Лихорадка „Смерча“

Огонь, который тлел после визита Пригова, не затух. Он ушёл вглубь, стал метастазировать, отравляя каждый рабочий день. Теперь это была не открытая война, а холодная, изматывающая партизанская кампания. Ума, получившая статус «спецпредставителя», использовала свои полномочия с хирургической точностью. Она не отдавала приказы — она «вносила тактические рекомендации, одобренные вышестоящим командованием». И эти рекомендации били точно в самое больное место Бизона — в его авторитет и годами отточенные схемы. На очередном планировании операции по освобождению «заложника» на нефтяной вышке Бизон излагал свой, безупречно проработанный план: два штурмовых группы, снайперское прикрытие, отвлекающий манёвр с воды. — Капитан, позволю себе заметить, — раздался её голос, ровный и вежливый, отчего становилось только хуже. Она стояла у карты, обводя маркером участок. — При таком ветре и данном расположении противника ваша группа «Альфа» попадает в мёртвую зону обстрела снайпера на тридцать секунд. По моим данным, у условных террористов есть ПТРК старого образца. Тридцать секунд — достаточное время для выцеливания вертолётной площадки и срыва эвакуации. Я предлагаю сместить точку высадки «Альфы» сюда, через технический ярус. Риск выше, но фактор неожиданности сохраняется, а уязвимое окно сокращается до пяти секунд. Она была права. Чёрт возьми, она была снова права, и её «данные», почерпнутые бог знает откуда, были точнее, чем разведсводки его людей. Бизон молчал несколько секунд, чувствуя, как на него смотрят Кот, Физик и Мура. — Технический ярус не отражён на наших схемах, — наконец выдавил он. — Схемы устарели на два года, — парировала она, не моргнув глазом, протягивая ему планшет с актуальными чертежами. — Я запросила обновления у проектного бюро. Они пришли час назад. Он взял планшет. Его пальцы чуть не проломили стекло. Он не мог сказать «нет» — её предложение было тактически безупречно. Он не мог сорваться — Пригов ясно дал понять о последствиях. Оставалось только кивнуть, стиснув зубы. — Вносим коррективы. Группа «Альфа», перераспределяем задачи по новым схемам.

***

После совещания, в гараже, пока Ума ушла на связь с теми самыми проектными бюро, напряжение немного спало. Физик, ковыряя отверткой в прицеле, не выдержал первым. — Ну что, командир, — начал он с притворной скромностью, — как наши «конструктивные диалоги»? Уже слышали, как скрипят его зубы, когда она говорит «позволю себе заметить»? Кажется, у нас скоро будет новый магнит для дротиков — челюсть капитана. Кот, протиравший ствол, фыркнул, но не стал останавливать. Самому было любопытно. — Тише вы, — проворчал Бизон, но без настоящей злости. В этом была горечь правды. — Лучше бы по делу работали, а не языками чесали. — Да мы работаем, — подключился Кот, с деланной невинностью. — Я вот думаю… Раньше наш Бизон был как скала. А теперь ходит, будто на него сели и не слезли. И поглядывает на дверь, как школьник, когда ждёт, когда завуч с проверкой зайдёт. Только наш «завуч» — в обтягивающем камуфляже и с планом, как его же операцию улучшить. — И смотрит на него так, будто он интересный образец плесени под микроскопом, — добавил Физик, ухмыляясь. — «Позвольте пронаблюдать, как капитан Тарасов принимает неверное решение на основе устаревших данных. Фасцинирующе». — Кончай! — рявкнул Бизон, но угроза прозвучала пусто. Он и сам ловил себя на этом — на том, как его взгляд сам ищет её на полигоне, как он прислушивается к её шагам в коридоре, как каждая её фраза, даже самая деловая, заставляет его внутренне сжиматься и… ждать. Ждать того самого огня, который теперь был прикрыт ледяной броней служебной вежливости. Мура, молча слушавшая весь этот обмен, наконец подняла голову. — Вы как дети, — сказала она тихо, но так, что все замолчали. — Она вас доводит до белого каления одной интонацией, а вы над командиром потешаетесь. Перестаньте. Она не просто «завуч». Она… другая порода. И играет она в другую игру. Шутками вы её не выведите, а вот Бизону мешаете. В