Лихорадка „Смерча“

Командирский кабинет Бизона пахло старым деревом, дешёвым кофе и стрессом. Когда Ума вошла и, не дожидаясь приглашения, уселась в кресло напротив его стола, Бизон почувствовал, как всё внутри натягивается, как тетива. Он не стал ходить вокруг да около. — Выкладывай, Уманова. Кто ты? Засланная генералом крыса, чтобы доложить, как у нас тут дисциплина хромает? Или просто… его ночная забава, которой захотелось примерить военную форму? — Его голос был низким, опасным, но она лишь поправила рукав своей новой формы. — Ой, товарищ капитан— вздохнула она с преувеличенной скукой, разглядывая свои идеально начищенные берцы. — Такие старомодные варианты. Может, я просто офицер, которого прислали в ваше сонное царство, чтобы в нём не заводилась плесень? — Не отсвечивай! — Он ударил кулаком по столу, заставив вздрогнуть чашку с карандашами. — Я видел, как ты из его машины выходила. Все видели! Ты думаешь, мы слепые? Ты тут дерзишь, как будто у тебя неснимаемая броня за спиной. И эта броня — Пригов! Она медленно перевела на него взгляд. В её глазах не было ни страха, ни гнева. Было холодное, почти научное любопытство. — А что, если так и есть? — спросила она тихо. — Что вы сделаете? Пожалуетесь тому же Пригову? Скажете, что его… как вы выразились, «забава» — плохо себя ведёт? Его бесило. Бесило её спокойствие, эта наглая уверенность в своей неуязвимости. Бесило то, как она сидит — не по стойке «смирно», а развалившись, будто на свидании в баре. Бесило, что каждый её саркастический выпад задевал не только его как командира, но и его как мужчину. Он чувствовал желание встряхнуть её, заставить потерять это ледяное самообладание. — Я сделаю вот что, — прошипел он, наклоняясь через стол так близко, что видел, как расширились её зрачки. Это была первая реакция. Первая трещина. — Я перестану смотреть на тебя как на женщину в принципе. Ты станешь для меня просто проблемным активом. И с проблемными активами здесь поступают просто: ломают через колено. Не за красивые глаза Пригова, а за невыполнение приказа. За подрыв боевого духа. Ты думаешь, у него хватит времени и желания разгребать каждую мою докладную на тебя? Ты — расходный материал, Уманова. Красивый, возможно. Но расходный. На её лице на секунду промелькнуло что-то настоящее. Не злость, а что-то вроде… разочарования. Быстрее, чем он успел это осознать. — Как практично, — выдохнула она, и её голос вдруг потерял всю свою дерзость. Он стал обычным, усталым. — Значит, все пути ведут к одному. Или я крыса, или шлюха. Или тупая пай-девочка, которую нужно сломать. Никто и не подумал, что я могу быть просто… офицером. Лучше вас. Она встала, её движения были резкими. — Разбор полётов окончен? Можно идти? Или вы хотите продолжить… психологический анализ? Бизон замер. Её слова «лучше вас» прозвучали не как хвастовство, а как констатация факта. И этот внезапный срыв маски, эта усталость — были они спектаклем или правдой? — Сиди, — рявкнул он, но уже без прежней силы. Он сел обратно в кресло, тяжело выдохнув. — Ты сегодня нарушила схему. Рискнула. Но результат был. Объясни, как ты их вычислила. Она снова села, немного ссутулившись, будто бросила тяжёлый груз. — Вы все действуете по шаблонам. «Смерч» — элита, значит, шаблоны у вас отточенные, предсказуемые. Инструкторы знают ваши шаблоны. Они пошли не туда, куда логично было бы идти террористам. Они пошли туда, куда пошли бы вы, если бы были на их месте. Чтобы обойти элиту. Я просто встала на их логику, а не на вашу схему. — Тебя этому не учили в обычном училище. — Меня учили думать, а не заучивать уставы, — парировала она, и снова в голосе вернулся металл. — Или вам в «Смерче» это не требуется? Достаточно мускулов и слепого выполнения приказов? Он смотрел на неё, и ярость медленно сменялась жгучим, нездоровым интересом. Кто бы она ни была — она была умна. Опасна. И чертовски привлекательна в этой своей неуправляемой дерзости. — Выходи, — наконец сказал он, отвернувшись к окну. — Завтра… завтра будешь разрабатывать схему нового учения. Против нас. Покажешь, как бы ты нас обыграла. Сделаешь нас уязвимыми. Это приказ. Она поднялась. У выхода остановилась. — А если я вас действительно обыграю? Вы потом будете меня ломать через колено с ещё большим усердием? Бизон обернулся. Их взгляды встретились в полумраке кабинета. — Посмотрим, кто кого сломает, младший лейтенант. Дисциплина. Она усмехнулась — это была та самая, первая, наглая усмешка, — вышла и закрыла дверь. Бизон остался один. В тишине кабинета он всё ещё чувствовал её присутствие — запах чужого пороха и дерзости. Он больше не был уверен, крыса она или любовница. Он был уверен только в одном: она — мина. И он, как сапёр, почему-то совсем не хотел её обезвреживать. Ему хотелось посмотреть, как она взорвётся. И он с ужасом понимал, что готов подставить под этот взрыв себя и, возможно, весь свой «Смерч». Просто чтобы увидеть в её глазах не эту холодную насмешку, а что-то настоящее. Даже если это будет ненависть.

