паллиатив

Саша продумал свой последний день до мелочей — сначала он обязательно проспит до часу дня. Затем позвонит Антону и, если он будет не занят (а он, конечно, не будет занят, ведь иначе этот день не станет последним), завалится в его квартиру. На прощание поцелует Гречку в пушистую макушку, а может, и самого Антона тоже поцелует, ведь терять уже нечего — а потом уйдёт, ведь бездомные больные псы обычно уходят умирать в лес. Но до самоубийства дело так и не доходит, и не то чтобы Саша сильно грустит из-за этого. В шаге от смерти покой обволакивает его, как тёплое одеяло, и Саше было до противного хорошо, когда тело горело от очередной дозы. Воспоминания странные, но на удивление, совсем не негативные. Ему впервые за долгое время так хорошо. Обо всём этом Саша думает, когда слышит голос Ромы из коридора. Он сейчас разговаривает по телефону с кем-то — может, наконец позвонил ментам и теперь сдаст его ко всем чертям, сбагрит на растерзание ПДН, ФСКН и иже с ними, но Рома возвращается в комнату со своим обыкновенно безразличным выражением лица, и Саше приходится на время отбросить подозрения. Рома нечитаем, и это становится проблемой. Жить под одной крышей с таким, как он, всё равно что играть с неизвестным в шахматы — или в дурака онлайн. Только здесь, в этой вселенной, дураком выступал сам Саша. Недальновидным, доверчивым дураком, искренне верившим, что побег заставит Антона, любимого Антона, наконец осознать весь страх потери и привязаться к тупому, но преданному дружку с последней парты стальными канатами. Саша не хотел, чтобы всё вышло вот так. — Кто звонил? — Рома лениво, почти сонно оглядывается на его голос. Саша не знает, действительно ли он недавно спал, или ему просто не хочется сейчас разговаривать. В любом случае это неважно. Важно лишь то, что будет с Сашей дальше, но выпытывать, к счастью, не приходится. — Отец, — пожимает плечами Рома, проходя в комнату и распуская волосы. — Для тебя ничего важного не произошло, расслабься. Про его отца Саша мало что знает. Кроме не выговариваемых имени и фамилии Рома лишь рассказал, что с его матерью он развёлся семнадцать лет назад, и почти всю сознательную жизнь Рома жил с отчимом. И хоть Саша напрямую об этом никогда не спрашивал и никогда его это не интересовало, небольшая капелька сочувствия всё-таки нашла выход в понимающем кивке головой. Рома рассказал эти крохи в один из скучных вечеров, которые они по воле случая коротали теперь вместе. Саша в долгу не остался — поделился весёлой историей из детства про речку и пчёл, хоть и прекрасно понимал, что Рома хочет услышать от него совсем другую историю, более жестокую и взрослую, имя которой — реальность. С момента побега прошло уже больше половины месяца. В школе Сашу не искали, но это не стало для него каким-то открытием. О его местонахождении теперь знает только один человек, в эту секунду стоящий перед зеркалом с резинкой в зубах и усиленно пытающийся собрать волосы обратно в хвост, и сейчас от этого человека зависит Сашина жизнь. Бросит или нет? Не Саше решать. Но Рома оборачивается, и его взгляд уверенный и какой-то даже спокойный, будто Саша просто зашёл к нему на чай, а не живёт тут уже вторую неделю. У Саши было много времени, чтобы подумать, и он думал часами, сутками, неделями, и вывод из всех думок напрашивался один — он виноват во всём сам. В закромах памяти отыскиваются всё более глупые мысли, которые Саша ещё месяц назад считал идеальными аргументами для побега, и от стыда Саша невольно морщится раз в несколько минут. Через неделю такого самокопания его начало тошнить от ненависти к себе, к обстоятельствам, и снова к себе. Немного к Роме и, совсем чуть-чуть, к Антону. Саша и выглядел, очевидно, совсем плохо, — не спал ночами и иногда даже плакал, — так что теперь Рома ещё усиленнее пытался его разговорить. Сашу это даже не злило. Какая-то часть внутри наоборот верещала от счастья, что впервые кто-то хочет знать о его состоянии и глаза неловко не отводит при взгляде на него. Саша сам виноват. Антон не полюбит его в ответ после таких необоснованно жестоких