Цикличность

      Билл был для него больше, чем просто музой. Они встретились случайно. Он сидел в парке, желтый, в свете солнца и вовсе золотой. Его лицо казалось таким спокойным и правильным. Он жмурился. Один глаз желтый, накрашенный тушью, второй, как Форд подумал сначала, слепой. Чуть позже выяснилось, что это не бельмо, а протез — матовая стекляшка на месте отсутствующего глазного яблока.       Билл был идеальным тогда — на деле оказался отвратительным, склочным, вредным. С его лица не сходила ядовитая широкая улыбка. Форд пробовал растянуть губы так же — у него онемели щеки.       Билл был красивой оболочкой — он это знал и этим пользовался. Билл был красивым для людей, а сам любил уродство и уродовал при первой возможности. Билл любил шрамы и швы, любил лезвия, любил кровь и золото. Он резал себя — свои тонкие руки. Это казалось ему забавным и приятным. Тянул Форду бритву — Форд кривился.       Семь лет назад отец выгнал его из дома. Сын-модельер? Какая мода с его-то мозгами? Шитье и кройка — разве для этого его старательно воспитывали? Он хотел поступить в институт аномалий, но в последнюю неделю забрал документы. Но сейчас он — кутюрье — задает стиль и ритм нынешним модным домам. Билл для него — любовник и живой манекен; бессонные ночи, скандалы, изорванные пиджаки, сорванные выставки, громкие заголовки журналов.       Безликие модели не ровня ему, его вдохновенью. Форд своими аномальными шестопалыми руками создавал головокружительные образы, лучшие из которых обязательно примерялись на Билла.       Для него он шил костюмы с длинными рукавами — попытка скрыть обилие тонких шрамов на руках. Ломал пропорции костюма — широкие плечи и бедра, бессовестно узкая талия. Фигура не песочные часы, а два равнобедренных треугольника. Высокие воротники и, обязательно, бабочка. Билл обожал бабочки. Перчатки на его длинных пальцах, браслеты на запястьях.       Форд уверен — правильно выбранное лицо модельного дома обеспечило ему половину славы. Лицо харизматичное, слишком симметричное, будто мертвое, с неестественной застывшей улыбкой и наклеенными ресницами. Билл ненавидел накладные ресницы.       Их встреча, случайная, как думал он несколько лет, была продуманной и спланированной. Никакой выгоды. Билл веселился, трепал нервы Форду и остальным. Он вел себя эгоистично и поступками своими показывал, что он тут главный, ведь он носит одежду, вышагивает по подиуму в этих отвратительных каблуках, ломает ноги и светит мордашкой.       Он всегда жаловался.       Он всегда кричал.       Он рвал большую часть предложенных ему образов.       Форд стоит перед ним на коленях. Все тело, такое непослушное и чужое, затекло. Билл вздохнул. Работа живым манекеном нравилась ему меньше всего. Куда интереснее погружать мир в безумие и хаос. Но сейчас к его телу, к подложке, английскими булавками прикалывают ткань. Форд молча, весьма усидчиво, создает образ. Без зарисовок и эскизов, наживую, булавками по ткани и коже.       Иногда больно — Шифр тянет губы в улыбке. Больно — значит живой — напоминает он себе. Укол булавки меньшее, что он переносил за эту тягучую вечность.       Пальцы Форда двигаются быстро. Шесть, а не пять, они приковывают внимание. Образ, что создает он, понятен только ему. Черный костюм, россыпь пятен, похожих на глаза. Имитация колючей проволоки на суставах и шее. В этом костюме не выйти на улицу, не заявиться на светский прием. Это для одного показа, чтобы потрясти публику. А лицо он покрасит ему в нездоровый готический белый. Губы накрасит черным, нарочно нарисует тоньше, но шире, чтобы и без того широкая улыбка казалась страшной, остервенелой. Глаза изобразит больше, изломает анатомию.       Билл — его полотно, которое он каждый раз портит своими провокационными образами. Но вся та чернь, созданная с помощью ткани и макияжа, не способна передать истинный мерзкий образ Шифра, который тот никому никогда не покажет, даже Форду в кошмарах.       А пока ему весело. Просто весело.       Никакой выгоды, одна только суета.       Закончил, поднялся с колен, отошел на шаг. Билл ухмыльнулся. Форд осмотрел его щепетильно, с примесью гордости и восхищения. Все то, что он сделал, — Билл оторвал с треском под его пристальным взглядом.       Своенравная модель, которой не понравился костюм.       Чуть позже Биллу надоест играть. На показе мод он, одетый в кроваво-золотой, устроит дебош и поножовщину. Семнадцать жизней унесет сам — обладая нечеловеческой силой, нанесет столько ножевых, что раненных не успеют спасти. Форда посчитают идейным вдохновителем произошедшего, повесят на него еще несколько дел, не связанных с бойней, и поведут под суд.       Его хватит инсульт.       Модельный дом развалится быстрее, чем создавался.