паллиатив

— Саш… — тихий вздох срывается с губ, нарушая устоявшуюся тишину и все оставшиеся последние моральные принципы Антона. Такой привычный Саша в такой непривычной обстановке. Саша пахнет горьковатой анашой и профессиональным нервозом, его искусанные губы и пальцы заметно кровоточат. Обстановка Роминой квартиры располагает только к аристократичным скупым слезам, элегантному пусканию пули в голову и кровавым подтёкам на стене в стиле картин Джексона Поллока, а не к самокопаниям воспалившегося рассудка малолетнего торча. Проще говоря, Саша не вписывался, и все эти мысли пролетают в голове Антона молниеносно, а в следующую секунду в бледное испуганное лицо напротив влетает пощёчина. Саша от неожиданности отшатывается и, кажется, пытается закрыть лицо ладонями, но Антону сейчас плевать даже на это. Одним хлёстким ударом он надеется выбить из него всю дурь, но дурь уже давно снюхана и пущена по венам, и Антон бьёт ещё раз, уже просто потому что бесит. В замеревшей тишине Рома наконец выходит из комнаты. Саше не поможет рехаб, Антону не поможет психдиспансер — всё это читается на его спокойном, красивом лице. Антон дышит тяжело, и его щёки ощутимо горят от неосознанных слёз, а с губ срывается единственное, дрожащее и умоляющее, пропитанное слезами за много суток без него. — Где тебя, сука, носило столько времени?! Рома не прерывает трогательных сцен даже когда Антон хватает Сашу в охапку, от чего тот испуганно шарахается, но в следующую секунду повисает и шепчет тихое и бесконечное «прости, прости, прости…». Становится неловко и без всякой тишины, потому что Саша извиняется, Антон громко хныкает, а Дынька обеспокоенно цокает коготками и поскуливает, чувствуя напряжение всей своей белобрысой собачьей душой. Рома уводит её в комнату и возвращается уже без привычного спокойствия на лице. Непонимание, жалость, злость, удивление и миллион вопросов смешались во взгляде, но сложившаяся ситуация кажется слишком абсурдной, чтобы что-то спрашивать. Антон клянётся придушить, а Саша ловит его руки и прижимает к своим щекам, без слов умоляя. О чём, неясно. Возможно, как раз об удушении. Через несколько минут они благополучно уходят, и Рома пока не разобрался, стоит ли ему облегчённо выдохнуть, или пора смириться и ждать очередного визита. У Ромы взгляд пустой и усталый, и Саше никогда не понять, о чём его мысли. Возможно, ни о чём. Возможно, о бытовухе, работе и девушках. И Саши в его мыслях точно не будет. Никогда.

***

Антон не любит свой грязный город и старый, забытый богом район. Под ботинками осенью хрустит тонкий лёд, которым теперь покрыты огромные лужи, похожие на опрокинутый кофе. Антон недовольно хмурится — мама снова наругает за грязь на полу и обязательно скажет, что везде сейчас сухой асфальт. И только Антон, такой вот нехороший, где-то специально отыскал лужи и принёс их на обуви домой. Он косится на Сашу, которого последние полчаса тащил за собой за запястье, как щенка на поводке. Интересно, узнай мама обо всём, что случилось, стала бы так хорошо отзываться о нём? Подъездная дверь скрипит, когда они заходят. Баба Шура, соседка сверху, недовольно корчит лицо, когда бледный и шатающийся Собакин практически заползает в квартиру Антона. Точнее, конечно, родителей Антона, ведь детей необязательно считать частью семьи. За это Антон тоже не любит свой район. Среди соседей только хмурые бабки, пахнущие валокордином и кошками, и в отличие от соседей в высотках, они очень любят болтать с другими жильцами и рассказывать о том, кого тащит в дом их сыночка-корзиночка, пока родители на работе. Антон натянуто здоровается, но в глаза не смотрит — смотрит на подоконник, уставленный горшками с растениями и крышками от пятилитровых банок, служащими подобием пепельницы, смотрит на стены, покрашенные в дурацкий зелёный ещё при советском союзе, на торчащие газеты из почтовых ящиков, на объявления, на Сашу. Судя по лицу, его сейчас стошнит, а потому Антон затаскивает его в квартиру и поскорее закрывается изнутри, чтобы хоть как-то заглушить слишком подозрительные звуки. Чёртовы соседи, чёртовы стены из картона и чёртов Саша, который натоптал грязью на полу и нещадно блюёт в туалете уже несколько долгих минут. На подоконнике Гречка сидит в позе буханки и лениво щурит жёлтые глаза. Антон гладит пушистую шёрстку и тихо вздыхает, когда из коридора слышится тяжёлый стон. Саша наконец выходит, бредёт на кухню и, судя по звукам, наливает себе воды в стакан. Он слабый, бледный и худой, скорее всего нездоровый, скорее всего держится на последней капельке силы, чтобы не отправиться прямиком в ад. Как с ним таким обсуждать наркотики и влюблённость? Антон кусает губу. Глаза мгновенно стекленеют от слёз, а в горле становится очень-очень больно. Антону