игр, и Саше достаточно этого знания, чтобы ненависть к себе полилась через края. Антон вообще не полюбит его. Ни при каких обстоятельствах. Никогда. Саша хотел любви. Но она ушла под землю вместе с мамой, лежала в сырых кладбищенских почвах в тугом деревянном ящике, а жестокосердечный бог не давал её, хранил, ревностно оберегал, как дорогое сокровище, не позволяя к ней даже приближаться таким грешникам, как Саша, любоваться её блеском и сиянием. А может, Саша не заслуживал этой любви. Вообще никакой не заслуживал. Но она умерла его мамой. Значит, и Саше хотя бы умереть придётся её сыном, раз уж пожить не вышло. Обо всём этом он привычно молчал, потому что кандидатов в доме на такой откровенный диалог не было (кроме Дыньки), а листы с бумагой, тем более исписанные, прятать было некуда. Саше не перед кем было плакать и каяться во всех грехах, оттого его размышления становились ещё более тягостными и тяжёлыми. Доходило всё это до ночных кошмаров и адских мигреней, и Саша перестал думать. Саше хотелось вернуться. Непонятно пока что, куда именно и с какой эмоцией на лице ему возвращаться к тётке после нескольких недель отсутствия, но зато в его жизни снова появится Антон. Саше хотелось вернуться к Антону. — Напомни тебе телефон потом отдать, — вдруг говорит Рома, вырывая из потока мыслей и продолжая сражаться с неудобной резинкой для волос. Саша в ответ удивлённо приподнимает брови, какой, мол, ещё телефон. — Я целый день на работе, а ты шатаешься чёрт знает где. Надеюсь, ты достаточно догадливый, чтобы понять, что нужно будет брать трубку, когда я позвоню. Всегда. Брать трубку, — Рома смотрит на него строго, как на нашкодившего щенка. Саша в ответ только недовольно хмурится, не понимая, в какой-то момент он переквалифицировался в родителя, и Рома смягчает свой тон. — Он нормально работает. Сможешь сериалы смотреть, когда скучно. Саша усмехается про себя, но молчит. Ему сейчас только о сериалах думать, это точно. Против воли он всерьёз задумывается на несколько секунд о том, какие сериалы хотел бы посмотреть, но в голову лезет только какая-то непонятная мерзость. Он молча откидывается на кровать, смотрит в белый потолок — у Ромы в квартире на удивление уютно и светло, но всё же иначе, чем у Антона. Саша это заметил ещё когда появился на пороге Роминой квартиры в первый раз — в нос сразу бьёт приятный запах кофе и домашней еды, а ещё немного пахнет стиральным порошком — Саша с удовольствием делает шаг и останавливается, наощупь включая свет. Несколько пар кроссовок скинуты на коврик неаккуратной кучей, на крючках для одежды висит одна короткая чёрная куртка и небольшой чёрно-белый шарфик с рисунком. Стены покрыты белой краской, на полу серый паркет, двери между комнатами тоже белые, самые обыкновенные. Саша не знает, как выглядят остальные квартиры в доме, но смело предполагает, что в их задрипанном подъезде эта одна из лучших. Рома на его удовлетворённый взгляд лишь усмехается по-доброму. Кажется, Саша тогда был слишком впечатлительный. — Выходит, остаёшься? — уточнил тогда Рома, разуваясь и проходя в коридор. — У меня не то чтобы сильно есть выбор, — отозвался Саша, наконец отмирая и с усилием развязывая кроссовки. — А здесь вполне прилично. «Прилично» — это вообще не то слово, которым можно описать квартиру, и Саша прекрасно это понимает. Но Рома кивает ему и больше не задаёт никаких вопросов. В масштабах этой квартиры Саша теперь совсем уж маленький, а может, ему это просто кажется. Они вдвоём проходят на небольшую, светлую кухню — справа холодильник и кухонный гарнитур, а слева узкий, длинный стол и пара пластиковых стульев. Почти всё белого цвета, выглядит даже неплохо, хоть и достаточно дёшево, явно куплено в ближайшем «Хоффе». Саша про себя тогда усмехнулся. Этакое джапанди для бедных. У Антона квартира совсем другая. С порога встречает только Гречка, да и интерьер больше напоминает совковские апартаменты, похожие были ещё у Сашиной бабушки. И прослеживается эта неисправимая, вечная старость даже в подъезде, где у железной двери в любое время года стоят детские саночки, а