Цикличность

      За окном стемнело — должен был закончить в четыре часа дня, но вот уже восемь, а он все корпит над столом. Доделать все и со спокойной душой удалиться. Форд терпеть не может незаконченные дела.       Талию сдавливает уверенно затянутый пояс грязного клеенчатого фартука, надетого поверх одноразового синего халата. Руки обтянуты неудобными резиновыми перчатками до локтя — шестой палец он совмещает с пятым, но даже такой хваткой умудряется крепко держать скальпель. Маска тянет, уши от нее болят. Шестое тело, последнее на сегодня. Мальчишка — в документах красуется цифра двадцать семь, но он выглядит моложе — нездорово худой, трупно-бело-синий, с покатыми плечами.       Лезвие скальпеля скользит по коже — на два сантиметра отступая от подбородка, по шее, вниз через грудину к мечевидному отростку, по торсу, обходя пупок и до лобка. Разрез изящный, неглубокий. Проходится по нему еще раз с большим нажимом, рассекая ткани, оголяя грудину. Под грубым полотном ножовки с хрустом ломаются закостенелые ребра. Кровь струится темным холодом по коже, разводами стекает на поверхность стола.       Отсекает органы, по локоть забирается внутрь, сдавливает и изымает. Выволакивает кроваво-красное месиво, тянет его по телу и оставляет меж тонких ног. Хлюпает и капает — дождь за окном тоже капает вот уже целый день. Принимается изучать органы. Нарезает легкие широкими, примерно по сантиметру, ломтями, осматривая срез. Здоровые и розовые. Они не приковывают его внимания. Миокард гипертрофирован — страдал от гипертонии второй степени. Ах! ему разбили душу — струны сердца, сухожильные хорды — разорваны. Разрезает, изучает старательнее. Ничего интересного. Выворачивает желудок — пустой; рисунок не изменен, не поражен язвами. Печень здорова. Желчный пузырь не содержит камней. На ребрах кривым рисунком цветет туберкулез. По крайней мере Форду кажется, что это туберкулез. Думается ему, что масочку можно было бы сменить на респиратор.       Биопсию он отдаст на посев, осколки костей подвергнет экспертизере. Посмертный диагноз должен быть точным и неумолимым.

А пока он ломает кости.

      Ключицы поражены. Позвоночник немного искривлен в грудном отделе и, конечно, изъеден болезнью. Остальные кости целы, но так хрупки, деминерализованы.       Сдавливает руки и ноги трупа, словно выжимает. Темная кровь хлещет по сосудам внутрь полого тела, и потом ее черпаком он выливает в слив стола. Изрезанные органы комом кидает внутрь, зашивает обратно.       Лицо парня спокойное, молодое и бледное, с выраженной носогубкой от, наверное, частой и широкой улыбки. И все же это лицо придется изуродовать, чтобы залезть в голову. Форд режет, как ему вздумается, не стараясь спрятать разрез — мальчишку будут хоронить в закрытом гробу, ему так сказали. Ломает череп, прилагает неимоверные усилия.       Ни мозга, ни крови — пустота. Череп полый и сухой. Форд хмурится. Не может человек жить без мозга. Не может жить двадцать семь лет. Не может…

Где?

      Он лезет пальцами, щупая основание черепа, будто сомневаясь. Но нет, это не злая шутка — мозга здесь никогда не было.       — Что-то ищите? — его голос хриплый и звонкий одновременно. Форд дергается в приступе удивления. Мальчишка на столе — вскрытый, изуродованный огромным швом посередине своего худого тела — смотрит на него, растягивая губы в улыбке.       На своей практике Форд видел много: трупы хрипели и стонали — газы гниения выходили, мышцы расслаблялись; трупы открывали глаза — приходилось класть монетки на бледные веки; трупы дергали конечностями — не обращал внимания, но тело прижимал к столу сильнее.       А тут… внятная речь, улыбка. Отсутствие мозга, но признаки разума.       Оно хлопает глазами, тянется по его столу.       — Это просто кошмар? — Пайнс бубнит себе под нос и тянет скальп обратно, чтобы зашить. Иного объяснения происходящей ситуации он не находит.       — Кошмар — это переработка в четыре часа, отсутствие завтрака, горький кофе на обед и запах формалина, въевшийся в кожу. А я не кошмар. Я муза, — мальчишка мяучит, неизменно улыбаясь. Раскидывает бледные руки с четко прослеживаемой гниющей венозной сетью в стороны.       Не враждебен и, тем не менее, аномален. Не могут люди жить без мозга и без сердца.       Пялится в потолок, в яркие потрескивающие лампы, затем переводит взгляд широко открытых глаз — одного слепого, второго неестественно желтого — на хмурое лицо Форда.       — А не боишься ли ты без перчаток пальцами, убитыми экземой, залезать в череп давно умершего? Смешной ты. Смешной и все такой же самоуверенный, Форди…       У Форда трясутся руки. Смотрит на кисти недоверчиво. Обычно надевал по две пары перчаток — сейчас ни одной. Руки в крови. По локоть. По локоть в нем.       Он надевал, он помнит! Но их нет… Кровь капает на фартук.       Форд мечется по секционной, несется к раковине и под струями воды смывает кровь с рук. Пальцы, потресканные экземой, жгутся. Ах, а если трупный яд попадет в кровь?..       Помнит об этом, льет спирт на раны. Тело на столе следит за ним внимательно, молчит и улыбается.       Тело тянет ему холодную руку, как бы утешая. Форд сторонится, сжимается, срывает фартук и спешит покинуть секционную.       Сон или ведение. Возможно, чья-то злая шутка… Он не знает, но видеть это больше не хочет. Не кричит, не плачет. Не верит в действительность происходящего.

***

      Никакого мальчишки двадцати семи лет с предположением на туберкулез к ним не поступало — Пайнс не нашел документов. Заглянул в каждый холодильник — похожего тела не было. Руки жглись — списывал на обострение профессиональной экземы. Трещины опухали — мазал руки гидрофильным кремом и надевал перчатки. Начало тошнить — постарался наладить питание. Закружилась голова — выпил еще одну кружку кофе; поспать ему, увы, не дано. Сковали судороги — может, от холода? Первый обморок — побежал ко врачу с подозрением на отравление трупным ядом.       Его рвало, он терпел. Его прокапали. Выдохнул, ушел из судебного бюро, вернулся в гнойную хирургию.       Во время планового медосмотра флюорографию ему делал удивительно знакомый мальчишка, желтоглазый, улыбчивый. На снимке следы запущенного туберкулеза. Губчатые кости — ребра, грудина, ключицы — изъедены. Руки болят — в кровь попал не нейрин, образующийся в ходе разложения тела, а палочка Коха.