всё равно до ужаса жаль Сашу. Гречка спрыгивает с окна и идёт на кухню, и Антон идёт следом за ней, торопливо стирая слёзы. Саша сидит на стуле, какой-то непривычно маленький и тихий сейчас, в огромной чужой одежде, свисающей с плеч. В Антоне вскипает злость и какая-то непонятная, странная ревность. Саша решил довериться практически незнакомому взрослому парню, но не Антону. — Ты ел хотя бы? — вопрос звучит жалобно и повисает без ответа. Саша медленно поднимает голову, и по бледности и темным кругам под глазами нетрудно понять — нет, он не ел. Насколько долго, неизвестно. И Антон мгновенно зачерпывает из кастрюли суп половником, а затем ставит тарелку в микроволновку. Судорожно ищет хлеб на столе, на подоконнике, в хлебнице, но так и не находит. В холодильнике, кажется, были пирожки. И большой цельный курник. А Саша всё это время не ел. Микроволновка пищит, вырывая из потока мыслей, и в следующую секунду тарелка с супом оказывается перед Сашей. Антон протягивает ему ложку, которую Саша не сразу смог ухватить дрожащими пальцами, и от этой картины отчего-то становится страшно до дрожи. Саша ест медленно, очень медленно, и Антон невольно представляет, как отец по-доброму хмурился, если с едой медлил Антон. Это тёплое воспоминание, и принадлежит оно недавнему детству, а Саша в этом недавнем детстве потерял свою маму. Антон начинает плакать, и горло сводит болезненным спазмом. Он закрывает лицо, прячет глаза за отросшими волосами и дрожит. Чувство знакомое, это чувство страха и беспомощности, и оно преследовало Антона последние несколько недель, как тень или сырой запах подвала. Антон не видит, как Саша опускается на колени и осторожно берёт его заледеневшие пальцы в свои, дрожащие и грубоватые. Антон чувствует тепло, и на мгновение вскидывает голову. Светлые глаза напротив должны были искрить любовью, наверное, как в самых трогательных романах, но сейчас зрачки у Саши такие огромные, что за ними не видно радужку. — Зачем?.. — Антон беспомощно смотрит на него, как будто видит впервые. — Зачем… Так?.. Почему нельзя было нормально, Саш? — голос предательски срывается. Саша молча кладёт голову на чужие колени, и Антон машинально сжимается. — Я хотел исчезнуть, — спокойно отвечает Саша, и внутри всё мгновенно холодеет, будто по пищеводу прокатился кусочек льда. — Тош, я знал, что делаю. Насчёт последнего Саша врал, и оба это прекрасно осознавали. Всё было ужасно с самого начала, ещё до смерти его мамы, до переезда и до знакомства с Миленой. Саша, видимо, проклят с рождения. — А обо мне ты не думал?! — облако русых кудрей взметается, когда Антон вскакивает со стула, а Саша остаётся стоять на коленях. — Ты не думал, как я буду сходить с ума?! Я не знал, что мне делать и кому говорить об этом, ты… ты… — Антон вздыхает, устало прижимая ладонь к лицу. — Ты наркоман. И ты не знаешь, что делаешь. Повисает тишина. Саша стоит, не двигается и как будто бы даже не дышит. Антону даже подумалось, что измотанный организм просто выключился от изнеможения, но тут Саша встаёт, устало отряхивая руки, затем тихо пожимает плечами. — Только о тебе я и думал, Тоша. Думал… Какое маленькое слово. Саша мечтал о нём, а не думал. Мечтал об этих слезах, страданиях, мечтал видеть, как плохо будет без него Антону, насколько нужнее, важнее и правильнее Саша займёт позицию в его жизни. Но сейчас, когда эти слёзы и тревога стали реальностью, Саше стало только хуже. Антон тоже думал только о себе. — А об этом!.. — Антон вспыхивает, но тут же затихает, как спичка. — об этом я не хочу говорить. Не сейчас… Антон кусает губу, и нетрудно догадаться, что ни сейчас, ни потом этот диалог не произойдёт. Саша пожимает плечами. Хочется отвлечься, хоть ноги и дрожат, а горло снова сводит очередным спазмом. Ему хочется уйти, хотя бы ненадолго, свыкнуться с возможностью вот так спокойно пройтись по улицам. Не хочется лишний раз видеть тётю, а потому Саша молча надеется, что её нет дома. Хочется по-тихому взять свои вещи, ведь по ним Саша тоже почему-то заскучал. — Я схожу до тётки, ладно? Не надо меня сопровождать, — он сразу выставляет руки вперёд в защитном жесте, стоит Антону только дёрнуться вперёд. В защитном жесте от Антона. Видимо, если любишь, иногда приходится защищаться. — Я сейчас вернусь. Не беспокойся, Тош. И неустойчивый Собакин наконец покидает кухню. Антон остаётся один, и его руки дрожат, как при лихорадке. Антон заваривает себе крепкий чай, сыпет в него половину сахарницы — кажется, как-то так стрессует его батя. Не хватает только хлопнуть пятьдесят грамм для смелости, но Антон вспоминает тётю Ирину, её пропойное, опухшее лицо, и мысли о спиртном сразу исчезают из головы. Не хватало ещё, чтобы Саша вернулся, а тут… Антон. С опьяневшими, стеклянными глазами.