из ободранных почтовых ящиков, выкрашенных зелёной краской, торчат пожелтевшие газеты. В первый Сашин визит Антон тащил его чуть ли не силой по ступенькам — очевидно, стремался условий своего проживания. Саше было смешно. Его, точнее, тёткина квартира напоминала в лучшем случае руины после бомбёжки, поэтому Антона в гости он не пригласит никогда. Чтобы не пугать лишний раз. У Ромы в подъезде немного пахло свежей краской и ещё чем-то вкусным, и Саше это очень-очень нравилось. На днях Рома рассказал, что молодая семья по соседству уже долгое время делает ремонт в своей квартире, и к запаху краски ему придётся привыкнуть. Саша не сразу осознал завуалированное в его словах «оставайся здесь на сколько хочешь». По крайней мере, надолго, если измерять всё запахом краски. Саша живёт здесь неделю за неделей, а запах краски даже не думал уходить. Рома наконец выходит из комнаты, завязав волосы в неровный пучок и бросив на Сашу последний сочувствующий взгляд. Через несколько минут в квартире повисает тишина. Саша выходит из комнаты и тихо шагает, стараясь не скрипеть полом и не потревожить растянувшуюся в коридоре Дыньку. Рома спит в своей комнате, устало закинув руку на лоб и тихо посапывая. В последнее время он стал засыпать слишком рано. Возле его кровати стоит небольшая тумбочка, на которой обычно лежит его телефон и пара фотографий в рамке. Сейчас там лежало два телефона. Саша останавливается на минуту в проходе, с сомнением проходит и протягивает руку, проводя по гладкому стеклу телефона Ромы и следом по паутине трещинок на старом. Кажется, о нём он говорил. Старый, побитый и не слишком хорошо работающий. Совсем как Сашин, оставленный дома. Рома вздрагивает во сне и шумно вздыхает, и Саша вздрагивает следом за ним. Какая-то клептоманская струна дёргается внутри от этого вздоха, от этого неровного движения, словно Саша — вор, которого ни в коем случае не должны засечь. Телефон благополучно летит в карман серой хлопковой кофты, которую на Сашу почти силой натянул Рома после того, как отключили отопление. Но Саша не думает, что это была забота. Наверное, просто не хотел тратиться на лекарства, если вдруг он заболеет. Другой карман доверху набит анашой, и Саша так рад, что её удобно прятать. Как цивилизованный человек, в кармане, а не в трусах. Рома спит, и это идеальное время, чтобы наконец сделать желанный вдох. Саше почти не стыдно, когда он заходит в зал и устало валится на кровать, в полёте доставая заветный, последний пакетик. Ему практически совсем не хочется выйти в окно от дикого отвращения к самому себе. Он вдыхает. Перед глазами начинают плясать огоньки, как на новогодней ёлке, а суставы приятно и достаточно ощутимо ломит. Только язык во рту горячий и горький, и от этого немного, самую малость начинает тошнить. Саша теряется во времени и пространстве, цифры и цвета в голове ломаются, оставляя после себя шум в ушах и дикую боль. Он вдыхает. Кашляет. Отрубается, наверное, мгновенно. И лежит в отключке, бледный и вспотевший, не слышит, как кто-то тихо подходит к кровати и кладёт руку на холодный лоб. Саше плохо даже во сне, и Рома видит это, чувствует дрожь под своими руками. Он давно знает об этом. Знает, что Саша плотно подсел, но слишком много факторов не позволяют пойти в больницу. Начиная с того, сколько вопросов будет у правоохранительных органов к Роме, живущему с несовершеннолетним мальчиком, взявшимся непонятно откуда, и заканчивая тем, что Саша будет держаться зубами за дверные косяки, если только заикнуться при нём о наркологичке. Рома не знает, как ему помочь. Он убирает мокрые спутанные волосы с чужого лба и молча уходит за стаканом воды — на всякий случай. Когда Саша придёт в себя, он обязательно захочет пить. Утро проходит как обычно. Саша просыпается один в пустой квартире, голова мучительно гудит и раскалывается так, что не тряхнуть. Он залпом выпивает стакан воды, даже не задумываясь о том, откуда он взялся на тумбочке возле его кровати. Рома на работе, Дынька громко хрустит кормом на кухне, и Саше по-хорошему тоже надо бы что-то съесть, но его тошнит