, — сказал вдруг Уинстон, — когда я увидел тебя в первый раз, Лил, я думал, что ты принесёшь одни проблемы. — И что теперь? — подняла бровь она. — Теперь я думаю, что ты принесла кое-что получше, — он кивнул на малыша. — Семью. — Ой, Уинстон, — растрогалась Лилит. — Ты становишься сентиментальным. — Это от вашего влияния, — проворчал он, отворачиваясь, но Лилит заметила, что у него тоже глаза на мокром месте. — Только не говори, что ты тоже сейчас заплачешь, — усмехнулся Саргас. — Я? Ни за что, — твёрдо сказал Уинстон. — Я крёстный. Крёстные не плачут. — Майоры тоже не плачут, — напомнила Лилит, и все трое рассмеялись. Лео, почувствовав вибрацию, нахмурился во сне, но палец не отпустил. Так и лежал, вцепившись в мамин палец, будто боялся, что она исчезнет. — Никуда я не денусь, — прошептала Лилит ему. — Я всегда буду рядом. — Мы всегда будем рядом, — поправил Саргас. За окнами роддома кружил снег, наступала ночь, и где-то там, в большом мире, оставались все их тревоги и проблемы. А здесь, в маленькой палате, было только одно — любовь. Большая, бесконечная, накрывающая с головой. — Я люблю вас, — сказал Саргас. — Обоих. — Троих, — поправила Лилит, кивая на Уинстона. — Троих, — согласился он. — И Аркадия со Стрелкой. — И их, — улыбнулась Лилит. Уинстон закатил глаза, но было видно — ему приятно. Так они и сидели — новая, немного странная, но бесконечно родная семья. И это было только начало. --- Из роддома они вышли уже затемно. Саргас обернулся на светящиеся окна, за которыми остались Лилит и маленький Лео, и почувствовал, как сердце сжимается от нежности и странной пустоты. Непривычно было уходить без неё. — Поехали ко мне, — предложил Уинстон, садясь за руль. — Надо отметить. И посидеть вдвоём, без лишних глаз. Саргас кивнул, забираясь на пассажирское сиденье. Домой не хотелось — там было слишком пусто без неё. Уинстон жил в старой многоэтажке на окраине. Квартира оказалась небольшой, но уютной — книги на полках, разбросанные бумаги на столе в гостинной, и, конечно, Джек, который при их появлении лениво приоткрыл один глаз и снова закрыл, давая понять, что визитёры его не интересуют. — Располагайся, — Уинстон кивнул на диван. — Я сейчас. Он ушёл на кухню и через минуту вернулся с двумя бутылками коньяка и тарелкой бутербродов. — Шикуешь, — усмехнулся Саргас. — Есть повод, — Уинстон разлил по бокалам. — За Лео. — За Лео. Они выпили. Потом ещё. И ещё. Коньяк развязал языки, снял остатки официальности. Они вспоминали былое — как познакомились, как Саргас гонял молодого Уинстона по службе, как тот в первый раз чуть не сорвал важную операцию, а Саргас его прикрыл. — Ты тогда мне жизнь спас, — сказал Уинстон, глядя в бокал. — В прямом смысле. Если бы не ты, меня бы списали. — Ты был толковым, — ответил Саргас. — Просто зелёным. — А ты был сволочью, — улыбнулся Уинстон. — Но справедливой. — Это комплимент? — Это констатация. Они рассмеялись и снова выпили. Время перевалило за полночь. Алкоголь сделал своё дело — оба были изрядно пьяны, но держались ещё молодцами. Атмосфера в комнате стала какой-то... другой. Более расслабленной, более тёплой. Интимной, что ли. — А помнишь, как мы в бильярд играли? — вдруг снова спросил Уинстон, и в его глазах загорелись знакомые озорные искорки. — Ты опять про это? — закатил глаза Саргас. — Ага, — Уинстон встал, чуть покачиваясь, подошёл к столу и, кряхтя, залез на него. Встал одним колено, вторую ногу вытянул, согнулся, изображая ту самую позу. — Ну как? Я похож? Саргас смотрел на него, и в голове приятно шумело. Уинстон в этом ракурсе, при тусклом свете гостинной лампы, выглядел... забавно. И почему-то привлекательно. — Слезь