***

На следующее утро в кабинет Бизона вошёл генерал-майор Пригов без стука. За его спиной, бесшумно, словно тень, стояла Ума. Она была в той же безупречной форме, лицо — каменная маска, без единой эмоции. Только её глаза, холодные и оценивающие, были прикованы к Бизону, словно прицел. Бизон вскочил по стойке «смирно», чувствуя, как напряглась каждая мышца. В комнате было тихо, но тишина эта была густой, звенящей, как перед бурей. Пригов сел в кресло для посетителей, не предлагая сесть ни Бизону, ни Уме. Он молча смотрел на капитана, его взгляд был тяжёлым, как свинец. — Капитан Тарасов. Я получил ваш рапорт о взыскании и доклад о вчерашнем учении. А также, — он сделал едва заметную паузу, — устные показания старшего лейтенанта Умановой о происшествии в вашем кабинете. Оскорбления на почве пола и служебного положения. В груди у Бизона что-то ёкнуло и похолодело. Так вот как. Она не просто пожаловалась — она нанесла встречный, юридически выверенный удар. «Кукла». «Генеральская койка». Да, он это сказал. И теперь она использовала это как оружие. — Товарищ генерал, — начал Бизон, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я готов дать объяснения. Старший лейтенант Уманова систематически нарушает субординацию, демонстрирует неуставное поведение и своими действиями… — …спасла вашу группу от условных потерь, — закончил за него Пригов. Его голос был спокоен, но в нём слышалась сталь. — Её нестандартные действия, за которые вы её наказываете, принесли единственный положительный результат на том учении. Ваша же отлаженная схема, капитан, привела бы «Смерч» в подготовленную ловушку. Это факт. Его подтвердили инструкторы-«террористы». Бизон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Пригов не просто защищал её. Он ставил под сомнение его профессиональную компетентность. Прямо здесь, в его же кабинете, и при ней. — И что же это доказывает, товарищ генерал? — не удержался Бизон, и в его голосе прозвучала горькая горечь. — Что мы должны забыть все уставы и действовать по наитию? Что авторитет командира теперь ничего не значит? — Это доказывает, что слепое следование шаблону убивает, — отрезал Пригов. — А авторитет, капитан, не даётся с погонами. Его нужно постоянно доказывать. В том числе — умением признать, что твой подчинённый может быть прав, а ты — нет. Пригов медленно поднялся. Он подошёл к окну, глядя на плац. — Гауптвахта отменена. Решением вышестоящего командования, — сказал он, не оборачиваясь. — младший лейтенант Уманова остаётся в «Смерче». И с сегодняшнего дня она назначается моим специальным представителем в группе по отработке нестандартных сценариев и тактике противодействия нетривиальным угрозам. Все её предложения и замечания по тактической подготовке будут иметь для вас приоритетный характер. Ваша задача — не сломать её, а научиться использовать её способности. Вы же командир. Справляйтесь. Бизон стоял, словно парализованный. Это был не просто проигрыш. Это был разгром. Её не просто оправдали — её поставили над ним в оперативно-тактических вопросах. «Специальный представитель». Это звучало как официальное прикрытие для всё той же роли: глаза и уши Пригова. Но теперь — с разрешением вмешиваться в его командирскую работу. Пригов повернулся. Его взгляд скользнул по лицу Бизона, затем по неподвижной фигуре Умы. — Улаживайте свои личные конфликты сами. Но если они ещё хоть раз скажутся на боеготовности или будут сопровождаться нарушениями устава с любой стороны — разбираться буду лично. И последствия будут уже не административные. Всё ясно? — Так точно, — глухо ответил Бизон. — младший лейтенант Уманова, у вас есть вопросы к капитану? — спросил Пригов. Ума, наконец, пошевелилась. Она сделала один чёткий шаг вперёд и встретилась взглядом с Бизоном. В её каменных глазах не было ни торжества, ни злорадства. Был лишь холодный, безжалостный расчёт. И в этом было хуже всего. — Вопросов нет, товарищ генерал, — сказала она чётко. — Я готова приступить к исполнению обязанностей. При условии, что капитан Тарасов готов к конструктивному диалогу и исполнению приказов командования. Это была публичная пощёчина. Под маской уставной вежливости она намекала на его возможное неподчинение. Бизон почувствовал, как кровь ударила в виски. — Конструктивный диалог будет обеспечен, — сквозь зубы выдавил он. Пригов кивнул, словно всё было улажено. — Отлично. Я жду вашего совместного плана тренировок на следующую неделю к концу дня. Ума, пойдёмте. Вам нужно получить допуски. Он вышел. Ума последовала за ним, но на пороге обернулась. Она больше не смотрела на него как на противника. Она смотрела на него как на инструмент. На подчинённую единицу, с которой теперь придётся работать. И в уголке её губ дрогнуло нечто, что могло быть намёком на самую холодную, самую беспощадную улыбку. Потом она развернулась и ушла. Дверь закрылась. Бизон остался один в гробовой тишине своего кабинета. Его авторитет был публично подорван. Его противница получила официальные полномочия влиять на его работу. И весь этот огонь, вся эта яростная химия между ними, теперь была загнана в узкие, уставные рамки «конструктивного диалога». Но пламя не погасло. Оно ушло внутрь, стало тлеть, готовое вспыхнуть с новой силой от любой искры. Он проиграл раунд. Но война, он чувствовал это каждой фиброй своего существа, только начиналась. И следующую битву он проигрывать не собирался.