так сильно, что не хочется даже шевелиться лишний раз. Он со стоном разлепляет веки, морщится от яркого света и через силу ползёт в туалет проблеваться. Горькая желчь выходит изо рта с поистине демоническими звуками, и Дынька трусливо шарахается от двери в туалет, попутно задевая лапой свою миску с водой. Саша вздыхает в перерывах между тошнотой. Наверное, в приступе он так же метался по всем горизонтальным поверхностям и ронял всё вокруг. Странно только, что следов погрома не осталось, если не считать, что подушка сиротливо лежит на полу. Неужели Рома прибрался? Саша не верил. Не верил, что прибираясь, Рома не заметил его состояния. Он возвращается в зал, падает на кровать, пытаясь унять дрожь и боль в суставах, но где аптечка у Ромы он не догадался выяснить, а потому теперь вынужден мучаться. Саша идиот. Недальновидный, импульсивный идиот, и сейчас он понимает это как никогда ясно. Как только Антон терпел его? Стерпит ли на этот раз? Цокая лапами, Дынька входит в зал и ложится около Сашиного дивана, невинно глядя снизу вверх большими глазами-бусинками. Саша на минуту забывает обо всех проблемах. Гладя тёплую мягкую шёрстку, он думает только о плохой погоде за окном, и о том, что Дыньке, наверное, скучно одной целый день сидеть дома. Саше тоже скучно. Саше хочется увидеть Антона. Он смотрит на старый телефон Ромы возле кровати, который вчера, видимо, выпал из кармана, и в голове загорается идея. Саша находит в комнате зарядку, втыкает в телефон, и спустя несколько долгих минут на экране появляется маленькая зелёная молния. Заряжается. Саша выдыхает. Через несколько минут пытается включить, проверить, так ли всё плохо с ним, как говорил об этом Рома, но заказанный с АлиЭкспресса китайский ящик упрямо молчит. Саша вздыхает. Через пять минут экран наконец загорается, и на обоях Сашу встречает ещё совсем мелкий Рома. Без татуировок, гвоздиков в ушах и этой бесконечной пустоты в чёрных глазах. Тогда ещё они казались коричневыми. На обоях короткостриженый Рома улыбался, как смайлик, держа на руках маленького золотистого щенка. Саша невольно улыбается. Блокировки на телефоне нет, и больше ничего интересного тоже, галерея практически пустая, если не считать несколько фотографий каких-то конспектов и одной фотографии со спящей Дынькой, у которой почему-то завернулось одно ухо. Среди номеров только мама, сестра и загадочный «БС». Саше почему-то подумалось, что Рома так замаскировал своего отца. Телефон Антона Саша знал наизусть. Но руки отчего-то всё равно дрожали, когда Саша вбивал его. Перед глазами мгновенно возникло лицо Тоши — немного наивное, но милое, с аккуратным ровным носиком и большими светлыми глазами. Невольно Саша улыбнулся, вспоминая, как эти самые глаза смотрели на него и сквозь него, смотрели расфокусировано и мутно, когда Антон засыпал, и были похожи на два ярких окошка. Саша шёл на них, словно мотылёк в слепой, кромешной темноте. Мотыльки обычно сгорают, и поделом им, но Саша отчего-то испугался и сбежал. Свет остаётся неподвижен, красивый и величественный, и Саша только выглядывает на него из-за уголка, не решаясь вернуться. Антон наверняка сейчас дома. Сидит на подоконнике в обнимку с Гречкой и пускает слёзки. От представленной картины Саше самому хочется плакать, а потому пальцы быстрее стучат по экрану, вбивая знакомые цифры. Саша скучал даже по номеру его телефона. Обо всём, что хоть как-то было связано с Антоном. "Пожалуйста, забери меня отсюда, Тоша". Он пялится на эту надпись долго. Надеется, что передумает, отложит телефон, дождётся Рому и наконец попрощается, что этот день станет долгожданной точкой, а не очередной запятой, от обилия которых уже рябит в глазах. Он пялится на эту надпись, но глаза всё равно прикованы к кнопке «отправить». Белые трещины на мобильнике видны лучше, когда экран выключен. Такие же расходятся по картинке Сашиного мира, когда он выкидывает телефон куда-то в сторону, слышит сквозь оглушающее сердцебиение, как он падает с дивана на пол. Он вскакивает, запинается о заволновавшуюся Дыньку, мельтешащую светлым пятном где-то на границе