со стола, идиот, — сказал он, но голос прозвучал как-то хрипловато. — Не слезу, — Уинстон усмехнулся и спрыгнул, подходя ближе. Сел на диван рядом, почти вплотную. — Нравится, да? — Что? — Что я тебя смущаю. — Ты меня не смущаешь, — возразил Саргас, но почему-то отодвинулся. Уинстон засмеялся и вдруг положил руку ему на бедро. Легко, как бы невзначай. — Ой, извини, — сказал он, не убирая руку. — Случайно. — Ага, случайно, — Саргас посмотрел на его руку, потом на Уинстона. Тот смотрел в ответ с вызовом, но в глазах плясали смешинки. — А если не случайно? — спросил Уинстон тихо. Саргас молчал. Сердце колотилось где-то в горле. Он понимал, что это неправильно, что они оба пьяны, что завтра будет стыдно... Но в этот момент, здесь и сейчас, ему было хорошо. И Уинстон был рядом. Тёплый, настоящий, его единственный друг. — Тогда не убирай, — сказал Виктор. Уинстон не убрал. Наоборот, подвинулся ближе. Теперь они сидели, соприкасаясь бёдрами, и это было... правильно. — Знаешь, — сказал Уинстон, глядя ему в глаза. — Я всегда восхищался тобой. С первого дня. Ты был таким уверенным, сильным. Я хотел быть как ты. — А теперь? — А теперь я просто рад, что ты есть. Саргас протянул руку и коснулся его лица. Щека была тёплой, чуть колючей от щетины. — Я тоже рад, что ты есть, — сказал он. Уинстон улыбнулся и вдруг, одним движением, пересел к нему на колени. Саргас ахнул, но не оттолкнул. Уинстон смотрел на него сверху вниз, и в его глазах было что-то такое, от чего у Саргаса перехватило дыхание. — А ты наглец, — прошептал старший. — Только с тобой, — ответил Уинстон и наклонился. Поцелуй был неожиданным, но таким естественным. Губы Уинстона были тёплыми, чуть горчили коньяком. Саргас замер на секунду, а потом его рука сама собой скользнула Уинстону на затылок, притягивая ближе, углубляя поцелуй. Они целовались долго, жадно, будто навёрстывая упущенное за годы знакомства. Когда отстранились, оба тяжело дышали. — Ничего себе, — выдохнул Уинстон. — Ага, — согласился Саргас. Они смотрели друг на друга. Уинстон всё ещё сидел у него на коленях, и это было... правильно. — Знаешь, — сказал Уинстон, усмехаясь. — Я, наверное, буду сверху. — Это схуя-ли? — возмутился Саргас, но в голосе не было злости, только удивление. — Потому что я сегодня хорошо себя вёл, — Уинстон улыбнулся. — И вообще, я крёстный. Мне положены привилегии. — А я майор! — напомнил Саргас. — Майоры не бывают снизу. — Бывают, — уверенно сказал Уинстон. — Если очень захотят. Они смотрели друг на друга, и напряжение между ними искрило так, что, казалось, воздух вот-вот загорится. Расходиться никто не собирался. — И что мы будем делать? — спросил Саргас. — Не знаю, — честно ответил Уинстон. — Но мне кажется, нам стоит это выяснить. Саргас помолчал, потом вдруг улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую так любила Лилит. — Ладно, — сказал он. — Уговорил. Но если Лилит узнает... — Она поймёт, — перебил Уинстон. — Она вообще удивительная. — Это точно. — Но пока не будем её беспокоить, — добавил Уинстон. — У неё сейчас другие заботы. Он слез с его колен, протянул руку. — Идём. Кровать у меня большая. Саргас взял его руку и поднялся. — Идём. Джек, наблюдавший всю эту сцену с кресла, только вздохнул и отвернулся. Похоже, в этом доме начиналась новая эпоха. Спальня Уинстона оказалась такой же, как и он сам — сдержанной, почти аскетичной. Двуспальная кровать, тумбочка с лампой, шкаф. Никаких лишних деталей, только на стене висела старая фотография — женщина с ребёнком, видимо, его покойная жена и сын. Саргас остановился на пороге, разглядывая эту фотографию. Уинстон проследил за его взглядом и тихо сказал: — Это они. Давно было. — Красивая, — ответил Саргас. — Была, — поправил Уинстон. — Садись. Они сели на кровать. Тишина повисла в комнате, густая и напряжённая. Алкоголь всё ещё шумел в головах, но уже не так, чтобы оправдать всё, что происходило. — Я должен тебе кое-что сказать, — начал Уинстон, глядя в пол. — Давно должен был. — Говори. — Я... — Уинстон запнулся, подбирая слова. — Я любил тебя. Не как друга. Как мужчину. С самого начала. С тех пор, как мы познакомились. Саргас молчал, слушая. — Ты был для меня всем, — продолжал Уинстон. — Я смотрел на тебя и думал: вот человек, которым я хочу быть. Рядом с которым хочу быть. А потом появилась Лилит, и я... я ревновал. Дико. Не к ней — к тебе. К тому, что ты выбрал её, а не... не нас. — Уинстон... — Дай договорить, — перебил проводник. — Я знаю, что это глупо. Знаю, что между нами ничего не могло быть. Ты всегда был таким... правильным. Настоящим мужиком. А я... я просто смотрел и молчал. И сейчас я даже рад, что всё так вышло. Что у вас с Лилит всё хорошо. Что есть Лео. Что я — крёстный. Это лучше, чем ничего. Уинстон нервно трепал край своего свитера, затем поднял глаза и посмотрел на Саргаса. В его взгляде не было надежды, только тихая грусть и принятие. Саргас смотрел на него, и вдруг до него дошло. — Ты думал, я не понимал? — спросил он тихо. — Что? — Ты думал, я не видел, как ты на меня смотришь? Как замираешь, когда я рядом? Как делаешь всё, чтобы угодить? — Саргас усмехнулся. — Я видел, Уинстон. И пользовался этим. На работе. Знал, что ты никогда не откажешь, что сделаешь всё, что попрошу. И мне было... удобно. Уинстон замер. Его лицо медленно менялось — от удивления к обиде, а потом к горькому пониманию. — Ты... ты знал? — голос его дрогнул. — Всё это время знал и просто... использовал? — Да. — Сволочь, — выдохнул Уинстон. — Какая же ты сволочь, Саргас. Он вскочил, но Саргас схватил его за плечи и резко развернул к себе. — Знал и пользовался, — повторил он. — Потому что мне было плевать. Потому что я никогда не думал о мужчинах в этом смысле. Считал это мерзким, неправильным. И ты был просто удобным инструментом. — Пусти, — Уинстон попытался вырваться, но Саргас держал крепко. — Но знаешь, — продолжил Саргас, глядя ему прямо в глаза, — я уже давно понял кое-что. Ты не просто инструмент. Ты мой друг. Единственный настоящий друг, который у меня был. И если ты хочешь... — Что? — перебил Уинстон, замирая. — Сегодня можно попробовать, — тихо сказал Саргас. — Один раз. Первый и последний. Чтобы потом мы вернулись к обычной жизни. Но если ты хочешь... Уинстон смотрел на него, и в его глазах боролись обида, надежда и недоверие. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда. Уинстон молчал долгую минуту. Потом кивнул. — Хорошо. Один раз. Саргас не стал ждать. Он толкнул Уинстона к кровати, и тот упал на спину, глядя на него снизу вверх. Саргас навис сверху, стчгивая с него свитер. — Только не жалей потом, — сказал Уинстон. — Не буду, — пообещал Саргас. Они раздевали друг друга торопливо, жадно, будто боялись, что кто-то передумает. Одежда летела на пол, и вот они уже лежали обнажённые, касаясь друг друга кожей. Уинстон был поджарым, жилистым, с россыпью веснушек на плечах, которых Саргас раньше не замечал. Сам Саргас — крупнее, шире, покрытый шрамами, которые Уинстон теперь рассматривал с каким-то благоговением. — Красивый, — выдохнул Уинстон. — Ты тоже... Для мужчины — ответил Саргас, и это было правдой. Они целовались долго, изучая друг друга. Руки блуждали по телам, находили чувствительные места, заставляя обоих вздрагивать. Саргас чувствовал, как возбуждение нарастает — незнакомое, странное, но