Перфоратор

Снег падал. Он падал уже третий час подряд — крупный, тяжёлый, влажный, залепляющий окна, крыши, фонарные столбы. Ветер гнал его по шоссе, вздымая белые вихри, которые кружились над асфальтом и тут же оседали, заметая следы ушедших машин. Небо было низким, серым, без единого просвета — таким, каким оно бывает только в феврале, когда зима уже устала, но сдаваться не собирается. Снежинки бились в лобовое стекло, таяли на долю секунды, превращаясь в маленькие капли, и тут же замерзали снова, образуя тонкую ледяную корку. Дворники работали на пределе, то и дело смахивая белую массу, но она возвращалась, налипала, утяжеляла каждое движение. Буран разыгрался не на шутку. Он выл в проводах, завывал за обочиной, швырял пригоршни снега в проезжающие машины. Дорога превратилась в полосу препятствий — то тут, то там виднелись сугробы, перемёты, участки гололёда, на которых колёса проскальзывали, заставляя сердце биться быстрее. Водители ехали медленно, осторожно, держа дистанцию, и даже самые отчаянные не рисковали обгонять. Свет фар выхватывал из темноты только стену падающего снега — бесконечную, однообразную, гипнотизирующую. Казалось, что весь мир сузился до этой дороги, до этого снега, до этой машины, которая упрямо ползла вперёд, разрезая белую пелену. И вот тогда — резко, почти внезапно — машина вынырнула из снежной мглы на более чистый участок шоссе. Чёрный универсал, не новый, но ухоженный, с наклейкой "ребёнок в машине" на заднем стекле. Он шёл ровно, уверенно, чуть быстрее остальных — водитель явно привык к зимним дорогам и не боялся ни снега, ни ветра, ни темноты. Фары освещали путь на сотню метров вперёд, дворники работали ритмично, мотор урчал ровно, без перебоев. На заднем сиденье, пристёгнутая ремнём безопасности, сидела маленькая девочка. Ей было почти семь — через несколько дней исполнится ровно семь, — и она смотрела в окно. Не на снег — на свою жизнь. На то, что осталось позади, и на то, что ждало впереди. Всё, что она знала, оставалось там, за этой снежной пеленой. Дом. Двор. Качели. Старая яблоня, на которую она лазила каждое лето. Речка, где они с папой ловили пескарей. Друзья — те, с кем она бегала наперегонки, играла в прятки, делилась секретами. Бабушка, которая всегда пекла пироги с яблоками и гладила по голове шершавой, но тёплой ладонью. Всё это оставалось там. А здесь, впереди, был новый город. Новая школа. Новая квартира. Новая жизнь. Мама говорила, что это к лучшему. Что в городе больше возможностей, что она сможет ходить в хорошие кружки, что там лучшее образование, что ей будет легче поступить. Мама говорила много правильных, разумных слов, но Дина — а это была она, хотя пока не знала, что читатель это поймёт чуть позже — слышала за ними другое. Она слышала усталость. Она слышала, что мама тоже боится. Что мама тоже не знает, правильно ли они поступают. Но отступать уже поздно. — Дина? — голос матери раздался с переднего сиденья, мягкий, чуть усталый, с нотками беспокойства. — М? — Дина повернула голову, отрываясь от окна. На лице матери был тот самый вопрос, который она задавала уже несколько раз за последние дни. Вопрос, на который Дина не знала, как отвечать. — Как планируешь праздновать день рождения в семь лет? — мама улыбнулась в зеркало заднего вида, но улыбка вышла вымученной, тревожной. Дина задумалась. Семь лет. Целая вечность. Раньше она мечтала о большом празднике — с тортом, шарами, приглашёнными друзьями и кучей подарков. Теперь же... она не знала, кого звать. В новом городе у неё пока не было друзей. — Пока не знаю, — честно ответила она. — Наверное, заведу много друзей. В её голосе прозвучала такая решимость, что мама чуть рассмеялась, хотя на душе у неё было тяжело. — Про учёбу только не забывай, — сказала она привычно, и это "только" было таким знакомым, таким родным, что Дине на секунду показалось, что они всё ещё там, в старом доме, за старым деревянным столом, и папа вот-вот войдёт с чаем. — Хорошо, — ответила Дина и снова отвернулась к окну. Снег продолжал падать. Он падал и падал, укутывая дорогу, поля, деревья, все следы, все дороги назад. Дина смотрела на него и думала о том, что жизнь никогда не будет прежней. Что впереди — неизвестность, и это пугало, но и манило одновременно. Ведь неизвестность — это возможность начать всё заново. Стать той, кем всегда хотела быть. Забыть то, что хотелось забыть. И запомнить то, что нельзя терять. Она заснула под мерный звук дворников, под тихое урчание мотора, под завывание ветра за окном. Ей снился старый дом, папины руки, пироги с яблоками. Ей снилось лето, речка, пескари, прыжки в воду с мостков. Ей снились друзья — те, с кем она бегала наперегонки, и те, кого ещё не встретила. Ей снилось будущее — большое, светлое, полное возможностей. И когда она проснулась, снег всё ещё падал.