затуманенного сознания, под ногами что-то трескается — то ли мобильник, то ли Сашина собственная жизнь. Не хочет, не хочет, не хочет думать о том, в который уже раз она раскалывается, шрамами расходится под футболкой, которые он наносил себе не своими руками. Он нажал на кнопку. Он пожалел. Ему страшно, он ненавидит Антона, ненавидит Рому, ненавидит себя больше всех них вместе взятых. Саша мечется из одного угла в другой, не зная, за что схватиться, что спасти первым при пожаре, который сам вот-вот устроит, пока руки отточенным машинальным движением не нашаривают карман. Ощутимость его веса тянет к земле, сырой и холодной. Он курил вчера и ничем хорошим это не закончилось, тошнота до сих пор подкашивает его колени, он давал себе обещание не курить каждый день, Рома будет злиться, Дынька испугается, Антон не придёт за ним. Одна за другой эти мысли рассекают его трещащий по швам разум, когда он едва попадает по колёсику зажигалки, неосторожно разрывая зубами краешек мятого косяка. Простая тревожность слилась воедино с откровенным страхом; Саша игнорировал и то, и другое, сжимая челюсти до боли и пуская грязный дым по белой, ухоженной комнате. Саша может стать хуже. И даже если Антон придёт — он заставит его отказаться.

***

Дни изменились так сильно, что Антон перестал узнавать самого себя. Стоя перед зеркалом в ванной, он заглядывает в собственные глаза. Трёт тёмные круги на побледневшей коже: яркие веснушки совсем потухли. Накручивает кудрявую прядку на палец. Ему кажется, ещё немного в таком же темпе, и он поседеет от корней до кончиков волос, и перестанет наконец видеть в зеркале тень себя, но начнёт — кого-то другого. От мысли об этом ком-то на глаза снова наворачиваются слёзы, вынуждая прикусить губу. Они с Алиной перепробовали уже всё, что только можно было, и не нашли ни следа, ни ниточки, за которой можно было бы последовать. Кроме Ромы. Но тот хмурится и молчит каждый раз, когда Антон попадает в его поле зрения. Может, ему просто жалко увядающего на глазах мальчика. С жалостью на него смотрят все, даже Алина, даже отражение в зеркале, но в Ромином взгляде есть что-то более глубокое. Потому что он взрослый, наверное. Понимает больше. Антон крепко сжимает в пальцы в кулаки, выдыхает и включает холодную воду, чтобы умыться. После бессонной ночи головная боль довела его до отключки на рассвете; он спал допоздна и глаза разлепил только в четвёртом часу. Даже мама решила его не будить в этот раз, хоть и шумела намеренно во всей квартире и, в частности, у него в комнате, как мамы обычно делают. На секунду мелькнула мысль, что лучше бы он не просыпался вообще — осознав это, Антон со звонким шлепком впечатал ладонь в мокрую щёку, машинально приводя самого себя в чувства. От жгучей боли мурашки прошлись вдоль спины. Если он не проснётся, Сашу так никто и не найдёт. Сашу так никто и не простит, не обнимет, не примет обратно. Не покроет матом и переносицу не сломает, бросившись на него с кулаками за всё, через что он заставил пройти, а потом не приложит ватку к носу, совсем расплакавшись. По белому кафелю раковины скатываются капли с подбородка. Антон убедил себя, что это не больше, чем вода. Из кухни до сих пор пахнет чем-то вкусным: перед уходом на работу мама приготовила суп. Суп уже давно остыл на плите, а запах заботы остался. Из-за него кишки сворачиваются в трубочку и грозятся полезть через нос, поэтому Антон выходит из ванной и сворачивает обратно в свою комнату, запирая наглухо дверь, не отвлекаясь на такие болезненные мелочи. Попозже он обязательно выльет немного супа в раковину, чтобы мама не волновалась, что он не ест который день подряд, а потом будет чувствовать себя как неблагодарная свинья, за то, что впустую тратит еду, пока оба родителя впахивают за эту еду на работе. Но это всё будет потом. Сейчас у него нет сил ни на что — ни закрыть распахнутое окно, откуда веет морозным воздухом, разгоняющим мурашки по занемевшим рукам, ни подобрать сползшее одеяло с пола, чтобы согреться. Алина давно настаивала на том, чтобы они взяли выходной от бесконечной беготни