такое сильное. — Я хочу тебя, — прошептал Уинстон ему в губы. — Знаю, — ответил Саргас спокойно. Он перевернул Уинстона на живот, укладывая лицом в подушку. Тот напрягся, но не сопротивлялся. Саргас провёл рукой по его спине, по ягодицам, раздвигая их. — Расслабься, — сказал он. — Будет больно. — Я знаю, — глухо отозвался Уинстон. Смазки не было. Ни презервативов. Ничего. Только они двое и эта безумная ночь. Саргас смочил пальцы слюной, пытаясь хоть как-то подготовить его. Уинстон вздрагивал от каждого прикосновения. — Готов? — спросил Саргас. — Давай. Он вошёл медленно, но даже так это было слишком. Уинстон зарылся лицом в подушку, сжимая её руками до побелевших костяшек. Из его горла вырвался приглушённый стон — не от удовольствия, от боли. — Терпи, — прошептал Саргас, замирая. — Терплю, — выдохнул Уинстон. Когда Саргас начал двигаться, Уинстон уже не мог сдерживаться. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с потом, но он не просил остановиться. Слишком долго он этого ждал. Многолетняя мечта, пусть и такая болезненная. Саргас двигался медленно, стараясь причинять как можно меньше боли, но понимая, что без неё не обойтись. Он наклонился, целуя Уинстона в плечо, в шею, в мокрую от слёз щёку. — Тихо, — шептал он. — Сейчас пройдёт. Потерпи. Уинстон кивал, сжимая зубы. И терпел. Ради этого момента. Ради него. Боль постепенно отступала, сменяясь чем-то другим — странным, непривычным, но не таким уж неприятным. Уинстон начал дышать ровнее, расслабляться. — Легче? — спросил Саргас. — Ага, — выдохнул Уинстон. — Можно быстрее. Саргас ускорился. Теперь уже оба дышали тяжело, комната наполнилась звуками — шёпотом, стонами, скрипом кровати и шлепками кожи о кожу. Финал наступил неожиданно для обоих. Саргас замер, прижимаясь к Уинстону, и тот почувствовал, как внутри разливается тепло. А через секунду и сам кончил — от одних только движений Саргаса внутри и трения о простыни. Они лежали, тяжело дыша, мокрые от пота. Саргас вышел, перевернулся на спину. Уинстон остался лежать лицом в подушку, всё ещё вздрагивая. — Ты как? — спросил Саргас. — Жить буду, — глухо ответил Уинстон. — Но больно было, сволочь. — Прости. — Не надо, — Уинстон перевернулся, посмотрел на него. — Я сам хотел. Они помолчали. — Завтра всё будет как обычно, — сказал Саргас. — Как обычно, — эхом отозвался Уинстон. — Первый и последний раз. — Договорились. Уинстон усмехнулся, вытирая слёзы. — А ты ничего, — сказал он. — Для первого раза. — Ты тоже, — ответил Саргас. — Для первого раза. — Заткнись и дай поспать. — Сам заткнись. Они лежали рядом, глядя в потолок. В комнате пахло сексом и коньяком. Где-то в другой комнате спал Джек, которому не было дела до людских страстей. — Саргас, — позвал Уинстон. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что согласился. За то, что был честен. За всё. Саргас повернулся к нему, положил руку на плечо. — Ты мой друг, Уинстон. Это никогда не изменится. — Знаю, — ответил тот. — И это главное. Они уснули под утро, так и не разомкнув объятий. А за окнами кружил снег, заметая следы этой странной, невозможной ночи. Ночи, которой никогда не было. Которая останется только в их памяти. --- Солнце пробивалось сквозь тонкие занавески, рисуя на полу золотистые полосы. Уинстон открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь понять, где находится и почему всё тело ломит так, будто его переехал поезд. Потом воспоминания нахлынули — вчерашняя ночь, коньяк, поцелуи, боль... и странное, почти нереальное тепло, которое до сих пор разливалось где-то в груди. Рядом посапывал Саргас. Уинстон покосился на него — майор спал на спине, раскинув руки, и выглядел