***

В квартире тётки как всегда грязно и пахнет спиртом. Саша привык к этому запаху как к периодичности дыхания, но сейчас он всё равно слабо морщится и слегка закрывает нос воротником. Не разуваясь, Саша проходит в свою комнату, хватает домашнюю футболку и пару носков, с тоской оглядывает грязные стены и нескольких тараканов в дальнем углу. Эта квартира уже давно пережила момент, когда ей необходим был капремонт, в отличие от квартиры Тоши и особенно квартиры Ромы. Теперь её проще снести вместе со всем домом и осточертевшими его обитателями. И тараканами. Они тоже заебали. Он понимает, для чего на самом деле пришёл сюда. Никакая одежда ему не нужна, зачем, если все его вещи и так уже у Антона? Грязные тряпки он поднимает по инерции, потому что боится сам себя и теперь боится излишне напрягать его, а ещё чтобы у него нашёлся повод ненадолго убежать от тяжёлой тени-Тяночкина, который то не смотрит на него вовсе, то смотрит пронзительно, прямо в лицо. Вспоминая эти глаза, Собакин копается в разваливающейся тумбочке у кровати, сдвигает все книжки, что забыл вернуть, и достаёт свёрнутый фантик из-под дешёвой конфеты. Раньше там была травка — сухая коричневая пыль, застрявшая в складках фольги, до сих пор там — а сейчас белый порошок. Саша не обещал себе бросить. Он никому ничего не обещал, разве что, маме, но тут, в грязи греха и пьяного угара, она его не увидит, а у Тяночкина не найдёт. Фантик он прячет в карман джинсов и ставит себе мысленно пометку: перепрятать. Что-то подсказывает ему, что Антон его карманы в покое не оставит. Затем Саша прошмыгнул мимо двери в тёткину комнату — оттуда слышался пьяный храп и тихая болтовня телевизора. Саша крадётся, как вор, но в следующую секунду храп прерывается, и строгое, хмурое лицо выглядывает из-за двери. — Обокрасть меня решил, крысёныш? — Да. Спизжу твои документы и продам квартиру бомжам, — Саша скалится, но внутри проседает неприятный страх. Если тётка решит его ударить, даже слабо, организм вряд ли это выдержит. Он и так еле дополз до старой квартиры. Тётка кривит губы, смотрит на вещи в Сашиных руках, мысленно сканируя и пытаясь прикинуть, как много документов можно в них унести. Не найдя ничего, за что следовало бы прописать, она возвращается в комнату. Шум телевизора возобновляется, теперь он намного громче и противнее, и Саша поскорее ретируется на лестничную клетку, щурясь от слабых лучей редкого ноябрьского солнца. Саше отчего-то всё равно слишком холодно в этом сыром подъезде, пахнущем канализацией и крысами. Саша пинает листья и комки грязи, но вскоре устаёт, и даже лёгкая ноша в виде пары вещей кажется неподъёмным грузом в ослабевших руках. Приходится немного ускориться, чтобы не успеть потерять сознание прямо на дороге. В голове мелькает глупая мысль о том, что если Саша сейчас умрёт и разложится в одной из сточных канав, Антон до конца жизни будет думать, что тот просто сбежал во второй раз. У Тоши дома тепло и уютно, и рядом с Тошей тоже было уютно… раньше. Теперь кроме неловкости, недосказанности и пары мефедроновых дорожек, между ними нет ничего. Саша заходит в подъезд вслед за каким-то угрюмым соседом, нерешительно открывает дверь в квартиру, слышит громкие шаги Антона и слабо улыбается. Антон всё равно ждёт его. Даже такого. Он не выглядит сильно довольным — Саша думает, что им обоим могло бы стать легче если бы он не вернулся. Извиниться он успел, через силу посмотреть Антону в глаза тоже, даже пощёчину от него получил, остались ли ещё незавершённые дела за его душой? Несмотря на это, он всё равно молча разувается и шагает внутрь коридора без лишнего приглашения, пытаясь сымитировать то, что между ними было раньше, как когда он приходил, здоровался с тётей Аней и садился вместе с ней за стол, обедать, пока Антон был в душе. Сейчас нет ни тёти Ани, ни прежнего Антона, потому получается из рук вон плохо, и натянутая насильно роль сползает, растекаясь лужицей осенней грязи под ногами. Теперь им нужно решать, что делать дальше, а выходит только тупо смотреть друг на друга, не в силах сказать первое слово. Антон, наверное, тоже думал, что Саша не вернётся, потому что в его глазах всё ещё стоят застывшие слёзы, заставляющие сверкать нежный зелёный цвет. Саша скучал по нему, хоть он и стал тусклым… а может, это всё вокруг него потускнело, и Антон тут не при чём. — Возьмёшь? — он неловко протягивает до сих пор зажатую в руках одежду Антону, а на лице рисуется вселенская усталость, которую, он надеется, Тяночкин поймёт не хуже своей и не станет его сегодня больше допытывать. Если не упасть прямо тут, на пол в коридоре, позволив расслабиться мышцам и рассыпаться костям, так хоть просто где-нибудь присесть. Но сначала помыться и оттереть с себя въевшийся запах краски. — Положу к остальным твоим вещам. Антон тянется к его тряпкам, пропахшим затхлостью, а он вдруг отшатывается — его вещи. Те, которые он впопыхах собирал, когда ещё думал, что сможет с концами уйти, взглянув пару раз на Антона, ищущего его на улицах. Когда не знал, чего хотел сильнее, вернуться к