и расследований, поэтому они взяли. Где-то неделю назад. Обговорённый выходной перетёк в «ты плохо выглядишь, отдохни ещё немного». Потом в «ты же совсем не спишь, скоро свалишься окончательно». Потом во что-то ещё. Антон не мог вспомнить, в какой момент они больше не виделись или даже переписывались, а в какой он совсем перестал вставать с кровати. Прикинуться больным и не ходить больше в школу первую неделю после каникул в его состоянии оказалось очень легко: мама и ругаться не стала, только покачала головой, ладонью потрогала его лоб и оставила в покое, сделав горячий чай с вареньем в постель. Пустая кружка так и осталась стоять на столе, с присохшим к стенке чайным пакетиком. Антону хотелось переломать себе кости за безделье. Он тут, в уютной и почти тёплой квартире, а Саша где-то там, совсем один. Недавно на улице выпал снег, но тут же растаял — Антон надеялся, что Саша не заболел, ведь рюкзак с Сашиными зимними вещами до сих пор пылился в углу его комнаты. Антон перерыл его сотню раз, если не тысячу, осмотрел каждую вещь, вывернул каждый карман, пытаясь найти потайные, хоть что-то, что могло бы дать ему зацепку, но получил лишь одежду, пахнущую сыростью, пылью и Сашей. Он спал с одной из Сашиных кофт в обнимку первые несколько дней, боясь отпустить даже во сне. Саша снился ему каждый день, а из-за этой кофты стал сниться ещё чаще... до тех пор, пока в гости не начала приходить Алина, тогда пришлось убрать, а достать снова он заставить себя уже не смог. За окном вдруг зазвучала сирена, перекатывающаяся от одного уха к другому, приближающаяся медленно и так же медленно отдаляющаяся. Антон сжался в комок и крепко зажмурил глаза. Хоть бы не скорая. Куда бы она ни ехала, к кому бы она ни ехала, лишь бы не скорая. Он мычал эти слова себе под нос словно мантру до тех пор, пока звук не стих, а он не остался снова в тишине, наедине со своим сбитым дыханием. Из транса его смог вывести только другой звук, тихий, резанувший по ушам — вибрация собственного мобильника. В первые дни после пропажи он держал громкость на максимуме, шарахался каждый раз, бежал, хватал телефон в руки и разочаровывался. Потом выключил, чтобы спать хоть иногда. Едва ли ему кто-то писал кроме Алины — наверняка и в этот раз она решила проверить самочувствие мальчика — а теперь ещё и ребят из группы, которые тоже были слегка встревожены исчезновением одноклассника и просто знакомого парня со школы. Отвечать не хотелось. Руки не слушались, пальцы дрожали от холода, живот скручивало, что он может сказать Алине в таком состоянии, когда не в силах даже телефон поднять? Поэтому он набирает в грудь побольше воздуха, силясь успокоить стучащее сердце, глухо кричащее о чём-то, и старается уснуть, молясь, что Алина не подумает, что он умер, и что объявший его холод уйдёт сам по себе. Что кто-то, кроме него, закроет наконец это дурацкое окно. Гречка тычется мокрым носом в ладонь. В горле сухо, голова болит, на улице уже темно, только соседское окно неприятно светит прямо в глаза. Осенью темнеет рано, это не помогает. Антон спал совсем недолго — всего час или два, а может и не спал вообще, провалявшись в полубреду из собственных фантазий, похожих на сон. Мама скоро придёт. Надо покормить Гречку. И вылить суп. Кошечка недовольно мяукает где-то рядом с дверью, скребётся, едва на ручку не прыгает, пока Антон пытается нашарить мобильник в складках смявшейся простыни, чтобы хотя бы включить фонарик и не запнуться о кучу разбросанных по полу вещей. Экран светит ярко, едва роговицу не выжигает, отпечатывая на подкорке мозга несколько пришедших за день сообщений. Одно действительно было от Алины, но интересовало меньше всего. Другой текст заставил его распахнуть глаза против воли и боли и наконец проснуться от недельной гибернации. И прижать ладонь к губам, чтобы не вырвать. Незнакомый номер. Пять слов. «Тоша». Антон начинает постепенно обрабатывать информацию уже когда стоит на пороге квартиры, натянувший осеннюю курточку прямо на домашнюю футболку и забывший переодеть шорты. Телефон почти разряжен, сообщение пришло больше часа назад — если бы он мог, он бы обязательно потратил неопределённое время на уничижение самого себя, — но это не мешало ему строчить трясущимися пальцами в ответ. «Откуда?» «Где ты?» «Мне нужен адрес» «Пожалуйста» Антон чувствует себя идиотом за то, что не умеет читать мысли и за то, что поспешно пишет Алине. Он верит слепо, говорит, что нашёлся, вылетает на холодную улицу, не зная, куда бежать и кого искать. Наматывает круги по двору, больше не чувствуя холода. Телефон разрывается от Алининых звонков, он сбрасывает каждый. Не сейчас, он не может пропустить, не может опоздать — снова. Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит; Антон почти роняет мобильник. На экране светится сухая строчка с адресом и краткой подписью в конце: Рома. Антон понимал, что этот мужчина что-то скрывает. Правду о Саше, или самого Сашу; просто не ожидал, что это вскроется так быстро и так прямолинейно. Он бежал, задыхаясь, и надеялся лишь на то, что Сашу не держат в заложниках как в каком-нибудь странном фильме про мафию. В последнее время жизнь Антона стала слишком сильно похожа на кино и ему хотелось, чтобы всё вернулось в привычное русло. В обычное. Школа, Саша. Контрольные, двойки по химии, ругань дома, Саша. Без разбитых о мокрый асфальт коленок и промоченных в луже шорт, без мокрых от пота и слёз волос, без полиции, расследований, наркотиков. Антон так устал от этого дня сурка, что даже если Саша в заложниках, а Рома — клишированный маньяк, решивший таким способом подстрелить сразу двух зайцев, то лучше бы ему оттуда больше не вернуться. Возле нужного подъезда Антон наконец останавливается. В глазах темнеет, ноги подкашиваются, лёгкие горят от долгого бега и кружится голова. Но это ничего, ведь Саша переживал вещи и хуже, да? Его всего колотит, пальцы попадают по нужным кнопкам домофона не с первого раза. Антон замирает, вслушиваясь в пиликанье машинки, и ждёт. Но трубку так и не снимают. Он уже не чувствует слёз на горячих щеках, когда вертится вокруг, в очередной раз сверяясь с адресом. Ему в грязной и мокрой одежде так неловко находиться в хорошем районе, даром что людей вокруг нет и даже машины по двору не проезжают. Табличка на углу здания гласит те же самые слова, что едва можно разглядеть на экране разряжающегося телефона, ушедшего в режим энергосбережения. Поэтому Антон пробует ещё раз. — Да? Кто? — серьёзный голос звучит из динамика, не оставляя Антону времени подумать. Глаза вновь застилают слёзы, он беззвучно шевелит губами, пытаясь выдать хотя бы своё имя, хотя бы имя Саши, но из горла вырываются лишь жалкие хрипы. — ...Антон? Ты? На несколько очередных секунд молчание повисает вновь, пока Антон вдруг не всхлипывает, громко и надрывно. Рома больше ничего не говорит, вешает трубку, но лампочка на домофоне мигает, а звук даёт понять, что дверь открыта. Ослабевшими руками Антон дёргает ручку, влетая в светлый подъезд на последнем дыхании. Перед тем, как телефон вырубился окончательно, Антон успел разглядеть на экране номер нужного этажа. Подниматься высоко; вверх по лестнице он не продержится и двух пролётов, поэтому жмёт с десяток раз кнопку вызова лифта, искренне веря, что от этого он приедет быстрее. Входя в чистый лифт, Антон словно врата чистилища пересекает, не догадываясь, что ждёт его за ними. Лифт начинает своё мерное движение вверх, а Антон оседает на пол, позволяя мышцам отдохнуть хотя бы ту минуту до нужного этажа. Здесь чем-то вкусно пахнет, сладкими женскими духами, похожими на духи его мамы, немного тянет свежей краской. В углу под потолком красной лампочкой мигает камера, осуждающе мерящая его сгорбленную фигуру единственным чёрным глазом. Теперь без следа он не исчезнет, это точно. И Саша тоже. Антон прячет лицо в ладонях, потому что знает, что именно этого Саша и добивался. Что заставило его изменить своё мнение? Входная дверь в Ромины апартаменты предусмотрительно приоткрыта, но Антон всё равно стучится дрожащей рукой, прежде чем зайти. Он не удосужился ни отряхнуть грязную одежду, ни прикрыть чем-нибудь разбитые коленки, не стал даже пытаться, потому что перед Ромой всё равно выступит изнеможённым взъерошенным котёнком. — Налить тебе... — Где он? Рома облокачивается спиной о дверной косяк, придерживает за ошейник Дыньку, усевшуюся у его ног и разглядывающую нежданного гостя большими тоскливыми глазами. Потом он вздыхает, потирает затылок свободной рукой и наконец отводит взгляд. Видит бог, он попытался быть вежливым и учтивым с этим отчаявшимся мальчиком. — ...