дверях появилась тень. Ума вернулась, держа в руках распечатки. Она остановилась на пороге, её взгляд скользнул по притихшей группе, затем остановился на Бизоне. — Капитан, от бюро пришли уточнения по вентиляционным шахтам. Нужно внести правки в маршрут группы «Браво». У вас есть время? Её голос был абсолютно нейтральным. Но в нём, в самой постановке вопроса («у вас есть время?» — будто у него, командира, может не быть времени на её правки), звучала та же бездонная, унизительная уверенность. — Есть, — коротко бросил Бизон, поднимаясь. Он чувствовал на себе взгляды Кота и Физика, полные немого, сочувствующего веселья. — Работаем в кабинете. Он прошёл мимо неё, стараясь не вдыхать её запах — смесь свежей типографской краски, холодного металла и чего-то неуловимого, личного. Она последовала за ним. Как только дверь кабинета закрылась, Физик выдохнул: — Ну всё. Пошла «работа в кабинете». Держу пари, через час наш скала выйдет оттуда с таким видом, будто его через мясорубку прокрутили. И попросит самого крепкого чаю. Без сахара. Как она. — Перестань, — сказал Кот, но улыбка не сходила с его лица. — А интересно, о чём они там на самом деле говорят? О вентиляционных шахтах? Или… — …или о том, кто кого первым сведёт с ума? — закончил Физик. — Дай срок. Скоро на учениях в полевых условиях окажутся. Без генералов и кабинетов. Вот тогда и посмотрим, во что весь этот их «огонь» выльется. В настоящий костёр или в дым без огня. В кабинете же огонь был очень даже реальным. Ума, указывая на схемы, стояла так близко, что её рукав почти касался его руки. Каждое её слово, каждое «как вы считаете, капитан?», звучало как издевательски вежливая пытка. А Бизон, глядя на её профиль, на сосредоточенные тонкие брови, чувствовал, как ненависть и какое-то неистовое, запретное влечение сплетаются в тугой, раскалённый узел где-то под рёбрами. Он проигрывал каждый день. И с каждым днём ему хотелось проигрывать всё больше. Просто чтобы видеть, как этот холодный, точный огонь в её глазах вспыхивает хоть на миг тем самым, диким, бунтарским пламенем. Даже если это пламя должно было сжечь его дотла. Их «работа в кабинете» давно перестала быть работой. Это был ритуал взаимного сожжения. Воздух между ними гудел от невысказанного, от напряжения, которое было плотнее бетонных стен. Сегодняшней точкой возгорания стал маршрут эвакуации. Карта на столе была исчерчена красным и синим маркером — их армейскими окопами. — Ваш коридор «Чарли» — это самоубийство, — её голос, обычно такой ледяной, теперь был натянут, как струна. Она тыкала пальцем в синюю линию. — Он проходит через открытую площадь. Контроль снайпера — стопроцентный. Это не тактика, это — статистика смертности. — А твой «обход через коллектор», — рычал Бизон, впиваясь взглядом в её красную линию, — это сказка для дилетантов! Ты хоть раз в жизни спускалась в такой коллектор под огнём? Там тебя не снайпер достанет — там тебя сожрут крысы, ты поскользнёшься на бог знает чём и сломаешь шею, а если там газ… — Если бы вы вместо того, чтобы зубрить уставы полувековой давности, интересовались современными городскими инфраструктурами, то знали бы, что этот коллектор построен пять лет назад, он сухой, оснащён датчиками, и по нему можно пробежать в полный рост! — она выпрямилась во весь свой невысокий рост, её глаза полыхали зелёным огнём. — Но вам проще отправить людей на верную смерть, чем признать, что ваши священные схемы могут устареть! — Мои схемы проверены кровью, Уманова! — он ударил кулаком по столу, и стакан с карандашами подпрыгнул. — А твои — красивые картинки из безопасного кабинета Пригова! Где ты проверяла свою «безупречную» логику, а? В постели, обсуждая тактику между…?! Он не успел договорить. Она рванулась вперёд так резко, что отбросила стул. Теперь она была в сантиметрах от него, её лицо исказила не просто злость, а яростное, дикое презрение. — Да, Борис! — выкрикнула она, и впервые назвала его по имени, обжигая им, как плевком. — Именно там! Там, где у тебя в голове кроме тупой