маме, или сделать Антону больно, больнее, чем всю жизнь делали ему, и рассчитаться наконец со всеми несправедливостями ценой чужой близости. Думать об этом, когда Антон стоит напротив, с глазами широкими и напуганными, словно Саша мог сейчас сорваться в одних носках обратно, в подъезд, на улицу, а затем и вовсе неизвестно куда, было непривычно, но удовлетворительно. Пусть боится, тогда, возможно, Саша не станет этого делать. — Ладно. Положи туда. Под подкладкой старого рюкзака припрятан крошечный хрустальный осколок. Она снимается тяжело, обязательно нужно тянуть одновременно с двух концов, чтобы равномерно отошли скобы степлера, которые Саша вогнал туда голыми руками в попытке спрятать то единственное, что осталось. Он не мог позволить себе признать, что забыл о последнем кусочке, когда сбегал ещё и от Милены, лишь бы не дать Антону увидеть себя… поэтому позволил Тяночкину копаться в его вещах. И если до тайника тот всё же добрался — он надеялся, что осколок ранил его пальцы. Те же пальцы, что касаются Саши, стоит ему наконец разомкнуть сжатые кулаки и вручить ему одежду. Они всё ещё столь же холодные, какими были там, у Ромы, но теперь хотя бы не дрожат, или Саше кажется так, потому что от прикосновения, к которому тянется поближе, дрожит он сам. — Саш, я… — ненавижу тебя. Ждал тебя. Скучал по тебе. Не отпущу тебя больше. Что бы ни хотел сказать Антон, каждый вариант хуже предыдущего, и Саша ждёт вердикт, будто приговор, потому что единственное, что он хочет услышать, это «ни в чём тебя не виню». Но Тяночкин не знает таких слов, или тех, которыми можно их заменить. Ему всегда нравилась эта простая черта, но теперь, когда все тайны и секреты о его прошлом всплыли на поверхность, хотелось, чтобы её вовсе никогда не было. Не будь этой простоты, не будь Антон таким глупым, они бы никогда не сошлись, и Саша с самого начала избежал всех этих проблем и просто вздёрнулся где-нибудь в лесочке ещё прошлым летом, с тоской на сердце по маме и такому же кудрявому, но другому. Слёзы по щекам Антона уже не струятся, их в опухших глазах не осталось попросту. Вместо этого они собрались комком в горле, как будто ему было мало. Внутри всё кричит, что это только начало, потому что Антон никогда и не верил, что наркоманы — тоже люди, и пусть сейчас, глядя на осунувшееся, незнакомое Сашкино лицо эта вера тоже даётся ему с трудом, ему всё же кажется. В отблеске тёплой лампочки на кухне ему кажется, что Саша, его Саша, всё ещё где-то там, и он обязательно вернётся, весь, а не одна его тень. А потом они снова пойдут в школу. — Не надо, Тоша, — он шепчет одними губами, потому что на слова больше нет сил. Его тело так долго оставалось в режиме «бей и беги», что время, минута за минутой, грозилось сломить его окончательно, до тех пор, пока шорох за подъездной дверью не щёлкнул тумблер обратно, заставив по инерции напрячься изнеможённые мышцы и натянуться сухожилия. — Мама пришла… Собакину хочется оттолкнуть от себя Антона на добрые метров двадцать, прыгнуть в ванную и захлопнуть за собой дверь, а затем удавиться шнуром от стиральной машинки, но план не осуществим, потому что ручка дёргается беспокойно всего пару раз перед тем, как настойчиво звенит звонок, предупреждённый едва различимым за толстым слоем металла «опять замок заклинило». Не глядя на Сашу, Антон смиренно шагает к двери, так и не выпустив чужую футболку из рук. Они оба знают, что их сейчас ждёт. — Напомни мне сказать твоему отцу, чтобы смазал дверь, это уже никуда не годится, — причитает Тяночкина старшая вместо приветствия, поставив пакеты с продуктами на пол. — А грязно почему так? Ты больной ещё ходить куда-то умудрился? Она не даёт и слова вставить сыну, который даже не пытается, и думает, что таким виноватым он выглядит потому что сбежал и не успел замести следы… ровно до тех пор, как её взгляд падает на Собакина, что так и стоит чуть поодаль, посреди коридора. Замечает тогда и незнакомую футболку, и чужую обувь в углу на коврике. — Саша? А ты что тут? Антона проведать зашёл? — её тон заметно смягчается и теперь звучит скорее сконфуженным, чем раздражённым. Антон опускает голову, пряча нахмуренные брови. — Ты не смотри, что такой бардак, я сейчас всё протру. — Здрастье, тёть Ань. Да, я тут только… — У него дома трубы полопались от холода, — вдруг цедит сквозь зубы Антон. Саше его почти не слышно, но мама стоит ближе и хмурится в ответ. Поэтому он поднимает голову и говорит громко и медленно, так, чтобы Собакин уловил каждое его слово. — Он спрашивал, сможет ли немного пожить у нас, пока дома не закончат с ремонтом. Можно? С каждым первым словом Антон глубже вгоняет гвозди в крышку его персонального гроба, а с каждым вторым — пускает новую пулю ему в висок. Он спрашивает маму осторожно, но в голосе сочится страх, злость, неприязнь и всё остальное, что он вмиг почувствовал, поняв, как сейчас легко Саше сбежать вновь. Не среагируй Антон вовремя, и он сделал бы это первым, сказав, что зашёл только спросить, как дела, а потом вышел бы за дверь, и больше не вернулся, даже таким. Особенно