Спит. Ты сейчас идёшь на кухню, посидишь и отдохнёшь, а я его разбужу, — он не задаёт лишних вопросов. Он вообще почти ничего не говорит, и будь Антон здесь в другой день или в другое время, его бы это не на шутку взбесило. Но сейчас он закрывает за собой дверь, стягивает вымокшие кеды и неуверенно шагает внутрь, чуть сгибаясь под Роминым взглядом, тяжёлым столько же, сколько виноватым. — Я дам тебе немного времени. Он указывает рукой в сторону прохода, а сам скрывается за углом, в тёмной комнате. Там сейчас спит Саша. Антон мог бы наплевать на строгий голос, не терпящий пререканий, ворваться туда, но... что он скажет, когда увидит его? Что будет делать, когда наконец найдёт его, после стольких сделанных дел и всей правды, что узнал о нём, после того, как собственноручно едва не загубил две жизни — его и свою? Куда они пойдут? У Антона были ответы на все эти вопросы всего неделю назад, а теперь, чем дольше он думал о том, что Саша вот-вот к нему выйдет, тем сильнее ледяные тиски сжимали его грудь и горячие — голову. Он садится на краешек белого стула. Выражение лица пытается принять ничем не обременённое, как будто не провёл столько дней и бессонных ночей в поисках, как будто по щекам не струятся слёзы, что всё никак не закончатся. Антон больше не знает, так ли хочет увидеть Сашу и будет ли вовсе ему рад. Часы на стене громко тикают, отсчитывая моменты до неизбежного. Он много раз представлял себе этот момент. Как Саша вернётся сам, поняв свою ошибку: постучится ему в дверь, опустив в пол тоскливые глаза, промямлит какие-то извинения, которые Антон даже слушать не станет, молча кинувшись ему в объятия, ведь больше не придётся быть одному. Как они случайно встретятся на улице одним солнечным днём: Саша будет в одной футболке, а Антон по-прежнему укутан в тёплые зимние вещи, потому что мама настояла. Саша улыбнётся ему, спросит, долго ли он ждал, а Антон отвесит ему пощёчину, потому что один он был слишком долго. Как Саша просто придёт в школу, словно ничего этого не было: сядет к Антону за парту, пихнёт его локтём, попросит списать математику. И Антон согласится, забыв обо всём, как о страшном сне, потому что как бы долго он ни был один, с Сашей всё равно лучше. Антон обдумывал всё, что только может с ними случиться, думал про больницы и тюрьмы, даже про кладбище, куда будет приходить навестить Собакина годы и годы спустя со скромным букетом полевых цветочков, купленных у бабушки на входе, но лишь один сценарий так и остался нетронутым — слишком сюрреалистичным он был. Когда за углом скрипнула половица, он вскочил со стула, словно пластик под ним раскалился и больно обжёг, но никто так и не вышел. Дынька, может, балуется, или его собственный разум шутки шутит... но едва различимая тень на полу вдруг дёрнулась и опустила голову. Вторая присоединилась к ней. Низкий мужской голос зашептал что-то; Антон не смог разобрать ни слова, уловил лишь вибрации воздуха, неловкие колебания в надежде, что лишние уши не уловят их через стену. Всего лишь одну стену. Она разделяет их сейчас, и это наиболее близкое расстояние, на котором они были последние... сколько недель? Последнее тёплое, что осталось у Антона внутри, заставляет его отбросить все грызущие сомнения и шагнуть вперёд, в темноту. Зелёная куртка шарахается от него назад, задевая выключатель на стене. Белые больничные лампочки загораются, ослепляя, насильно сужая зрачки двух пар глаз, но даже сквозь опущенные рефлекторно ресницы Антон может разглядеть чужое лицо. Знакомое, бледное, чуть более осунувшееся, чем обычно. Болезненное и напуганное. Лицо человека, которому предстоит встретиться с последствиями своих действий.