___

Дина резко открыла глаза. Потолок. Свой, знакомый, с трещиной в углу, которую она заклеила наклейкой с динозавром. Комната. Своя, уютная, с плакатами на стенах, с компьютером на столе, с разбросанными повсюду подушками. Реальность вернулась рывком, как удар током — резко, болезненно, отрезвляюще. Она не выспалась. Это было очевидно с первой секунды — голова тяжёлая, веки слипаются, тело ватное, как будто его набили ватой вместо мышц. Дина застонала, перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Сколько она провела в Технолайке? Четыре часа? Шесть? Восемь? Она потеряла счёт времени, как всегда, когда погружалась в "нигде". Час там мог растянуться в вечность, а вечность — сжаться в минуту. Дина вздохнула и перевернулась на спину, уставившись в потолок. Мысли ползли медленно, лениво, как улитки после дождя. Слишком долго. Слишком много времени она проводит там, в виртуальности, в этом хаосе среди кода и багов. Сначала это было просто любопытство — найти место, где её не достанут, где можно спрятаться от школы, от одноклассников, от маминых ожиданий, где можно разобраться, чем это всё так цепляет подростков. Потом — необходимость. Способ выжить, когда реальность давила слишком сильно. Теперь... теперь это становилось зависимостью. Дина поморщилась. Зависимость. Слово-то какое противное. Именно против него она боролась все эти годы — против того, чтобы что-то или кто-то управлял её жизнью. А теперь сама попала в ту же ловушку. Только не сигареты, не алкоголь, не игры на деньги, а Технолайк. Место, где она могла быть собой. Место, где она была Анонимусом_36, а не Диной — тихой отличницей, над которой смеются одноклассники. Место, где у неё были крылья и хвост, и где её боялись, уважали, слушали. Но цена... Цена была высока. Она просыпалась уставшей. Уроки делала на автомате. Ела без аппетита. Даже тайский бокс — её единственная отдушина в реальном мире — перестал приносить удовольствие. Потому что всё время, все мысли были там. Среди зелёного кода и дрейфующих обломков. Среди файлов и брешей. Среди... него.

Бан.

Дина снова перевернулась, теперь на живот, и уткнулась лицом в подушку. Дружба с нейросетью. С Идолом. С программой, которую могут стереть в любой момент, как ненужный файл. Что в этом было правильного? Что в этом было здорового? Она — человек. Он — искусственный интеллект. У них нет будущего. У них нет ничего, кроме этих случайных встреч в "нигде", кроме этих игр в баскетбол, кроме этих разговоров, после которых она чувствовала себя... живой. Но ведь и это ненастоящее. Всё ненастоящее. Его эмоции — симуляция. Его страхи — запрограммированы. Его дружба — просто ответ на её действия, цепочка алгоритмов, не более.. Дина села на кровати, провела рукой по волосам и посмотрела на компьютер. Он стоял на столе, чёрный, блестящий, с мигающей кнопкой питания. Стоило просто протянуть руку, нажать, надеть гарнитуру — и она снова там. Снова в "нигде". Снова с Баном. Она медленно повернула голову к окну. За окном было серо, как в том сне. Снег уже не падал, но на подоконнике лежали остатки вчерашней метели — белые, рыхлые, холодные. Дина смотрела на них и думала о том, что сегодня выходные. Мама уехала куда-то по делам — её никогда не бывает по выходным, работа, встречи, вечная гонка за деньгами. Дом пуст. Она предоставлена сама себе. Можно было бы сделать уроки. Можно было бы почитать. Можно было бы пойти на тренировку — в зал, где пахнет потом и кожей, где тренер орёт на новеньких, а старшие ребята отжимаются на брусьях. Можно было бы... но мысли уже были там. Дина вздохнула. При мысли о том, как там Бан, и что его нельзя оставлять одного — а то набедакурит, обязательно набедакурит, — она резко встала с кровати. Ноги чуть подкосились от резкого движения, но она устояла, потянулась, разминая затёкшие мышцы. Шея хрустнула, спина щёлкнула, пальцы разжались и сжались в кулаки. Хорошо. Можно двигаться. Она подошла к компьютеру, натянула гарнитуру — привычно, быстро, как делала уже сотни раз. Наушники легли на уши, микрофон подстроился под голос, на глаза опустилась ядовито-жёлтая пелена голограммы.

Мир вокруг исчез.

Она оказалась в "нигде". В знакомом хаосе из зелёного кода, дрейфующих обломков и бесконечной тишины. Здесь пахло озоном и статикой, здесь время текло иначе, здесь она была читером, нарушителем, лучшим игроком в баскетбол на этой стороне реальности. Дина огляделась. Платформа, на которой она стояла, была пуста. Бан где-то рядом — она чувствовала это. Его присутствие оставляло след в этом хаосе, как рябь на воде. — Бан! — крикнула она, и голос, искажённый маской, разнёсся по пустоте. — Эй, железный! Я вернул...ся! И пошла вперёд, перепрыгивая с обломка на обломок, огибая урны и груды файлов, туда, где мерцание зелёного кода становилось ярче, гуще, живее. Туда, где её ждали.

Её ждали?