таким. По Сашиной спине струится холодный пот. Когда он, ошибочно решив, что избрал неверный путь, писал Антону, он и подумать не мог, что закончит вот так. Снова запертым. Вся его жизнь стала больше походить на один длинный, нескончаемый сюрреалистичный сон, от которого ему раз за разом кажется, что он уже проснулся — только чтобы обнаружить, что это новый виток в спирали, ведущей всё ниже и глубже. Но тётя Аня не знает и доли того, что у них за душой, и пропускает мимо ушей, слыша только отфильтрованную серьёзность, которой сын блещет только в совсем уж крайних ситуациях, а потому её лицо смягчается. — Конечно, Сашенька, оставайся сколько нужно, — она понимающе кивает и отмирает наконец, снимая куртку. А потом, словно вспомнив что-то, вновь смотрит на Собакина. — А мама твоя как? Не против? Саша молится, чтобы это всё поскорее закончилось. Чтобы ему не пришлось отвечать на этот вопрос, в принципе говорить, чтобы все оставили его в покое. У Ромы было по-настоящему хорошо, и неважно, что он только делал вид, что заботится, играя роль ответственного взрослого, которому не дали выбора. Ему было безразлично, и это безразличие держало на плаву, потому что на него можно было опереться без страха, что выскользнет в последний момент. Что он будет делать тут, если ноги подведут его, и он наконец рухнет, потеряв сознание? — Да. Мама не против. Спасибо, тётя Аня. Последнее, что он видит перед тем, как зрение начинает плыть, это встревоженное лицо Антона и его яркие зелёные глаза. Тяночкина отвечает что-то спокойно, значит, не заметила, как он накренился, подперев стенку плечом, едва по ней не сползая. Зато Антон теперь касается его мягче. Берёт за руку, уводит куда-то, говорит с ним. Понял, что теперь никуда он не сбежит. Саша теперь совсем не уверен, так ли против такого Антона. По крайней мере, он рядом, помогает сесть на постель, и бежать никуда больше не надо. Можно прилечь, пока он стелет на пол одеяло — для себя, и подушка сладко пахнет его шампунем для волос, а с кухни, приглушённо пробиваясь сквозь пелену, застелившую слух, доносится говор телевизора и шум закипающего чайника, словно он взаправду вдруг оказался дома. Антон садится рядом, на пол. Саша на него не смотрит, отвернувшись к стене, но руку всё равно тянет поближе. Антон неуверенно берёт, двумя ладонями, хочет согреть заледеневшие тонкие пальцы, гладит выступающие острые кости и вздувшиеся синие вены. Прикладывается к ним, считает удары сердца. Повышенное внимание от Антона странное и непривычное, но хотя бы позволяет уснуть, и в этот раз без кошмаров. Где-то на кухне осталась тарелка с недоеденным супом. Вместо спутанных кошмарных образов, во сне Саша видит самого себя. Маленького светловолосого мальчика с широкой улыбкой на лице и щербинкой между зубов. Он думает, что, когда вырастет, непременно станет кем-то большим и важным, например как его папа, или способным на всё-всё на свете, как мама. Он машет ему, Саше, издалека, высоко задирая тонкую ручку, а потом, оглянувшись через плечо, как если бы кто-то его позвал, растворяется в густой серой дымке, оставляя Сашу в одиночестве. Тогда Саше снится ничего, и в этом «ничего» он, бестелесный и бездушный, самый счастливый человек. Утром открывает глаза он нехотя. Сперва не понимая, куда его опять занесло, он прокручивает воспоминания прошедшего дня и, носом приткнувшись к углу, покрепче кутается в тяжёлое пуховое одеяло, надеясь, что его веса хватит, чтобы раздробить ему кости. Подобного не происходит, а значит нужно попытаться найти силы встать и снова посмотреть Антону в глаза, даже если никому из них это больше не нужно. Всё же, он скучал. Захотелось вдруг навестить Чушку. Антон наверняка и её на уши поднял, они с Алиной теперь далеко не чужие люди, по крайней мере, если верить словам Ромы о том, что в последний раз, когда он видел Тяночкина — он был в компании девочки, в розовом и с крашеными волосами, а она, как известно, единственный мостик между их с Чушкой секретами и всем остальным миром снаружи, который эти тайны принимать отказался. Он мог бы прийти на их обычное место, если бы только знал, какой сегодня день недели. Хотя, зная её, она могла приходить туда каждый день, даже себе не признавшись в надежде увидеть Сашу и узнать, что он до сих пор жив. На секунду он представил её покрасневшие от тоски глаза и кривую улыбку, почти-почти услышал слова, грубые, «да лучше бы ты умер» или что-то менее в стиле Саши и более в стиле Чушки, а потом она соврала бы, что приходила от скуки, либо потому что лучше уж на заброшке сгнить, чем дома стухнуть. Он мог бы прийти, но только не сегодня. Он всё ещё не знает дня недели, да и выглядит не очень. — Саша? — половица скрипит под ногами, Антон вздрагивает и поднимает голову от разделочной доски. Там ломтик колбасы и сыра, почти бутерброд, при взгляде на который у Саши громко, как намеренно, урчит в животе. Становится стыдно, ведь ел он совсем недавно, почти Антошиными руками, но того беспокоит совсем другое. — Ты как… себя чувствуешь? Атмосфера на кухне менее