солдатской силы ничего нет! Ты так и мыслишь категориями: либо шлюха, либо дура! А знаешь почему? Потому что единственная женщина, которая пускала тебя достаточно близко, чтобы что-то обсуждать, — это твоя гимнастёрка! И ты с ней до сих пор разговариваешь! Дыхание у него перехватило. Это была не просто личная атака. Это был выстрел в упор, попавший в самую незащищённую, глухую точку. Он видел, как вздрагивают её ноздри, как горели щеки. Они стояли, почти касаясь друг друга грудь к груди, их дыхание — горячее, прерывистое — смешивалось в пространстве между ними. — Ты хочешь знать, где я проверяла свою логику? — прошипела она, уже почти беззвучно. Её губы были в сантиметре от его. — На улицах, о которых ты в своих отчётах только читал. Среди людей, на которых ты смотришь только через прицел. Я не по учебникам училась видеть ловушки, я в них жила! А ты… ты просто огромная, тупая, предсказуемая мишень в камуфляже! И самое смешное, что ты боишься не того, что я окажусь права. Ты боишься, что я докажу всем этим твоим пацанам, что их грозный Бизон на самом деле просто испуганный бык, который мычит громче всех, потому что не знает другого способа защитить своё жалкое стадо от одной волчицы! Он не помнил, как его руки схватили её за плечи. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы удержать, прижать, остановить этот поток яда, который обжигал его изнутри. — Заткнись! — его голос сорвался на хрип. — Ты ничего не понимаешь! Ты играешь в солдатиков, а здесь решения стоят жизней! — А твоё решение — это трусость! — она не пыталась вырваться. Наоборот, она впилась пальцами в его предплечья, её ногти впивались даже через ткань. — Трусость изменить шаблон! Трусость признать, что я могу быть лучше! Ты готов погубить людей, лишь бы не признать, что женщина, которая сводит тебя с ума, оказалась умнее тебя на поле боя! И в этот момент что-то щёлкнуло. Не в голове. Где-то глубже. На животном уровне. Этот взгляд, полный ненависти и вызова, это пылающее лицо в сантиметре от его… Это было нестерпимо. Это было единственное, чего он жаждал. Его губы нашли её губы не в поцелуе. Это было столкновение. Битва. Укус. Взаимное поглощение яда и огня. Она не отстранилась. Она ответила с той же свирепой силой, вцепившись в его волосы, втягивая его в эту бурю. Стол дрогнул, карты посыпались на пол. Всё было забыто: звания, Пригов, уставы, операции. Осталось только это — бешеная, разрушительная, давно назревшая разрядка. Он поднял её, посадил на край стола, сметая на пол остатки канцелярского хаоса. Их форма, символ всего, что их разделяло, теперь была лишь неудобной преградой. Дыхание, ругательства, хриплые стоны — всё смешалось в едином гуле. Она царапала ему спину через камуфляж, он прикусил её губу, чувствуя солоноватый вкус. В этом не было нежности. Не было даже страсти в обычном смысле. Это было уничтожение. Попытка физически стереть друг друга в порошок, чтобы от этого огня не осталось ничего. Когда наступила тишина, она была оглушительной. Они стояли, прислонившись к столу и стене, тяжело дыша. Камуфляж был в беспорядке, волосы выбились из её безупречного хвоста. На губе у неё проступила капелька крови. Бизон смотрел на неё, и в его голове царила пустота. Весь пар вырвался наружу. Остался только пепел и странная, ледяная ясность. Она первой пришла в себя. Медленно, с достоинством, которого она не теряла даже сейчас, она поправила куртку, провела рукой по волосам. Её взгляд был пустым и усталым. — Так, — выдохнула она хрипло. — Коллектор. Обсуждаем? Он опустил голову, горько усмехнувшись. Да. Обсуждаем. Всё возвращалось на круги своя. Только теперь между ними лежала не просто пропасть непонимания. Теперь они оба знали, какое дно у этой пропасти. И знали, что в следующий раз падение будет ещё страшнее. — Обсуждаем, — глухо согласился он, поднимая с пола смятую карту. Их пальцы снова случайно встретились на бумаге. Оба дёрнулись, но не отдернули рук. Война продолжалась. Но правила, только что написанные кровью и огнём, изменились навсегда.