Цикличность

      Белый халат нараспашку и стетофонендоскоп, свисающий с плеч. Тонкие руки, обтянутые латексом черных перчаток. Волосы, небрежно убранные под простую светлую шапочку. Маска, спущенная на подбородок, и кривая улыбка, ядовитая, больная. Он — не врач, ведь не давал клятвы Гиппократа. Он вредил, заражал, убивал, истязал. Он вонзал иглы недостаточно глубоко, не доходил до мышцы, после инъекций оставлял инфильтраты. Он специально прокалывал вены, разливал гематомы.       Он — дрянь — и халат его испачкан кровью. И именно в нем когда-то Форд увидел нечто большее, чем просто лаборанта.

***

      Форд был хирургом. Совмещал обучение и практику в гнойной хирургии. Умудрялся лечить тяжелые пролежни за пару недель, ставить на ноги безнадежных пациентов. Форд знал — это — не предел его возможностей. Он грезил мечтами найти нечто такое, что помогало бы регенерировать ткани, отращивать потерянные конечности, восстанавливать изношенные органы. Что-то — таблетка от всех болезней, включая смерть. Что-то, клетки чего будут размножаться так же быстро, как раковые, не будут стареть и при этом останутся здоровыми.       Профпереподготовка, очередное высшее, защита докторской — Форд обрек себя на вечное обучение в попытке изучить человека от и до. Кто-то сказал ему, что регенерация — то же своего рода аномалия — и Форд, аномальный от рождения, посвятил свою жизнь изучению этого феномена.       Менял институты, как перчатки. Вдохновлял речами. Почти не спал — гениям достаточно и трех часов сна — в этом он был твердо убежден. В какой-то момент ему самому пришлось возглавить трудный тернистый проект, цель которого — создать нечто, что исцелит от всего, даже старения.       Форд бился над этим годами, в какой-то момент зайдя в тупик. Каким же было его удивление, когда мальчишка в идеально выглаженном халате, с кривой улыбкой и немного стеклянным взглядом, подсказал ему решение.       Форд тянул к нему руки. Казалось, в безумной голове содержатся все интересующие его ответы. И пока остальные сторонились его — Форд был до неприличия близко. Казалось, они знакомы. Билл предугадывал жесты, продолжал фразы, подражал его интересам. Иногда Билл смотрел так грустно, но молчал, а когда говорил, то Пайнс не сразу понимал его, ведь Шифр изъяснялся витиевато.       Молчал о своем возрасте и образовании, занимал скромную должность лаборанта. Он умел все, в нем сочеталась хирургия и терапия, педиатрия и сестринское дело…

Иммунология…

Профилактика…

Генетика…

Патология…

      Откуда в его голове столько познаний? Форд не знал. Идея положить его на стол и первым делом залезть в голову была манящей, но невыполнимой.       Билл стал его советником. Встал за спиной серым кардиналом. Лаборатория, что пряталась под метрами земли и обеспечивалась государством, росла; опыты, воспроизводимые в ней, делались бесчеловечнее. С годами Форд увлекся. Вскрытие наживую теперь казалось безболезненным, а сожжение заживо представлялось единственным логичным решением. И он, когда-то такой чистый, живой и искренний, сожрал себя медицинским холодом и любопытством.       Билл потакал. Возлагал ладони на плечи, нашептывал мерзость на ухо. Билл был больше, чем просто лаборантом. Он не был заинтересован в изучении и создании чего-то, что Форд так упорно искал годами, но был заинтересован в благополучии самого Пайнса, оттого вновь и вновь становился ведущим его опытов.       Он — не врач, хотя голова его содержит обилие медицинских статей. Он режет по-живому. Он вводит яд под кожу, душит до прекращения сопротивления, ломает физически и морально.       Билл сумел создать то, чем Форд жил десятками лет. Сыворотка, открытая им, стимулировала клетки, меняла их генотип, благодаря чему они изменяли свою структуру. То были не люди. Твари. Кожа их — корка; вместо крови по гниющим венам текло подобие лимфы. Мозг отмирал, сердце билось в два раза медленнее, мышцы гипертрофировались, кости каменели. Конечности отрастали, органы восстанавливалось, но люди переставали быть людьми. Проект Necro-13 регенерировал все, даже мертвых.       Форд открыл глаза — он создал зомби, а не лекарство. Билл ухмылялся за его спиной. На плечах небрежно висел белый выглаженный халат, из-под ткани которого проглядывал черный костюм в желтую косую полоску. Билл был угловат и тонок. Совсем не постарел за годы, проведенные под землей, в лаборатории. С годами его улыбка тянулась только шире. Он знал, чем закончится проект, и это его ужасно веселило.       Чувство полного контроля ситуации, власть, неизменность сценария. Билл щурил глаза — один слепой, другой ярко желтый, щепетильно накрашенный тушью.       Форд схватился за голову — их не убить. Они голодны; выше человека, сильнее, быстрее. Они слепы — иммунная система убивает глаза, считая их антигеном — но их слух лучше, чем у собаки. Их не берет ни пуля, ни кислота.       И если они… выберутся из-под земли… человечество не сумеет спастись.       — Нам нужно изобрести антидот… — шептал Форд. Чернь, созданная им, передавалась при контакте с кровью и иными жидкостями. Пайнс трепетал — боялся, что начнется заражение.       — Некроз не вылечить, — Билл улыбался. Когда-то он подсказывал, но сейчас лишь смеялся.       — Фиброз тоже, — его губы тянулись слишком широко. Форда это пугало.       — Тогда нам нужно найти способ от них избавиться, — сотни подопытных лишились разума и привычного облика, остались заточенными в стенах его холодной подземной лаборатории.       — Они бессмертны, — Билл глядел в упор. Высокий, желтый, страшно молодой. Форд больше не верил ему, но надеялся, что в его голове по-прежнему содержатся ответы на все вопросы.       — Ты ведь так этого хотел? Хотел изобрести что-то, что будет регенерироваться вечно…       Билл выбрал для него самый жесткий конец из возможных. Его руки — золотые, немолодые, но умелые — он сломал, потащил за собой. Самым дорогим, что есть у хирурга, — руками — Форд отбивался от твари кровоточащей, голодной, зараженной. От твари, что рвала его заживо, не оставляя надежды на выживание.       Шифр решил, что зомбиаппокалипсис в жизни будет интереснее, чем в кино. Выбравшимся мертвецам хватило сорока дней, чтобы выжрать большую часть мира.       Следил за безумием внимательно. Белый халат поверх черно-желтого костюма. Совершенен в несовершенной человеческой форме. Думает.       Есть ли счастливый сценарий для них двоих?