напряжённой не стала, но Антон хотя бы больше не злится и не говорит с ним таким тоном, что волосы на затылке дыбом встают, не заталкивает ему в глотку серьёзные разговоры и предпосылки для них. Как только Саша осторожно садится за стол, даже ставит перед его носом тарелку с наспех собранным бутербродом, а Саша реагирует так, будто это что-то новое для него. Впрочем, как бы заманчиво бутерброд не выглядел, от мысли откусить кусочек у Саши кислота подкатывает к горлу, а живот болезненно скручивает. — Нормально, — выдаёт тот сквозь зубы и только по тишине, последовавшей за его ответом, догадывается, что ждут от него честности такой, которую дать он ещё не готов. Он берёт бутерброд в руки, но в рот он не лезет, а Антон всё смотрит. Под его взглядом даже металл бы погнулся, не то что хрупкий и тонкий Саша. — Правда, нормально. Бывало и хуже. — Ты сутки проспал, Саш. Слова, повисшие в воздухе без ответа, едва ли имеют смысл. Слова и та эмоция, которую Антон в них вкладывает, вызывают головокружение, накладываясь одно на другое. Саша отмирает после секундного ступора и мотает головой, позволяя спутанным локонам упасть на лицо. Похожее было в первые дни, когда Рома только подобрал его… но тогда у него были отхода, а потом отхода после отходов, а потом пойманный ненароком бледный и отхода после него. Пальцами он продавливает вмятины на бутерброде, когда он думает о карманах джинсов, без возможности проверить их содержимое. Надеется, что свёрток, который вчера — позавчера — забрал с собой до сих пор там, а не рассыпался по всей антоновой кровати, словно крошки с корки чуть подсохшего хлеба на тарелке перед ним. Мог ли Антон сказать это в укор? Напомнить, что Саша хоть и приглашённый в своём роде, но всё же гость, который берёт слишком много, так ещё и свои проблемы тащит за собой, прочерчивая за собой доказательство вины белой дорожкой? Антон мог не заметить, но насколько он изменился — Саша не знает. Он мог не заметить, но мог почувствовать, что чужие карманы не пусты, а руки до сих пор по локоть в грязи и гнили, которыми он испачкал вымытые мамой полы и дотронулся до Антона, не единожды, запятнав и его. Взгляд мечется по комнате. По столу, потолку, заглядывает в окно, скользит по телу Антона вверх и вниз, до шеи и обратно, ища отличия от него прежнего и боясь найти в самом очевидном месте, там, где Саша уже знает, что они есть. Мешки под глазами его Тоши и белёсый волосок, завивающийся возле уха, который он разглядел в полумраке Роминой квартиры, вот доказательства его вины. Ему хотелось бы как-то оправдать себя, сказать хоть что-то, но взгляд падает вниз, а на лбу выступает холодная испарина. В его руках до сих пор ломоть хлеба и кусок ветчины. Он отрезан неровно, один край толще, от другого отделились красноватые волокнистые ошмётки. Чуть левее центра белёсые лужи жира и светлое твёрдое пятно хряща, безуспешно перемолотого в мясорубке вместе с остальными костями. В бледном сыре под куском много-много маленьких дыр, сквозь которые пузырящимися каплями пробивается жирный майонез, намазанный густыми неаккуратными шлепками и стекающий с угла сухого сероватого батона на Сашины трясущиеся пальцы. Антон лишь хотел, чтобы Саша приоткрылся ему сам, без неизбежных трагедий и чужого вмешательства. Чтобы у него был повод сказать чуть больше, чем «всё нормально». Но со стула Саша вскакивает слишком поздно, едва успев ухватиться за край стола. Его сгибает пополам, ломает и выворачивает, и даже дерево под его пальцами едва не трещит, а из недр желудка вырывается та немногая желчь, что скопилась там за прошедшие часы глубокого, полулетаргического сна, выдрав из него болезненный булькающий хрип. На глаза наворачиваются горячие слёзы и капают на пол вместе со всем остальным, а как наваждение сходит и вид отвратительного бутерброда перед глазами исчезает, становится мерзко. То ли из-за вкуса во рту, то ли из-за того, что Антон видел. Не слышал, не догадывался, рисуя в воображении уродливые картинки о том, что там происходит с Собакиным за пределами школы или в пределах квартиры Сатыбалдиева, но вне его собственной, не собирал по кусочкам картинку того, как было на самом деле. Если до этого, думает Саша, с Антоном ещё можно было проводить лекцию о вреде наркотиков, то сейчас в ней уже нет никакого смысла — он может провести такую сам. Антону тоже становится больно. За прошедшие два дня это был первый раз, когда он решился приготовить себе поесть, оправившись от тревоги. Сейчас эта тревога переросла сперва в панику, а потом и вовсе вышла за все знакомые Антону мерки и единицы измерения, оставив его, замершего, в упор смотреть на тяжело вздымающуюся Сашину спину, что всё никак не мог подняться и, казалось, вот-вот переломает себе пальцы, сжатые вокруг деревянного стола. Саша трясётся, но не плачет. Ему надо — либо дунуть, либо понюхать, либо сбежать, либо всё, сразу и много. Но Антон касается его руки, и напряжённые мышцы тут же расслабляются. Бутерброд упал рядом на пол, колбасой вниз. — Я приберусь, — Тоша говорит тихо, не глядя в лицо, а Собакин