абсолютно безмятежным. Как будто ничего не случилось. Как будто это была самая обычная ночь. — Сволочь, — прошептал Уинстон, но без злости. Он осторожно сел, морщась от боли в заднице. Каждое движение отдавалось неприятными ощущениями, но он старался не подавать вида. Встал, натянул штаны, нашёл свитер. В зеркале на шкафу отразился помятый, невыспавшийся мужик с синяками под глазами. — Красавец, — прокомментировал он своё отражение. Саргас заворочался, приоткрыл один глаз. — Ты чего встал? — В роддом пора, — ответил Уинстон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Лилит ждёт. Саргас сел, потёр лицо ладонями. Посмотрел на Уинстона, и в его взгляде мелькнуло что-то — то ли неловкость, то ли благодарность. — Как ты? — Нормально, — соврал Уинстон. — А ты? — Тоже. Повисла пауза. Оба понимали, что нужно что-то сказать, но слова не шли. — Ладно, — Саргас встал, начал одеваться. — Поехали. Лилит, наверное, уже заждалась. — Поехали, — кивнул Уинстон. Они молча оделись, молча вышли из квартиры. Джек проводил их ленивым взглядом и снова уснул. В машине Уинстон вёл, стараясь не делать резких движений. Саргас сидел рядом, глядя в окно. Тишина была тяжёлой, но оба понимали — лучше не трогать эту тему. Никогда. — Храпишь ты, — вдруг сказал Саргас. — Что? — не понял Уинстон. — Ты ночью храпел. Как трактор. — Я не храплю, — возмутился Уинстон. — Храпишь, — усмехнулся Саргас. — Ещё как. — Сам ты храпишь, — буркнул Уинстон, но в голосе проскользнуло облегчение. Обычный разговор. Всё как всегда. Остаток пути они обсуждали, что купить Лилит в роддом, какие цветы она любит, и не забыли ли они шампанское. О вчерашнем — ни слова. --- В роддоме было шумно и суетливо. Они прошли к палате, стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды медсестёр. Уинстон нёс пакет с фруктами и огромный букет белых лилий — любимых цветов Лилит. Дверь в палату была приоткрыта. Они заглянули внутрь и замерли. Лилит сидела на кровати, повернувшись спиной к двери, и кормила Лео. Она была такой спокойной, такой умиротворённой, что у обоих перехватило дыхание. Свет из окна падал на её светлые волосы, делая их почти прозрачными. Она смотрела куда-то вдаль, задумавшись о чём-то своём. Уинстон кашлянул, привлекая внимание. Лилит обернулась, улыбнулась и кивнула — заходите. Они вошли, стараясь не шуметь. Сели на стулья у стены, наблюдая за этим интимным моментом. Лилит кормила сына с лёгкостью и грацией, будто делала это всю жизнь. Лео чмокал, причмокивал и иногда вздыхал, как маленький старичок. Через несколько минут он насытился и отвалился от груди. Лилит осторожно переложила его в кроватку рядом, развернула одеяльце, давая малышу свободу. — Воздушные ванны, — пояснила она. — Врач сказал, полезно. Лео лежал на спинке, дрыгал ножками и пытался ухватить ручками всё, что попадалось. Он уже успел схватить край пелёнки, потянуть в рот и теперь сосредоточенно изучал свои пальцы. — Активист, — усмехнулся Уинстон. — Это ещё что, — засмеялась Лилит. — Вы бы видели, что он сегодня утром устроил. Приходил врач осматривать, так этот мелкий хулиган умудрился вытащить у него ручку из верхнего кармана халата. Представляете? Лежит, сосёт палец, а сам незаметно тянется. Я еле успела вернуть, пока доктор не начал возмущаться. — Весь в отца, — хмыкнул Уинстон, косясь на Саргаса. — Ага, — согласилась Лилит. — Тот тоже всегда тянет руки к чужому. — Эй! — возмутился Саргас. — Молчи, молчи, — отмахнулась она. — Я всё знаю. Уинстон нервно сглотнул, но Лилит, кажется, ничего не подозревала. Она была слишком занята сыном. — Кстати, — сказала она, укутывая Лео обратно. — Врач сказал, что завтра нас выписывают. Всё