инстинктивно проталкивает свои пальцы сквозь его и цепляется ногтями за внешнюю сторону ладошки, как за последнюю спасительную соломинку. Антон сглатывает, жмурится от боли, а Саша думает, что он повзрослел, потому что не кричит и не ругает. Эту реакцию вытерпеть сложнее, чем любую ругань, поэтому Саша отпускает его и, не оглядываясь, выходит из кухни, словно провинившийся пёс, поджавший хвост. Саше взрослый Антон не нравится. Он серьёзный и хмурый, и плачет тихо, не зная, как смог в это ввязаться и почему ему в его шестнадцать приходится вытаскивать дружка-наркомана из канавы и вытирать за ним рвоту с пола своей кухни. Как будто не сам за шкирку его сюда притащил, решив, что пусть лучше умрёт у него дома, чем в холоде, голоде, или у какого-то чужого мужика. Если бы он только знал, что чувствует к Саше. Если бы только позволил себе понять, что из этих чувств настоящее, а что лишь мерещится за пеленой страха. Антон остаётся один. Его волнует это так же, как волновало, пока Саша спал. Вчера он хотя бы мог подойти поближе и послушать его дыхание, слабое, но ощутимое, а сейчас, стоило ему шагнуть за пределы кухни, всё стихло, как бы Антон не прислушивался. Не было ни шорохов, ни шагов, как будто он испарился насовсем. Остался только звон в ушах, который Антон до сих пор не слышал. Бездумно, он подбирает тряпку для посуды с раковины, отмечая где-то далеко в сознании, что её надо будет выбросить. Опускаясь на колени, Антон морщится от жжения в открывшихся царапинах, на которые не нашёл времени ни чтобы обработать, ни чтобы просто чем-то заклеить: всю ночь и всё утро он сидел рядом с Сашей, держа его за руку, а как удалось сомкнуть глаза — проспал до вечера и корил себя каждую минуту до утра, потому что мог пропустить что-то важное. Как Саша уходит, например. Когда того не было в поле зрения, поднималось давление. Или опускалось, потому что без его присутствия сердце билось медленнее и слабее. Антон не хотел думать о том, что это мог быть повод поговорить с Сашей, о нём, о них и о его записке, которая сотню раз разглаженная и бережно сложенная лежала у Тяночкина на полке под стопкой учебников, куда не стала заглядывать бы мама. Он и сам туда не заглядывал, боясь вновь встретиться лицом к лицу с той правдой, которую так долго от него скрывали. А когда она наконец оказалась у него на виду… то сразу вышла за дверь ненадолго, надеясь не позориться сильнее. И это пугало, потому что он так надеялся, что всё станет легче, но их жизни запутались и перепутались только сильнее, чем до этого. Теперь Антон тоже часть всего, что бы ни происходило, хочет он того или нет. Часть Саши, что больше не смеётся в лицо и не улыбается, не отпускает дурацкие шуточки, часть Саши, который любит его, почему-то, и даже часть того Саши, преступника, который принимает наркотики и ввязывается в проблемы из-за них. Зато он хочет знать, всё, что от него когда-либо скрывали. Что Собакин делает, когда Антон не смотрит? Опять закидывается какой-то гадостью, надеясь, что успеет до того, как Антон закончит? Или одной ногой уже свисает с подоконника, не примирившись ни с одним ужасом, произошедшим в его жизни? Решил увидеться с мамой? Решил сбежать и заглянуть к Милене, чтобы спиздить у неё ещё «вес»? Захотел вернуться к Роме и его глупой пучеглазой собаке? Все эти недомолвки душат так, что в носу начинает свербеть, а рой мыслей сам по себе срывается с уголков глаз, впитываясь в тряпку, которую Антон так и не смог выпустить из рук, раз за разом полируя уже чистый пол. Саша может делать что угодно, и хочет он того или нет, Антон будет частью этого. Больше от него ничего не скроют. Рванувшись со всей силы, Антон дёрнулся от боли и вывалился из кухни, первым делом оглядывая прихожую. Сашина обувь на месте, бережно прибранная мамой на обувную полку. Он начал сомневаться, что услышал бы, как тот уходит. Заглянул в комнату — пусто, окно закрыто. В гостиной никого, а дверь в комнату родителей не открывалась, да и делать там Саше нечего. Только постояв на месте, Антон почувствовал тянущий сквозняк, следом заметив вставшие дыбом шторы. Сердце обвалилось в желудок и тут же было сожрано кислотой. Антон не проверил балкон. Он не думал дважды, когда, поскальзываясь на ковре, одёргивал занавески, лишь знал заранее, что при необходимости прыгнет следом. За тканью штор он ждал крики мамочек с детской площадки под окнами. Слёзные просьбы вызвать скорую или ментов, громкие, отчаянные возгласы о том, что разбившемуся парню никакая скорая уже не поможет... но встретила его пара перепуганных серых глаз, забегавших по лицу Антона так, словно впервые с ним столкнулись. Горячая голова тут же остыла, сердце, рвущее грудь и горло как после марафона или пробежки под дождём после полученной смс-ки, пропустило удар, но не остановилось. Даже окно было едва приоткрыто, на проветривание, и Саша не выглядел так, будто собирался открывать его шире. Антон не смог сказать вслух, что снова подумал, что Саша умер. Обнимать его страшно. Острые рёбра под незнакомой чёрной кофтой слегка упираются в грудь, лишний раз напоминая о том, что его Сашеньке пришлось пережить, а руки Антона, обвитые вокруг его спины, запросто могли бы коснуться антоновых боков, если бы тот слегка постарался — так время отыгралось на хрупком Саше. В первый раз, два дня назад, вымещая параллельно на нём все эмоции, Антон не заметил ничего, кроме его впалых щёк, и списал со злости всё на наркотики. — У тебя никто из родителей не курит, — поделился Саша, укладывая ослабевшие руки, одну Антону на плечи, другую — на спину. Хочется спросить, но слышать ответы ни на один из своих вопросов уже нет, даже если он заранее знал их, слово в слово. Антону кажется, что всё ещё может наладиться, потому что чужие люди так не обнимают, со смирением. — А я хотел одолжить сигаретку. Последний раз Саша курил в начале средней школы, точно так же «одолжив» сигарету у папы, а потом ещё одну, для одного мальчика из прошлого, а потом ещё несколько, для всей остальной компании, взявшей его на слабо. Нарушил правила — не брать первую и последнюю, не брать, когда осталось три штуки, не брать больше двух. В тот же день папа заставил выкурить новенькую, ещё закрытую пачку, целиком, одну за одной, на глазах у мамы, и больше Саша к табаку не притрагивался, даже когда звали сопляком и девчонкой. Боялся увидеть тоскливое мамино лицо в горьком сигаретном дыме. Сейчас тоже не хотелось. Но кроме анаши и порошка, что ещё могло привести его в чувства? — Не курит. Никто не курит. Свалившаяся вдруг на Антона печаль напомнила обо всём прошедшем времени, что он провёл в мольбах всем, кто приходил на ум, вернуть ему Сашу, и ни разу он не усомнился в том, что будет рад видеть его и сохранить рядом. Кроме этого момента. Он прижимается к Саше, как к последнему спасательному кругу на Титанике, словно отпустит — и на дно пойдут они оба, и никакая боль, никакой алкоголь и чрезмерно сладкий чай не помогут избавиться от чувства потери, которое они уже не смогут пережить. Ни о чём он не мечтал сильнее, как о том, чтобы этот раз стал последним. Сохранить Сашу в памяти он надеялся вот таким, настоящим, едва-едва открытым, слабо дышащим в Антошину макушку. Останься он таким, и больно больше никому не будет. По крайней мере, так казалось Антону. Саша давно уже был на дне, откуда ни один круг и ни одни объятия его уже не вытащат. Несомненно, было бы неплохо, если бы всё в их жизни сложилось по-другому, но Саша не склонен к совсем уж откровенной лжи. Просто любит недоговаривать. Странная сцена на балконе в стиле низкосортных мелодрам оставила непривычное послевкусие у обоих. Саше показалось очень бестактным со стороны Антона думать, что он может убить себя настолько безвкусно — и что вообще на такую низость способен. Антон решил, что больше нельзя позволять себе такое устраивать. Он не девчонка и даже не Сашин возлюбленный, чтобы бросаться к нему спустя несколько минут разлуки. Да, он сделал то же самое пару дней назад, когда увидел его впервые за столько прошедших недель… и этого хватило обоим ещё на такое же расстояние. Зажмурившись, спрятав лицо в Сашином плече, Антон допускает мысль. Сейчас пусть хоть шмотки собирает и убегает снова. После всего, что произошло, у Собакина больше нет права считать Антона слабым, как будто его исчезновение снова сможет ему навредить, потому что в одних его глазах читается, как ему тут неуютно. Он видит, как тот шарахается и вздрагивает, словно его ловят с поличным каждые одну-две минуты за тем, что он просто существует, и знает, что Саша думает о нём, постоянно. Антон платит ему тем же. Из-за открытого окна веет табачным дымом — кто-то из соседей снизу вышел покурить, отравляя всех, кто повыше. Саша шумно вбирает носом воздух, добровольно становясь жертвой пассивного курения, а Антон воспринимает это как знак. Никотин от психоделиков, или что там Собакин постоянно употреблял, в его глазах не отличается ничем. Смотреть, как Сашенька травит себя, стало пыткой худшей, чем не видеть его вовсе. — Я погрею тебе ещё супа, — Антон отлипает от чужого угловатого тела, кидает мимолётный взгляд на его лицо и, встречаясь тут же с серыми глазами, опускает голову, прячась за спутанными кудрями. Саша до сих пор держит его за руку, хотя он уже стоит в дверном проёме, и Антон на эту просьбу остаться согласием ответить не может. — В носу от дыма свербит. Каждый раз, сталкиваясь с ним взглядом, он чувствует вину перед Сашей, не понимая, почему. Может, потому что начал видеть то, чего не видел до этого — как Саше больно, и понимать, что боль эта вся, до последней капли, всегда была на поверхности, на расстоянии одного вопроса. Рядом Антон больше быть не может, и рука из чужих пальцев выскользает легко. Саша приоткрывает губы, но слова его звучат уже в пустой комнате, после того, как Антон оставляет его, нырнув за плотные шторы. Будь эти слова благодарностью, он бы повторил погромче, но Антон, остановившийся у двери, ничего не слышит. В тот день, с трудом расставшись на холодном балконе, больше они не разговаривали. А на следующий, когда Антон проснулся, Саши в квартире уже не было.