хорошо, анализы в норме, малыш здоров. Так что завтра поедем домой. — Отлично, — обрадовался Саргас. — Я всё приготовил. — Надеюсь, — она посмотрела на него с лёгкой усмешкой. — А то знаю я твои приготовления. — Обижаешь. — Не обижаю, а констатирую. Она помолчала, поглаживая сына по головке, потом вдруг резко посмотрела на Саргаса. Взгляд у неё был странный — смесь удивления, тревоги и любопытства. — Виктор, — сказала она. — Тут такое дело... — Что? — насторожился он. — Медсестра сегодня сказала, что звонил твой отец. Спрашивал про меня. Саргас замер. Лицо его мгновенно стало каменным. — Что? — переспросил он. — Мой отец? — Да, — Лилит пожала плечами. — Она сказала, что какой-то мужчина представился твоим отцом и интересовался, как там его невестка и внук. Я даже не знала, что у тебя есть отец. Ты никогда не рассказывал. Уинстон переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, как напряжение в комнате растёт. — Откуда он узнал? — голос Саргаса звучал глухо. — Не знаю, — Лилит покачала головой. — Может, Мия или Алексей проболтались? Они же знали, что я родила. — Они не стали бы, — отрезал Саргас. — Они знают, что я с ним не общаюсь. — Виктор, — мягко сказала Лилит. — Что у вас с отцом? Почему ты никогда не говорил? Саргас молчал долгую минуту. Потом встал, подошёл к окну, открыл его, закурил, хотя в палате курить было нельзя. Никто не сделал замечания, Лишь Лилит покосилась на него сердито и укрыла ребёнка одеяльцем. — Потому что не о чем говорить, — сказал он наконец. — Он... сложный человек. Мы не общаемся уже много лет. — Из-за чего? — Из-за всего, — резко ответил он. — Из-за матери, из-за выбора, из-за того, что я не стал тем, кем он хотел. Это долгая история. Лилит смотрела на него, и в её глазах было понимание. Она знала, что такое сложные отношения с родителями. — Ладно, — сказала Лили тихо. — Не хочешь — не говори. Но если он звонил... может, хочет помириться? — Не надейся, — усмехнулся Саргас. — Он ничего не делает просто так. Если звонил, значит, что-то нужно. — И что будем делать? — Ничего, — он повернулся к ней. — Завтра едем домой. И если он объявится — я сам с ним разберусь. Твоя задача — отдыхать и заниматься Лео. Поняла? — Поняла, — кивнула Лилит, но в её глазах читалось беспокойство. Уинстон сидел тихо, стараясь не отсвечивать. Он знал Саргаса достаточно хорошо, чтобы понимать — тема отца для него табу. И если этот старик объявится, ничего хорошего не жди. — Ладно, — Лилит попыталась разрядить обстановку. — Хватит о грустном. Лучше расскажите, как вы вчера посидели? Напились небось? Уинстон и Саргас переглянулись. Взгляд был красноречивее любых слов. — Было дело, — сказал Уинстон. — Отмечали, — добавил Саргас. — Ага, вижу, — Лилит усмехнулась. — У обоих рожи помятые. Ладно, прощаю. Но сегодня без пьянок. Завтра ответственный день. — Так точно, — хором ответили они. Лео, почувствовав, что внимание переключилось, возмущённо крякнул. Все повернулись к нему. Малыш лежал, размахивая ручками, и требовал к себе внимания. — Иду, иду, — Лилит взяла его на руки. — Маленький командир. — В кого бы? — поддел Уинстон. — В папу, — не задумываясь, ответила Лилит. — Тот тоже любит командовать. Саргас хмыкнул, но спорить не стал. Они просидели в палате до окончания времени по приёму посетителей, болтая о всякой всячине, строя планы на выписку, придумывая, как обустроить детскую. О вчерашней ночи никто не вспоминал. О звонке отца Саргаса — тоже. Но тень тревоги всё же легла на этот день. И каждый из троих чувствовал, что спокойная жизнь, которая только начала налаживаться, может дать трещину. Вопрос был только в том, когда и насколько сильную.